Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Утро приходит в домик громкими звуками ударов и приглушенными криками. Открыв глаза, Женя не сразу понимает, что происходит: она лежит на полу, завернутая по уши в одеяло, Марина обнимает ее сзади руками и ногами, утыкается носом в основание шеи, судя по ровному дыханию — спит, не обращая внимания на шум.       Осторожно, чтобы не разбудить, Женя неловко выбирается из ее объятий, встает на ноги, растягивается, раскинув руки в стороны. А звуки за дверью тем временем обретают чуть более связные мотивы:       «...мать…часов… группа...работать...»       Обведя взглядом комнату, Женя замечает свисающие с ручки кресла джинсы, натягивает их на голые ноги, следом отыскивает за кроватью майку, и идет открывать. Стоит ей распахнуть дверь, как в лицо ударяет полностью оформленная гневная фраза:       — Капитан, твою мать! Одиннадцать часов! Съемочная группа готова с семи утра! Ты вообще собираешься работать?       — Как одиннадцать? — удивленно переспрашивает Женя взбешенного Сергея. — Я же ставила будильник.       И тут же понимает: нет, не ставила. Собиралась, планировала, но так и не нашла в себе сил оторваться от горячего тела, от жарких поцелуев, от выворачивающих душу наизнанку признаний.       — Серега, прости, дай мне десять минут одеться. Я проспала.       — Я понял, что ты проспала! Иди одевайся, твою мать, и поставь мобильник заряжаться, или включи его что ли, все утро пытаемся до тебя дозвониться!       Она собирается за рекордное время. Чертыхается сквозь зубы, отыскивая среди разбросанных по полу вещей нужные, кое-как натягивает на себя штаны, куртку, ботинки, выкатывается на улицу и бежит к склону, думая о том, что полжизни сейчас отдала бы за кофе и сигарету.       У подъемников группа людей: стоят полукругом, смеются, что-то обсуждая, вкусно выдыхают дым между обветренных губ. Среди них Макс и Леся, Сергея не видно, и Женя несказанно этому рада.       — Смотри-ка, кто проснулся, — добродушно усмехается Макс. — Ну что, мальчики и девочки, давайте работать?       Из-за спины появляется режиссер: опухший, красный, и, похоже, не проспавший и часа прошедшей ночью.       — Наконец-то, — цедит он сквозь зубы, обдавая собравшихся цепким запахом перегара. — По прогнозу к обеду снег обещают, если не успеем отснять прыжки, придется весь график менять.       Женя смотрит наверх. Трамплин уже установили, он так и манит к себе — идеально ровный, разделяющий склон на две половины.       — Как делаем? — спрашивает она у Макса.       — Обычный грэб, потом двойной, и если успеем, тогда флэт спин.       Режиссер фыркает.       — Никаких «если успеем», — заявляет сердито. — Давайте тогда со спина и начнем, это самая зрелищная часть.       Он поворачивается влево:       — Хватит курить, уродцы, все за работу, бегом! Упустим световой день, хрен вам тогда, а не премия за новогодний выезд. А вы чего встали? Скидывайте куртки и наверх, к стартовым точкам, там все давно размечено.       Последнее, очевидно, относится к Максу и Жене, и те переглядываются удивленно.       — Скидывайте куртки? — вместо них делает шаг вперед Леся. — Это что еще за новости?       Режиссер отмахивается от нее, как от назойливого комара.       — Все вопросы к клиенту, я в ночи отправил им по электронной почте несколько фотографий из отснятого материала, и они хотят их полуголыми.       Из Лесиного горла вместе с облачком пара вырывается быстрое «ох, мамочки», а из Максового — «какого хрена?»       — Послушайте, это несерьезно, — заявляет Женя холодно. — У нас есть утвержденный сценарий, а выполнять флэт спин без защиты — это попросту травмоопасно, вы понимаете?       — Все вопросы к заказчику, — повторяет режиссер сквозь зубы.       Леся уже набирает номер на телефоне, а Макс за плечо хватает собравшегося уходить режиссера и притягивает его обратно. На худом плече его огромная ладонь смотрится устрашающе, и, кажется, сам режиссер тоже это понимает.       — Слушайте, я тут ни при чем, клянусь, — его тон меняется с сердитого на испуганный.       — Да ты сам понимаешь, что такое флэт спин? — перебивает Макс. — Это оборот в воздухе вокруг своей оси, когда тело находится параллельно земле. И если сделать неправильно или ошибиться, рухнешь с трех метров без всякой защиты.       — Хорошо еще если с трех, — уточняет Женя, на глаз прикидывая высоту трамплина.       