Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      «...И ты не вызвала милицию? Это первое, что ты должна была сделать!»       «Первое, что я должна была сделать, — это обработать рану, а потом зашить, потому что кожа там была знатно распорота»       «Ну хорошо, а почему после не вызвала?»       «Потому что она бы не согласилась. Ты что, не понимаешь?»       «Я понимаю, что как только она проснется, я пойду в ресторан, найду этого мальчишку и убью его»       Они ругаются шепотом. Женя слышит их приглушенные голоса: один чуть ближе, другой — чуть дальше, но не может пошевелиться, не может открыть глаза. Тело тяжелое, ватное, она то проваливается в полудрему, то на несколько мгновений выныривает обратно.       «...Это ты ее раздела?»       «Ой, да перестань! Подними покрывало и посмотри — она в штанах и майке, я сняла только куртку с ботинками. А ты предпочла бы, чтобы она лежала в кровати в верхней одежде?»       «Я бы предпочла, чтобы она пришла ко мне, а не к тебе»       «Что ж, мы не всегда получаем то, чего хотим, верно?»       Кровать скрипит под тяжестью опустившегося на нее тела, Женя чувствует прикосновение губ ко лбу, к щекам, и понимает, что Марина легла рядом. Снова пытается открыть глаза, и снова проваливается в сон.       «...прибью его. Кто он? Как выглядел?»       «Обычный мальчишка из ресторана, по-моему, бармен. Максим, успокойся, ради бога, хватит с нас на сегодня драматических выступлений»       «Может, вызовем врача? Вы измеряли ей температуру?»       «Да прекратите вы кудахтать! Вот поэтому она пришла ко мне за помощью, а не к вам — знала, что вы устроите...»       Женя открывает глаза. В комнате темно, за окном в сумерках бушует метель. В креслах — Яна и Лера, Сергей и Макс сидят на полу со скрещенными ногами.       — Ты проснулась, — оказывается, ей не приснилось, Марина и впрямь лежит на кровати рядом, обнимает осторожно поверх покрывала, одна рука под Жениной шеей, другая — ладонью поверх лба. — Как себя чувствуешь?       Она смотрит вверх, в расширенные от беспокойства глаза, и улыбается от пульсирующей в груди нежности.       — Все в порядке, — отвечает шепотом. — Давно я так глубоко не спала.       Марина выдыхает, наклоняется и мимолетно касается губами щеки.       — Я так испугалась, ты ужасно меня напугала, моя дорогая.       Женя не успевает ответить: Макс с Сергеем синхронно поднимаются на ноги и подходят к кровати.       — Так, раз пострадавшая пришла в себя, — начинает первый.       — То мы, пожалуй, пойдем, — заявляет второй.       Даже без объяснений и уточнений понятно, куда они собрались, и Женя со стоном приподнимается, подтягивает непослушное тело вверх, опирается о спинку кровати.       — Не вздумайте, — говорит строго. — Это была случайность, меня никто не бил.       Лера из кресла издает громкий ехидный смешок.       — Да, никто не бил, — повторяет Женя, глядя на хмурых Макса с Сергеем. Они стоят у кровати, похожие на стреноженных быков, которые вот-вот сорвут путы и вырвутся на свободу. — Мы были в подсобке, просто разговаривали, и коробка свалилась с верхней полки.       — Это как же она так свалилась, что пропорола тебе щеку? — спрашивает Макс. Он вдруг наклоняется и, сдернув покрывало, смотрит на шею и грудь, на которых еще остались пятна плохо оттертой крови. — И какого лешего ты там делала голая?       И снова смешок от Леры, на сей раз еще громче, и сопровождаемый комментарием:       — Да ладно, вы же сами мечтали, чтобы ваш капитан резко стала гетеросексуальной. А теперь недовольны, что она с мальчиком полуголая в подсобке время проводила.       Яна смеется, Макс закатывает глаза, Сергей бормочет себе под нос какие-то ругательства, но Жене все равно: она поворачивает голову и смотрит на лежащую рядом Марину. Та кажется встревоженной, напряженной, и это можно понять, но в глубине ее зрачков есть что-то еще: ревность?       — Мариш…       — Тише, моя дорогая, — Марина выдавливает улыбку и кончиками пальцев касается царапины на Женином подбородке. — Все хорошо. Я с тобой, я верю тебе.       Это «я верю тебе» неожиданно вызывает такой прилив сил, что Женя уже гораздо увереннее поднимается повыше, садится, удобно откинувшись на спинку кровати, одной рукой обнимает Марину за талию, а другой шарит по карманам в поисках сигарет.       — Реузова, ты посмотрела договор? — спрашивает, подвигаясь, чтобы дать место Максу, присевшему на край матраса. И объясняет, глядя на продолжающего стоять Сергея: — Лера сказала, что у нее есть идея по поводу того, как нам выкрутиться из сложившейся ситуации.       — Ты переводишь тему, — заявляет Яна, бросая в Женю початой пачкой «Пэл Мэла».       — Верно, — соглашается та, с благодарностью улыбнувшись. — Ну, так что, Реузова? Взрослая опытная тетка нашла то, что хотела?       Лера закатывает глаза, тем самым демонстрируя все, что она думает о подобной манере общения, но потом все-таки кивает и принимается объяснять. Объясняет долго: Женя успевает выкурить две сигареты, Сергей, устав стоять, снова опускается на пол, а Марина демонстративно кладет голову на Женино плечо и закидывает ноги поверх ее бедер.       — Подожди, — говорит Макс, когда Лера заканчивает. — Это все, конечно, прекрасно, но с чего ты взяла, что это даст нам необходимое время?       — С того, что я взрослая опытная тетка, и хорошо знаю, сколько в нашей стране уходит времени на судебные разбирательства.       Ее идея проста и элегантна, и заключается она в том, что компания «S&O» должна выполнить условия договора максимально близко к тексту, сдать работу, а затем, когда заказчик предъявит претензии, отправиться в суд, и таким образом выиграть время, необходимое для получения второго денежного перевода от лодочников.       — Это кидок, — заявляет Сергей мрачно. — Ладно, не кидок, но отдает мошенничеством.       — В чем здесь мошенничество? — удивленно переспрашивает Лера. — По договору вы должны предоставить заказчику видео-ролик двадцати секунд хронометража согласно техническому заданию. Вот и предоставляйте: смонтируйте из того материала, который уже наснимали.       Яна, до сих пор тщательно вчитывающаяся в листы договора, поднимает голову.       — Не получится, — со вздохом возражает она. — У нас нет пэкшота, нет нескольких трюков, нет крупных планов.       — И что? — усмехается Лера. — Все это можно собрать из материалов, которые вы снимали для других клиентов.       Вопль «Ты с ума сошла!» вырывается сразу у троих: Женя ошеломленно таращит глаза, Макс всем телом подается вперед, скрипя кроватью, а Сергей вскакивает на ноги.       — Так нельзя делать! — восклицает он первым. — Это точно кидок, это просто… Гадство какое-то.       — Ой, да ладно, — Лера хохочет, откидываясь на спинку кресла. — Вы как будто не в большом бизнесе работаете, а в ларьке на автовокзале. Какой кидок? Какое гадство? Вы что? Все это делают, поэтому во всех договорах прописывается передача прав на сам ролик и рабочие материалы, но не прописывается передача прав на весь отснятый видеоряд.       Женя пристально смотрит на нее, и Лера вдруг перестает смеяться.       — Серьезно? Вы что… Для каждого клиента снимаете полностью с нуля?       Им нечего ответить, потому что это действительно так, и невозможно представить, чтобы кто-то в этой сфере работал иначе. Но Лере нет смысла лгать, и это означает, что остальные действительно используют старые наработки для выполнения новых заказов, и как бы отвратительно это ни выглядело со стороны, Женя навскидку не может вспомнить закон, по которому это было бы запрещено.       — Послушайте, — Лера больше не смеется. Теперь она серьезна и сурова. — Вы же не станете выпускать эту рекламу в эфир, верно? Вам даже деньги от заказчика не нужны, нужно просто потянуть время, чтобы прямо сейчас не влететь на неустойку и прочие платежи. Вы все им отдадите, заплатите полностью, просто не сейчас, а через полгода, вот и все.       — Может сработать, — неуверенно произносит Макс.       — Нас посадят, — глухо откликается Сергей.       Оба вдруг поворачиваются к Жене и смотрят вопросительно, будто спрашивая: «Твое слово, капитан?»       — А где Леся, братва? — вместо ответа она задает свой вопрос. — Почему она не принимает участия в обсуждении?       Они переглядываются, отворачиваются, мнутся, и растворившаяся было тревога снова стискивает грудь холодом.       — Братва, Леся где? — повторяет, чувствуя, как напрягается тело, готовое в любую секунду спрыгнуть с кровати и броситься на поиски.       — Она в нашем домике, с детьми, — откликается Яна с кресла. — Жень, она была тут с нами, но…       — Не смогла долго смотреть на тебя в таком состоянии.       Это произносит Марина, и голос ее вопреки ожиданию не холодный, не злой и не обиженный. Обычный теплый голос, полный заботы и тепла.       Тепла, от которого тревога моментально тает, дыхание возвращается в норму, а грудь вместо холода заливает пьянящая нежность.       — Хочешь пойти к ней? — чуть слышно спрашивает Марина, касаясь губами Жениного уха. — Если хочешь — иди, я не против.       — Нет, — улыбается, качает головой. — Не сейчас.       От поцелуя их спасает очередной ехидный Лерин смешок.       — Ну так что, девочки и мальчики? — спрашивает та весело. — План хорош, он обязательно сработает, вам нужно всего лишь сбросить с себя оковы этичности и мушкетерства, и понять наконец, что в большом бизнесе с чистыми руками делать нечего.       — Я за, — откликается Макс. — Серега?       — Если наши юристы подтвердят, что мы после такого не сядем лет на пять, тогда я согласен.       Они вновь смотрят на Женю, и та кивает. Прямо сейчас ей почти все равно, почти наплевать, и хочется лишь, чтобы все поскорее ушли, оставили их вдвоем с Мариной, и они бы выключили свет, и, возможно, разожгли огонь в камине, и обнялись бы крепко и тесно, и Женя рассказала бы ей обо всем, что сегодня произошло, и…       Из прихожей доносятся глухие звуки: кто-то стучит в дверь.       — Сереж, открой, пожалуйста, — просит Лера. — Это, наверное, муж пришел поинтересоваться, куда я пропала.       Она ошибается. Очень и очень ошибается, потому что через несколько секунд в комнате становится еще теснее, чем было раньше: в дверном проеме с букетом цветов в руках стоит Тема, а за его спиной маячат Сергей и Леся.       — Макс, нет! — Женя успевает схватить его за ворот футболки. — Не надо!       — Это он? — быстро спрашивает Марина, передвигаясь по кровати и готовясь в любой момент соскочить с нее на пол. — Он тебя ударил?       — Нет, не он! Успокойтесь вы все, ради бога! Джордан, зачем пришел? Что тебе нужно?       Тема мнется, опустив голову вниз. На скулах играют желваки, лицо бледное, а взгляд какой-то затравленный, напуганный. Он явно не ожидал встретить здесь такую большую компанию, — вероятно, рассчитывал, что Женя будет одна.       Напряжение в комнате такое густое, что его можно разрезать ножом. Макс пыхтит от злости, Марина сжала руки в кулаки, и даже Яна, кажется, готова в любой момент бросить в незваного гостя чем-нибудь тяжелым.       — Да не стой ты столбом, — неожиданно для всех резко произносит Леся. — Хотел просить прощения — проси.       Все настороженно смотрят, как Тема делает медленный шаг вперед, аккуратно обходит застывшего на краю кровати Макса, и кладет свой подмерзший букет поверх матраса, после чего немедленно отдергивает руку, будто обжегшись.       — Проси прощения! — повторяет Леся громко.       — Ж-жень, п-прости м-м-меня, п-пожалуйста…       Это какой-то сюрреализм, и Женя не знает, как реагировать. Зато сознание услужливо напоминает: девяносто четвертый год, студенческий клуб, Кристина с разбитым лицом, и Лека — с черными жуткими глазами, за шиворот бросающая мальчишку на асфальт. Лесины глаза сейчас тоже темные, очень темные, и поневоле кажется, что еще несколько мгновений, и она изо всех сил пнет Тему в спину, ударит по затылку, или сделает что-то еще, что-то ужасное, чего никогда не сможет себе простить.       — Лесенок, это ты его привела? — медленно и тихо спрашивает Женя.       — Да.       