Их внимание привлекает громкий возглас, и все втроем дружно смотрят на отошедшую в сторонку Лесю, уже полминуты ведущую тихий диалог по прижатому к уху сотовому. С каждым словом громкость произносимого все увеличивается, а одновременно с этим растет и градус изумления в голосе.       — Я понимаю, Михаил Юрьевич, но по закону… Нет, простите, я вас послушала, теперь будьте добры выслушать меня. Мы не можем выполнять такие трюки с риском для жизни спортсменов. Да, я вас прекрасно понимаю, но что будет, если кто-то из них получит травму? Нет, не предусмотрено. Михаил Юрьевич, по договору мы обязаны… Да послушайте же вы меня!       Секунда, вторая, третья. Лесино лицо краснеет, губы сжимаются в узкую полоску.       — Нет, — цедит она сквозь зубы. — Они не станут этого делать. Да, я понимаю. Хорошо.       Крышка мобильного телефона захлопывается с треском, сам телефон летит в сугроб, а взбешенная Леся подходит к Жене и Максу.       — Сворачиваемся, — бросает она в лицо режиссеру. — Съемок не будет.       — Как не будет?       — Что он сказал?       Леся фыркает, выражая тем самым всю полноту испытываемого презрения и злости.       — Сказал, что в договоре четко указано, что заказчик решает, в какой одежде должны быть представлены модели. И что там нет ничего об обязательном комплекте.       — Но это идиотизм! — восклицает Женя. — А техника безопасности? Мы же всегда пишем про это!       — Точно, пишем, вот только в этой чертовой технике ни слова не сказано об одежде.       Макс поджимает губы, лезет в карман куртки, и, достав пачку сигарет, вытряхивает одну. Женя утаскивает вторую, и они прикуривают от одной зажигалки, растерянно глядя то друг на друга, то на Лесю.       — Может, все-таки… — начинает режиссер, но Макс рыкает на него, и тем самым обрывает на полуслове.       — Вали отсюда, — предлагает сердито. — Если бы ты, баран, этим идиотам фотографии не отправил, и проблем бы не было.       Режиссер пятится, разворачивается через плечо и уходит, оставляя за собой неровную цепочку следов. Женя молча курит, глубоко втягивая в себя горьковатый дым.       — Максим, дай телефон, — просит Леся. — Надо Сережке позвонить, предупредить.       — Скажи ему, чтобы шел в ресторан, — кивает Макс в ответ. — Встретимся там через десять минут, выпьем кофе и все обсудим.       — Через пятнадцать. Я хочу еще позвонить юристам, вдруг кто-то из них работает в выходной.       Они остаются вдвоем: нахмуренные, расстроенные, с горящими от раздражения и холодного воздуха лицами. Докурив, тут же прикуривают еще по одной, против воли поглядывают на трамплин на склоне.       — Этого нельзя делать, — Женя первой озвучивает мысли, крутящиеся в головах у обоих. — Мы больше не начинающие дебилы, которых можно заставить рисковать жизнью за три копейки.       — Да, все так, только речь идет не о трех копейках, кэп.       Она это прекрасно понимает. Конечно, многое будет зависеть от разговора с юристами, но даже навскидку отказ сниматься встанет им в круглую сумму. Придется компенсировать стоимость аренды аппаратуры, работу съемочной группы, и это даже не говоря об аренде склона и неустойки, которую наверняка потребует клиент.       — Смотри, поползли уже, — Макс рукой показывает на группы людей, собирающих на островках склона технику.       Женя тяжело вздыхает. Случись все это год или даже месяц назад — кто знает? Возможно, она согласилась бы на это рискованное предприятие. Но теперь — нет. Точно нет. Не сейчас, когда жизнь снова заиграла яркими красками, когда в ней появился долгожданный смысл, долгожданная радость, долгожданное счастье.       Она вдруг понимает, что все действительно так. Не то чтобы она раньше не ощущала ценности собственной жизни, но теперь все по-другому, теперь эта ценность чувствуется кожей, нутром, она живет и дышит в каждом вдохе, в каждом биении сердца.       — Знаешь, папа-медведь, — говорит Женя задумчиво. — Ты будешь смеяться, но я готова взять на себя оплату всех издержек и отменить покупку квартиры, лишь бы не идти на этот дурацкий риск.       Макс дергает ее за кончик носа, смотрит веселыми глазами.       — Похоже, ты и впрямь ее любишь, а? — спрашивает, подмигнув.       — Да, — соглашается Женя. — Похоже на то. ***       Часы над стойкой бара показывают полдень. Завтрак давно кончился, до обеда еще далеко, и потому в ресторане совсем мало людей — только за одним из столиков сидит какая-то пьяная компания, а за вторым — в другом конце зала — размещается их «не такая уж счастливая» четверка.       — Значит, без вариантов? — в очередной раз спрашивает Сергей, нервно отпивая кофе и теребя пальцами высокий ворот черной водолазки.       — Без вариантов, — терпеливо повторяет Леся. — Андрей сказал, что они в своем праве, и если мы отказываемся, то попадаем на большие деньги.       — Никаких «если», — заявляет Женя устало. — Мы уже отказались, техники сейчас пакуют аппаратуру, и через час-другой они отчалят в аэропорт. Лесь, вы прикинули, о какой сумме речь?       Она тяжело вздыхает и озвучивает сумму, отчего Макс и Сергей хором присвистывают — удивленно и расстроено.       — Я могу отложить покупку квартиры, — предлагает Женя. — Поговорю с хозяином, думаю, он согласится продлить аренду еще на полгода, с последующим выкупом.       — Обойдемся без героических подвигов, — Леся легонько бьет ее по плечу. — Не смей откладывать исполнение мечты, поняла? Мы найдем другой способ.       — Но другого способа нет. Все, что у нас было, мы вложили в расширение бизнеса и производство рекламы для лодочников. Контракт с горнолыжными шмотками был способом продержаться до получения второго крупного транша, и если сейчас мы выплатим им неустойку, нам не на что будет заканчивать съемки.       За столом повисает тяжелая тишина. Макс закуривает, Женя барабанит пальцами по столешнице, Сергей продолжает нервно пить кофе.       — Поверить не могу, что наш чертов бизнес снова висит на волоске, — говорит он, когда в кофейнике остается только темная гуща. — Мы так радовались лодочникам, были так счастливы, что наконец-то выросли из детских штанишек, а теперь?       — Считаешь, что мы с Женькой должны были согласиться исполнять эти трюки без страховки? — резко спрашивает его Макс. — Если так, лезь сам на склон и прыгай, раз такой смелый.       — Ребята, хватит, — примиряюще просит Леся. — Серьезно, давайте хотя бы ссориться сейчас не будем.       — Никто не ссорится, — Сергей машет головой, отчего длинная темная челка падает ему на лоб и глаза, и он отбрасывает ее назад всей пятерней. — Просто мне жаль, что вы приняли решение, не посоветовавшись со мной, ясно? И вы всегда так делаете: рубите с плеча, даже не обдумывая варианты.       По тому, как краснеет лицо Макса, Женя понимает, что Леся права и сейчас будет ссора. Она молча выбирается из-за стола и идет к бару, стараясь не слушать возмущенных и ядовитых фраз, звучащих за спиной.       «Какой ты смелый, Серега! Я просто восхищаюсь твоей смелостью! Особенно когда рисковать не тебе»       «Я не говорил, что вы должны рисковать! Я сказал, что нужно было принимать такие решения совместно!»       — Привет, Джордан, — Женя вскарабкивается на барный стул и выдавливает улыбку. — Нальешь мне чего-нибудь?       — Бар закрыт.       Тема даже не смотрит на нее: стоит, опустив голову, тщательно протирает пивные бокалы — один за другим.       — В чем дело? — удивленно спрашивает Женя. — Я тебя чем-то обидела?       — Простите, бар закрыт.       Он уходит в подсобку, а она, проводив его взглядом, задумчиво постукивает зажигалкой о вытертую поверхность стойки. Может, он получил нагоняй от начальства за прошлый раз? Но ведь никакого начальства здесь нет: даже пьяная компания удалилась, на ходу распевая «Эскадрон моих мыслей шальных», и в зале теперь слышно только, как ругаются Макс с Сергеем и как отчаянно пытается их успокоить Леся.       «Привык, что мы всегда выполняем самую сложную работу, да? Между прочим, не ты один здесь директор, мы вчетвером основали компанию!»       «Да, вчетвером? А какого ж тогда лешего вы отказываетесь от работы, не обсудив это со мной?»       «Боже, да прекратите вы! Пожалуйста, просто прекратите!»       Женя выкуривает одну сигарету, затем вторую, а крики все никак не утихают и Тема не возвращается обратно. Ясно одно: что-то точно произошло, и сейчас можно либо плюнуть и уйти в свой домик, выбросив из головы странное поведение мальчишки-бармена, или же остаться и признать, что проблема с бизнесом — не единственная в ее жизни, есть и другие, и они, возможно, не менее важные.       Да, дело всей ее жизни летит к чертям. Да, пять лет тяжелой работы могут оказаться пустой тратой времени и сил. Да, дураки-мальчишки прямо сейчас сливают раздражение друг на друга вместо того, чтобы искать выход.       Но разве важно только это? Разве все остальное больше не имеет значения?       Нет, имеет, и уже понятно, что все изменилось. Работа, дело, бизнес — все это по-прежнему очень важно, но теперь есть что-то еще, впервые за все эти годы действительно появилось что-то еще.       Потушив недокуренную сигарету, Женя легким движением перебрасывает тело через барную стойку, дергает на себя дверь и входит в подсобку. Там темно и тесно: сплошные полки, уставленные коробками, банками и упаковками. Тема стоит к ней спиной, упершись руками в вертикальные крепления стеллажа. Футболка на его спине мокрая от пота, а мышцы ходят ходуном от тяжелого дыхания.       — Джордан, — тихо зовет Женя, пристально разглядывая его затылок и медленно прикрывая за собой дверь. — Объясни, что происходит. Я слишком хорошо к тебе отношусь, чтобы уйти просто так, не получив ответов.       — Бар закрыт и клиентам сюда нельзя.       — Да, это я уже слышала.       Мальчишеские плечи вздрагивают, слышен звук тяжелого сглатывания, а затем Тема поворачивается лицом, и на этом лице — обида, злость и что-то еще. Что-то странное, не слишком уместное.       — Слушай, — говорит он торопливо. — Мне все равно, кто ты и с кем ты спишь, поняла? Я не выношу педиков, хоть мужиков, хоть телок. Поэтому давай ты просто свалишь отсюда и придешь к обеду как все нормальные люди, лады?       Женя вздрагивает всем телом, но остается на месте. Она ожидала чего угодно, но только не этого, и ей просто нужна минута, чтобы понять, как реагировать. «Мне все равно с кем ты спишь» и «Я ненавижу педиков» не слишком сочетается между собой, и степень яда, которым политы эти фразы, слишком уж высока, в этом явно есть что-то личное, что-то болезненное.       — Кто тебе рассказал? — спрашивает она глухо.       Из его груди вырывается смешок. Ехидный, резкий, ядовитый не меньше, чем сказанное ранее.       — Какая разница, кто? Ты же вся такая открытая, не скрываешься, ага? Я сам видел, если хочешь знать. Приехал вчера пораньше, понес тебе кофе на склон, а ты там стоишь и сосешься со своей телкой.       — И что? — Женины брови сами собой поднимаются вверх. Странно, но она не ощущает ни страха, ни стыда, ни вины. Одно лишь желание разобраться, понять. — Ты обиделся, что я тебе не сказала?       — Больно надо! — выкрикивает он, и от этого становится ясно, что все верно, она попала в точку. — Я же сказал, что не люблю извращенцев, ты что, не слышала? Иди уши прочисть тогда!       Боже, какой он еще ребенок… Пыхтит, морщится, весь наполненный обидой и праведным гневом. Лоб вспотел от напряжения, губы кривятся, руки сжаты в кулаки. Как мальчишка, которого обманули и не дали обещанного на десерт мороженого.       Или как она сама, много лет назад, когда Ксюха рассказала ей о Леке.       — Скажи, ты ненавидишь всех извращенцев на свете или конкретно меня? — спрашивает Женя спокойно.       — Какая разница?       Она пожимает плечами.       — Если всех, то я уйду и не стану продолжать этот разговор, потому что терпеть не могу людей, которые оценивают других по принципу, кого они любят и с кем «сосутся». Но если конкретно меня, то мне важно понять, чем именно я тебя так сильно задела, что ты буквально готов разорвать меня на части и никогда больше не видеть.       Тема тяжело дышит, исподлобья глядя на нее. Его глаза по-прежнему полны гнева, но теперь в них читается работа мысли. Он действительно обдумывает услышанное, он действительно пытается отделить эмоции от разума, и в какой-то момент ему, кажется, удается.       — Не всех, — цедит он с усилием. — У меня есть друг гей, и его я не ненавижу.       Женя кивает.       — Тогда объясни, что именно тебя задело? Я хочу понять, потому что ты мне по-прежнему нравишься и я бы не хотела, чтобы наше общение закончилось вот так.       То, что это ошибка, она понимает сразу же. Тема вспыхивает словно свечка, лицо снова искажается от злости, и эмоции захлестывают его с головой. Разума больше нет, одна только ярость, одна только плещущая через край обида.       — Я тебе нравлюсь? — он резким движением руки сбрасывает с полки какие-то коробки, и они падают на пол, на ноги, рассыпаются крупой. Женя отпрыгивает, ударяется спиной о дверной косяк, охает от боли. — Ты, блин, сосалась со своей бабой на виду у всех, а мне не додумалась сообщить, что лесби? Сидела тут, пургу несла о музыке, а сказать «чувак, я по телочкам» совести не хватило?       Значит, дело именно в этом. Женя вспоминает, как сама злилась, узнав о Леке: злилась в первую очередь потому, что все об этом знали, все друзья, весь студгородок, и только ей одной никто не сказал.       — Знаешь, что было сегодня утром? — продолжает орать Тема, угрожающе надвигаясь. — Мишка пришел на смену и позвал после обеда посмотреть, как вы свою фигню киношную снимаете! Сказал, что вы договорились после съемок по пухляку погонять с ним и твоей телкой! Ему ты, значит, сказала, да? А мне не надо, зачем, я же просто бармен, с которым можно пошутить и поржать, а потом уехать в свой гребаный Питер и забыть навсегда!       Он распаляется до предела, боль и обида хлещут через край, и Женя ни капли не удивляется, когда следующая коробка летит прямо ей в лицо. Уклониться несложно: бросать «Джордан» и впрямь толком не умеет, но тело реагирует на мужскую агрессию автоматически, так, как привыкло: замирает. Коробка ударяет в щеку, металлический уголок пропарывает кожу, на губы медленно стекает струйка крови.       Женя не двигается, не шевелится, она просто не может. Эти крики, этот агрессивный мужской запах, эти тяжелые кулаки, — все это уже было с ней, было не один раз, и она вновь, как и тогда, становится маленькой и слабой, растерянной девчонкой, которая ничего не может. Совсем ничего.       Она задыхается. Воздуха нет, свет становится тусклым и вязким, тело тяжело оседает на пол, как будто ноги больше не могут его держать. Сквозь туман чувствуется прикосновение пальцев к щеке, и от этого касания грудь разрывает глухим криком: он мечется там, между ребрами, и не может, никак не может выйти наружу.       Тело скрючивает спазмом так сильно, словно все оно — единая мышца, пронзенная судорогой. Сейчас с этим телом можно делать все, что угодно: оно существует отдельно от Жени, оно больше ей не принадлежит, оно чужое, практически мертвое. Ноги, руки, поясница, спина, грудь, живот, — как отдельные фрагменты, никак не связанные между собой куски плоти. Кровь на губах, на языке, на подбородке, на шее. Стекает по лицу, горячит кожу, разъедает, протыкает насквозь.       «Не смей»       Женя не знает, откуда это приходит, и оно, то самое «это» пока еще слишком слабое, не оформленное, ничего толком не обозначающее, но, тем не менее, «это» нечто новое, нечто незнакомое, нечто удивляющее.       В нем есть сила, на самом деле в нем очень много силы, и надо только найти способ, надо только понять, как забрать эту силу в себе, как погрузиться в нее, как использовать ее для того, чтобы вырваться из этого морока, этого кошмара.       «Не смей делать это»       Она скрючивается на холодном грязном полу, она сглатывает текущую по лицу кровь, она с каждым тяжелым, дающимся неимоверным трудом вдохом, пытается нащупать, пытается понять, разгрызть зубами, если потребуется, порвать ногтями, разодрать на кусочки…       И вдруг понимает. Так легко, так просто и ясно понимает: эта сила, к которой ее так тянет, которую она так хочет, — она и так уже в ней, ее не нужно забирать, ее не нужно раскалывать или грызть, нужно просто назвать ее правильно. Нужно просто прекратить говорить «боль» и сказать вместо этого «гнев».       «Не смей делать это со мной»       Дикий, яростный вопль вырывается из Жениной груди. Крик, долгое время удерживаемый внутри, долгое время отрицаемый и называемый болью, выходит наружу. Туман исчезает, и в противовес ему все становится ярким и четким, словно замершая сцена в кино, в которой можно разглядеть все маленькие и незаметные на первый взгляд детали.       Стоящая на коленях женщина со спутанными курчавыми волосами, прикрывающими залитое кровью лицо. Голова опущена, ладони поверх бедер, ногти впиваются в плотную ткань штанов. Бьющаяся жилка между горлом и плечом, свежая царапина под нижней губой, и темные глаза, почти слившиеся по цвету с расширенными зрачками.       А еще — смятая в ком футболка, прижатая к щеке сильной мальчишеской рукой, неаккуратно обрезанные ногти на пальцах, бугорки мускулов на обнаженных плечах, испуганное бледное лицо, приоткрытый рот, сколотый наискось зуб за губами, едва различимая синеватая щетина на щеках.       — Не смей делать это со мной!       От ее крика Тема отшатывается назад, окровавленная футболка падает на пол, и кровь с новой силой течет из раны на щеке, но это не имеет значения, это больше не имеет никакого значения. Женя бросается вперед, падает на Тему, опрокидывает его на спину, нависает сверху и снова кричит в его испуганное лицо:       — Никогда не смей делать это со мной!       Крупные алые капли растекаются по его щекам, носу, губам. Женя едва успевает отклониться в сторону, и ее рвет — острыми спазмами, тяжело, горячо, отвратительно. Тема кое-как выползает из-под нее, садится рядом, держит волосы. Молчит, пока спазмы не прекращаются, нащупывает валяющуюся рядом футболку, вытирает ею Женин рот.       — П… Прости, — он заикается, голос звучит испуганно, по-детски. — Я н-не х-хотел.       С трудом, поддерживая друг друга, им удается привалиться спинами к стеллажам. Женя смотрит на лужу рвоты рядом и понимает, что ей не стыдно, совсем не стыдно, более того: то, что она чувствует, куда больше похоже на гордость, чем на стыд.       — Помоги снять, — просит она, пытаясь тянуть вверх подол собственной футболки. — Надо рану зажать, а твоя майка уже не сгодится.       Тема помогает, аккуратно, чтобы не задеть щеку, стягивает футболку, сминает ее в ком, сует в Женины руки. Та с силой прижимает ее к лицу, морщится от боли.       — Ж-жень, п-п-прости м-меня.       Она смотрит на него — напуганного, бледного, сидящего рядом. Усмехается, разглядев на голой мальчишеской груди несколько кудрявых волосков — предвестников будущей мужественности.       — Меня изнасиловали несколько лет назад, — говорит она, поражаясь тому, как спокойно звучат эти слова. В них все еще есть боль, но теперь эта боль какая-то другая, теперь ее можно вынести. — Я не выношу мужской агрессии, моментально замираю и падаю в паническую атаку. Мне все еще сложно сближаться с людьми, особенно с мужчинами, и обычно я не выставляю свои отношения напоказ, потому что сама еще до конца не понимаю, кто я и какая я, но здесь почему-то мне удается хотя бы не стыдиться этого и не скрывать это ото всех на свете.       Тема таращит глаза, рот приоткрыт, на лице — раскаяние и ужас.       — Я ничего не говорила Мише, — продолжает Женя, чувствуя, как боль в щеке усиливается, становится острее, глубже. — Он сам все понял и не стал осуждать, поэтому при нем мы вели себя смелее обычного, вот и все. И я бы познакомила тебя с Мариной, с радостью бы это сделала, но не знала, как ты отреагируешь, боялась, что осудишь.       — Д-да ладно, — не верит Тема. — Ты же к-красивая, веселая и успешная. К-кто тебя осудил бы?       Она смеется, но тут же обрывает смех: лицевая мышца болит уже просто невыносимо.       — Дай подумать, — говорит, плотнее прижимая футболку к ране. — Мои друзья осуждают, например. Они не хотят принимать меня такой, им не нравится, что я люблю женщину.       Тема снова таращит глаза.       — Дерьмовые значит у тебя друзья, — заикание исчезает почти полностью, из чего становится ясно, что он практически успокоился.       — Какие уж есть, — осторожно хмыкает Женя. — И, кстати, есть ли способ выбраться отсюда так, чтобы никто из моих дерьмовых друзей нас не увидел? Боюсь, что если они заметят мою разбитую физиономию, то сначала разобьют твою, а потом уже будут задавать вопросы и выслушивать ответы.       Он мрачнеет, опускает голову, отворачивается.       — П-прости, — снова нервничает. — Я просто п-придурок, обиженный п-пацан, и… Я не хотел, ч-честно!       — Не хотел швыряться в меня ящиками?       — Вообще ничего этого не хотел!       Это, конечно же, правда, но рядом с ней есть еще одна, более неприглядная. Женя раздумывает, стоит ли говорить о ней прямо сейчас, и решает: стоит. И именно сейчас, пока свежи воспоминания, пока адреналин еще бушует в крови, пока сама кровь до сих пор покрывает лицо.       — Джордан, — произносит она тихо. — Я принимаю твои извинения, но ты должен знать: как бы зол ты ни был, сколько бы обиды в тебе ни кипело, ты все равно не можешь поднимать руку на женщину.       — Но я…       — Нет. Здесь нет и не может быть никаких «но», понимаешь? Это невозможно оправдать, невозможно привести разумные доводы. Как бы она тебя ни бесила, что бы она ни делала, ты не можешь бить ее, швыряться в нее предметами или делать что-то подобное.       — П-потому что «она» женщина? — тихо спрашивает Тема.       — Потому что ты мужчина, — откликается Женя. — А еще потому, что сегодня ты швырнешь ящик, завтра ударишь по лицу кулаком, а послезавтра пырнешь ножом. Все эти действия по сути своей одно и то же, и нет в мире вещей, способных эти действия оправдать.       Он сглатывает, мрачно кивает, шмыгает носом.       — Давай, — Женя протягивает ему руку. — Помоги даме подняться и выведи меня отсюда так, чтобы никто из банды не заметил. Мне правда не хочется объяснять Сереге и Максу, почему бить мужчин тоже не самая лучшая затея. ***       — Ковалева, ну ты даешь! Я-то думала, ты взрослая серьезная тетка, а ты у нас, оказывается, безмозглый ребенок? Не пищи и не верти головой, держи ее ровно, чтобы свет падал.       Женя сидит на краешке стола и стискивает зубы от боли, пока рассерженная Лера при помощи изогнутой иглы накладывает швы на ее щеку. Она уже знает, что шрам останется в любом случае, и надеется лишь, что он будет не очень заметным.       — Не могла в медпункт пойти? Чего ко мне-то явилась?       — Ты же мать подростка, — сквозь стиснутые зубы неразборчиво шипит Женя.       — И что? Тебе просто повезло, что я проучилась два курса в медицинском и по привычке таскаю с собой в поездку полную аптечку. А если бы это было не так?       — Тогда бы я пошла в медпункт.       Лера раздраженно фыркает, убирает иглу и льет какую-то прозрачную жидкость на ватный тампон. Прижимает к ране, отчего Женя вскрикивает: это, пожалуй, даже больнее, чем швы.       — Это ж надо, — продолжает ворчать Лера. — Явилась с каким-то напуганным пацаном, вся в крови по уши, без куртки, зато с дыркой на щеке. Кто тебя ударил-то? Этот безумец еще жив?       — Случайно вышло.       — Случайно, Ковалева, можно на собачье дерьмо наступить! А продырявить себе щеку случайно — это надо очень постараться.       Она убирает тампон, достает из аптечки пластырь и ловко приклеивает его на щеку. Берет Женино лицо в ладони, заглядывает в глаза. Очень близко, почти интимно.       — Ну как? — спрашивает, обдавая дыханием губы.       — Что «ну как»? — удивляется Женя.       — Как чувствуешь себя, убогая? Голова не кружится? Не тошнит?       — Нет. Курить только хочется, так что если у тебя есть сигареты…       Лера издает раздраженный звук, убирает руки и через пару секунд бросает на Женины колени вожделенную пачку. Уверенными движениями собирает со стола ошметки бинтов, скручивает какие-то нитки, гремит инструментами. Женя закуривает и с наслаждением выдыхает дым вверх, к потолку.       Расслабленная и успокоившаяся, она смотрит на ворчащую Леру, разглядывает внутреннее убранство домика, улыбается, заметив валяющиеся на одной из двух кроватей яркие проспекты с рекламой горнолыжного снаряжения. Лениво думает о том, что надо бы позвонить Марине и остальным, но телефон остался разряженным в их домике, и, значит, нужно просто пойти домой, а там лечь в кровать, прикрыть глаза и вновь и вновь прокручивать в голове все, что сегодня произошло за каких-то несчастных несколько часов.       Это странно, но прямо сейчас ей по-настоящему хорошо. Как будто боль, трансформировавшаяся в гнев и вышедшая наружу, освободила внутри место для чего-то нового, чего-то совсем другого. И кажется, что сидеть здесь, в чужом домике, на чужом столе, — самое естественное занятие, которое только можно себе представить.       — Слушай, Ковалева, а чего ты к Марине-то не пошла? — спрашивает Лера, убрав аптечку и усевшись перед Женей на стул. — С медпунктом понятно, не хотела кавалера своего окровавленного подставлять, но почему ко мне?       Смотреть на нее сверху вниз немного странно, но Женя все равно смотрит. Ей нравятся большие светлые глаза Леры, нравятся ее пухлые губы, даже слегка изогнутый нос нравится тоже. Просто так, без дураков, без идиотских мыслей, — ей приятно смотреть, и она позволяет себе это делать.       — Я не хотела ее пугать, — говорит Женя, заметив, как удивленно поднимаются вверх Лерины брови. — И она бы вряд ли отпустила Тему просто так, без вопросов, как, впрочем, и остальные.       — А я, значит, бесчувственная сволочь, которой плевать, кто тебя бил?       — Нет, — улыбаться больно, щеку будто ударом тока бьет. — Но в тебе больше здравомыслия, чем во всех нас вместе взятых. И цинизма предостаточно, а мне была нужна именно практическая помощь, а не причитания.       Лера смеется, высоко запрокидывая голову. Она красивая — черт, она действительно очень красивая, и Женя удивляется: как она могла не замечать этого раньше?       «Я просто не позволяла себе это видеть, — думает она отстраненно. — Как будто что-то во мне считало, что нельзя просто так любоваться другим человеком. А теперь почему-то стало можно»       — Ладно, Ковалева, — говорит Лера, отсмеявшись и забирая из Жениных рук пачку. — Раз уж я циничная и здравомыслящая, расскажи, что с тобой произошло? И как ты умудрилась «случайно» разодрать себе лицо?       На рассказ о случившемся уходит еще три с половиной сигареты, полчашки чая и пара печений, извлеченных из маленького холодильника в углу. Лера слушает внимательно, не перебивая, иногда удивленно поднимает брови, иногда усмехается, но не прерывает, только на минуту отходит в сторону, чтобы включить чайник, и тут же возвращается обратно.       Когда Женя заканчивает, первые несколько слов, которые произносит Лера, — ругательные и злые. Вторые, впрочем, тоже, и Женя хихикает, наслаждаясь этим потоком едва контролируемых и отнюдь не парламентских выражений.       — Реузова, — говорит она, едва удерживаясь чтобы не рассмеяться. — Не знала, что ты умеешь так ругаться.       — Да ладно, — отмахивается Лера. — Сама же в рекламном бизнесе работаешь, небось и похлеще выражения знаешь.       Эти слова напоминают о случившемся утром фиаско, и Женя мрачнеет, осознав, что никакие перемены в ее внутреннем состоянии не спасут разваливающийся на глазах бизнес. Лера, конечно, замечает изменения в ее лице, и приходится рассказывать и об этой части дня тоже.       — Ну ты даешь, Ковалева, — протягивает Лера, когда Женя заканчивает рассказ. — То есть, получается, эти гаденыши поставили вас раком, а вы для них еще и ягодицы раздвинули?       — Как будто у нас есть другой выбор, — Женя залпом допивает остывший чай. — По договору…       — По договору вы должны сделать для них видео-ролик определенного хронометража, если я все верно поняла. Вряд ли там сказано о том, что вы должны сниматься полуголыми.       — Там сказано, что заказчик определяет форму одежды моделей. Мы звонили юристам, они говорят, что в это легко можно засунуть основание для съемки полуголыми.       Лера усмехается, задумчиво вертит между пальцами зажигалку. Видно, что ее раздражение никуда не делось, но теперь, слава богу, оно направлено не на Женину глупость, а на идиотов-клиентов.       — Я хочу посмотреть на этот договор, — говорит она наконец. — У тебя наверняка есть с собой копия, верно?       — Да, конечно, но я не понимаю, зачем…       — Затем, что я взрослая умная женщина, которая давно работает в этом бизнесе. И затем, что у меня есть пара идей, как вы можете выкрутиться из этой задницы, но прежде чем их озвучивать, я хочу увидеть договор.       Женя пожимает плечами. Договор так договор, — конечно, она может его показать, даже понимая, что в этом нет никакого смысла. А смысла действительно нет, ведь если юристы не смогли найти ни одной лазейки, то и Лера тоже не сможет.       — Документы в домике, — говорит Женя в ответ на многозначительный взгляд. — Я их с собой не таскаю.       — Тогда не будем терять время. Впрочем, погоди, надо тебя хоть как-то утеплить, в таком виде на мороз я тебя не выпущу…       На улице Женю начинает покачивать. То ли от притока свежего воздуха, то ли от пережитого стресса, колени становятся ватными, а голова — пустой и гудящей. По счастью, Лера тут же замечает ее состояние, хватает под руку и крепко держит, не давая рухнуть в снег.       Дорога занимает в три раза больше времени, чем положено — Женя едва передвигает ногами, стараясь поменьше опираться на Леру, но с каждым новым шагом тело становится все тяжелее, а мышцы — все менее послушными.       Преодолев последнее препятствие в виде деревянных ступеней, они останавливаются перед дверью и Лера стучит по ней кулаком. Внутри тихо. Она стучит еще раз, с тем же эффектом, и смотрит на Женю.       — Ключи?       — В правом кармане штанов.       В домике действительно никого нет. Кровать аккуратно заправлена, в приоткрытое окно врывается холодный воздух, и на полу нет и следа от разбросанных в ночном безумии вещей.       — Марина, наверное, на обед ушла, — говорит Женя, прямо в одежде укладываясь поверх покрывала. Ее подташнивает, потолок над головой кружится, будто пытаясь изобразить затейливый танец.       Лера помогает ей стащить с плеч куртку, стягивает с ног ботинки, расстегивает штаны.       — Эй, — слабо улыбается Женя. — Брюки-то оставь, бесстыжая.       — Можно подумать, там есть что-то, способное меня удивить, — хмыкает Лера. — Не переживай, Ковалева, я просто пояс ослабила, чтобы на живот не давил. Твоя невинность останется нетронутой.       Теперь Женя лежит на кровати, одетая только в спортивную майку и расстегнутые штаны. Плечи покрываются мурашками от холода, но встать она не сможет при всем желании, и Лера снова приходит на помощь: тянет за край покрывала, перекатывая Женю к середине кровати, с трудом вытаскивает его и набрасывает сверху.       Женя подавляет стон. Под покрывалом тепло и уютно, глаза сами собой закрываются, сознание расплывается.       — Ковалева, — Лера нежно хлопает ее по щеке ладонью.       — А?       — «Бэ», — смеется. — Договор где? Забыла, зачем мы сюда пришли?       Собрать мысли воедино очень сложно, но Женя справляется.       — Портфель в шкафу, там папка, а в ней все документы. Поищи сама, ладно? Потому что я, кажется…       Она проваливается в сон, не закончив фразу. В полудреме слышит скрип дверцы, потом шорох перебираемых бумаг, после — звук сжимающихся под весом тела пружин кресла. И окончательно засыпает.