Макс снова дергается вперед, Тема отшатывается, едва не рухнув на пол, и Женя понимает: еще немного, и все это будет уже невозможно остановить. И потому она принимает единственное возможное здесь решение: сползает с кровати, встает на ноги и начинает говорить, с каждым словом все сильнее повышая тембр голоса и выпуская наружу новую порцию скопившейся злости.       — В общем, так, братва, мне не нравится то, что вы тут устроили, ясно? Вы все, конечно, отличные друзья и защитники, но мне все это не нужно! Джордан, прекрати стоять столбом, возьми себе стул и сядь. И хватит прожигать в нем дырки взглядами, он ничего особенно страшного не сделал!       — Да как же не сделал, если…       Женя бросает сердитый взгляд на Яну, и та умолкает.       — Мы разговаривали в подсобке, Джордан злился на меня из-за того, что я не сказала ему о своих отношениях с Мариной. Потом я ляпнула глупость, и он, рассердившись, стукнул по стеллажу и уронил коробку, которая задела меня по щеке. Он не бил меня, понятно?       — Это ж как…       На сей раз Женя рычит.       — Реузова, твою мать, ты можешь просто послушать? Вы все, какого лешего вы тут устроили? Мне не нужны все эти показательные выступления, мне не нужно, чтобы вы били морду человеку, который ни в чем не виноват.       Она смотрит на Макса.       — Ты правда думаешь, что он, — показывает подбородком в сторону сжавшегося на стуле Темы, — мог бы меня ударить и остаться после этого целым?       — Нет, — со злостью отвечает Макс. — Я думаю, что ты зачем-то скрываешь, что на самом деле произошло, и защищаешь этого пацана.       Женя всплескивает руками.       — Да, черт побери, я его защищаю! А вы меня не слышите, не хотите слышать! Это наши с ним дела, наши отношения, наша ссора! Какого дьявола вы-то во все это лезете? Я что, похожа на человека, который не может за себя постоять? Или вам чувство вины покоя не дает, и обязательно надо проявить свою дурацкую заботу ровно там, где вас об этом вообще не просили?       По их застывшим лицам она понимает, что угадала верно, и от этого злость в груди становится еще сильнее.       — Знаете, а валите-ка вы все отсюда, — шипит сквозь зубы, вытирая предплечьем вспотевший лоб. — Когда мне нужна была ваша поддержка, вы мне ее дать не захотели, зато в ситуации, когда помощь не нужна, навязываете ее всеми силами. Похоже, дружить вы умеете только на своих условиях, так? Защищаете меня от малознакомого пацана, а от себя самих защищать не стали.       В комнате повисает тяжелая тишина. Макс неуверенно потирает пятерней лысую голову, Сергей стоит, опершись плечом о стену, а Леся смотрит в сторону, до крови закусив губу.       — Правильно, Ковалева, так их, заслужили, — Лерин голос звучит громко и вызывающе. — Янка, идем отсюда, нас эта отповедь, слава богу, не касается.       — Думаешь? — прищурившись, спрашивает Женя. — Точно не касается?       От вида того, как с красивого лица стекает уверенность, она испытывает невероятное удовольствие. Острое, приправленное злостью и гневом, но все же удовольствие, а не растерянность и тревогу.       — Я-то в чем перед тобой провинилась? — спрашивает Лера.       — Ни в чем, — фыркает Женя в ответ. — Но ты делаешь то же самое, что и они, только другим способом. Ты насмехаешься, обесцениваешь и сводишь меня и мои чувства к какой-то хохме, к не слишком удачному анекдоту, да еще и остальных подначиваешь.       Лера удивленно поднимает брови, а Женя делает шаг в ее сторону, ловит взгляд, снова прищуривается.       — Ты хочешь со мной дружить? — спрашивает отрывисто и резко.       — Я… Да.       — Тогда прекрати относиться ко мне, как к игрушке, которой можно вертеть как душа пожелает! Мне нравится твой юмор, мне нравишься ты, но, в конце концов, есть предел, за которым все это окончательно перестает быть смешным, понятно?       Она дожидается неуверенного кивка головой и, обернувшись через левое плечо, подходит к застывшему у стены Сергею. Смотрит на него, долго, внимательно разглядывает челку темных волос, упавшую на лоб, разглядывает напряженную челюсть, узкие губы, и вдруг усмехается, выдыхая.       — Идите отсюда, а? — просит устало. — Просто идите, и все. Я не буду ничего вам объяснять.       Больше ни на кого не глядя, она подходит к кровати, садится рядом с Мариной, утыкается в нее, чувствует теплые руки на своих плечах, дыхание на щеке. Остальные уходят — она слышит их неуверенные шаги, слышит, как открывается и захлопывается дверь в прихожей.       — Он просто мальчишка, — шепчет, прикрыв глаза. — Хороший мальчишка, который не умеет пока справляться с сильными эмоциями. Но благодаря ему сегодня я смогла перестать бояться.       — Я вижу, моя дорогая. И ты не представляешь себе, как я рада.       Она понимает. Черт, она действительно понимает, и Женю с головы до ног затапливает радостью, пузырящимся в крови счастьем: чистым, искрящимся, изгибающим губы в улыбку.       — Он швырнул в меня эту коробку, — быстро говорит она. — Я могла увернуться, могла прикрыться руками, но я просто застыла, замерла, испугалась. А потом вдруг во мне откуда-то появились силы, и я поняла, что больше не хочу бояться. Я больше не та Женька, которая не могла защищаться. Я другая, и все изменилось, и я действительно больше не боюсь.       Слова вырываются из груди толчками: быстрыми, яркими. Женя тяжело дышит, прижимается лбом к Марининому лбу, держит ее лицо в своих ладонях. Ей отчаянно хочется делиться: делиться этой радостью, этой свободой, этим счастьем.       — Весь тот кошмар… Он закончился, Мариш, он давно закончился, и только я почему-то никак не могла этого понять. Нет больше никаких гор, нет голода, нет борьбы за выживание, все это кончилось, давно, и только я никак не могла вернуться. Я как будто застряла там, в горах, в лесу, а сегодня… Сегодня…       — Вернулась домой.       Из груди вырывается смех: свободный, счастливый. Женя целует Маринины щеки и понимает, что они мокрые, мокрые от слез, но это хорошие слезы, и они тоже больше не пугают, не могут напугать.       — Помнишь, когда мы только познакомились, я сказала тебе, что ничего не боюсь? — быстро спрашивает она, задыхаясь от рвущихся наружу слов, от бурлящих в груди чувств. — Я не боялась, потому что моя жизнь ничего не стоила, я не видела в ней никакой ценности, мне было плевать, буду я жить или нет, и это была не смелость, я спутала со смелостью что-то другое. А сегодня, когда нам предложили рисковать, я поняла, что не хочу этого.       — Потому что в твою жизнь вернулась ценность? — шепчет Марина.       — Потому что в ней появилась ты. Ты пришла, ты узнала меня, ты увидела то дерьмо, которое я все эти годы таскала в себе, и не испугалась этого. Ты приняла меня — израненную, побитую, напуганную, не умеющую доверять, не умеющую строить отношения. Ты приняла меня со всем этим набором, и… И я люблю тебя. Господи, я просто люблю тебя, и больше не хочу бояться.       Они обнимаются, сталкиваются губами, зубами, целуются с силой, сквозь нервный счастливый смех, сквозь неразборчивый шепот, сквозь продолжающие стекать по щекам слезы.       — Я счастлива, — выдыхает Женя в горячие губы.       — Я люблю тебя, — откликается Марина, крепко держа в ладонях ее затылок. — И никому никогда не отдам.       Бог знает, сколько проходит времени, прежде чем они находят в себе силы разомкнуть объятия. Женя смеется, понимая, что у нее ужасно затекли ноги от неудобной позы, а Марина вдруг удивленно приоткрывает рот, и, проследив за направлением ее взгляда, Женя видит застывших в креслах Тему и Лесю.       Ее сердце пропускает удар. Они что, были здесь все это время? Они не ушли вместе с остальными? Но почему?       Интимность момента рушится, кажется даже, что в комнате на мгновение раздается звук бьющегося стекла. Женя хмурится, притягивает Марину ближе, обхватывает обеими руками, готовясь защищать от любого уничижительного комментария, от любой насмешки или презрения.       И только после этого замечает, что Лесино лицо залито слезами, губы искусаны и опухли, а на руках — или ей только кажется? — алеют свежие царапины. Тема выглядит не намного лучше. Он не плачет, нет, но его щеки ярко-красные, он тяжело дышит, буравя взглядом пол, плечи опущены, а спина напряжена донельзя.       — Прости меня, — тихо, еле слышно, высоким тембром, похожим на звон хрустального колокольчика. Леся. — Я ужасно виновата перед тобой, перед вами обеими. Простите меня.       — Прости меня, — сухо, с усилием, наждаком по нервам. Тема. — Ты столько всего пережила, и никак этого не показывала, а я…       Женя смотрит на Марину, и та кивает: иди.       Она сползает с кровати, подходит к Лесе, за руку стаскивает ее на пол и обнимает обеими руками содрогающееся от беззвучных рыданий тело. Держит крепко, гладит спину, затылок, проводит ладонью вдоль позвоночника, и снова сжимает: еще крепче, еще сильнее.       Поверх плеча встречается взглядом с Темой и кивает ему. Знает: слова сейчас не нужны, да он и не услышит их в своем покаянии, в своих сожалениях.       — Больше никогда, — произносит он, вкладывая в это такую силу, такое отчаяние, что по Жениному телу проходит судорога, и она понимает: он дает ей слово, такое слово, которое невозможно нарушить.       — Я знаю, — отвечает одними губами. — Верю.       Он кивает с благодарностью, поднимается на ноги и уходит, не говоря больше ничего, как будто боясь расплескать, растерять испытанное, осознанное, ворвавшееся сегодня пониманием и опытом. Уходит, забрав с собой валяющийся на кровати букет. Уходит, держа его в руках, как что-то отвратительно-мерзкое, ненастоящее, будто покрытое вязью из ошибочного «то, что я сделал, настолько неважно, что я могу искупить это цветами, замотанными в целлофан»       Марина провожает его, и они говорят о чем-то в коридоре, но Женя не пытается разобрать слова. В ее руках бьется Леся, дорогая и любимая Леся: она плачет, из ее губ вырываются тихие хрипы, и Женя действительно чувствует ее боль, как свою собственную.       Она чувствует горечь, чувствует вину, чувствует, что не смогла залечить раны, не смогла подарить желание жить дальше. Чувствует, что оказалась недостаточно сильной для того, чтобы самостоятельно нести свою ношу, чувствует, что переложила ее на близкого, родного человека, и, требуя вернуть, лишь лгала сама себе, пытаясь убедить, что требует искренне, требует честно.       Она чувствует боль от того, что не смогла смириться, что продолжала удерживать рядом, боясь отпустить, боясь, что появится другая, и эта другая даст больше, и заберет себе, и ничего не оставит.       Она чувствует стыд от того, что не умеет, не может радоваться счастью, не являясь его причиной. Чувствует отчаяние понимания: не вера встала стеной между ними, а страх. Жуткий страх оказаться не той, кем всю жизнь себя считала, не той, кем должна была быть, не той, кем воспитывала и взращивала себя все эти годы.       — Твоя боль — моя боль, — как мантру снова и снова повторяет Женя. — Твоя душа — моя душа. Что бы ни было. Что бы каждая из нас ни сделала.       Леся снова содрогается от рыданий. Она задыхается, она пытается что-то сказать, но у нее не выходит. И тогда она обеими руками хватает Женины волосы на затылке, а губами прижимается к ее губам.       Остро, холодно, влажно. Это даже не поцелуй, это покаяние, исповедь: настолько открытая, настолько искренняя, что сердце переворачивается и на секунду застывает в груди.       Это «прости, что не нашла в себе сил быть тебе другом»       Это «прости, что страх все это время был сильнее любви»       Это «прости, что пыталась отдать тебе ответственность за мои чувства»       Это «я отпускаю тебя»       Это «мне больно, но я отпускаю тебя»       Отпускаю.       И когда Марина возвращается в комнату и видит их, сидящих на полу, сплетенных в немыслимый клубок, сжимающих друг друга до боли, до стона, она ничего не говорит.       Вздыхает тихонько и выключает свет, погружая все вокруг в тихую тьму, ни капли не страшную, а успокаивающую и, возможно, способную залечить вскрытые и истекающие кровью раны. ***       Оставшиеся от каникул дни они проводят вдвоем. Гуляют, катаются на лыжах, обедают и ужинают в поселке, избегая ресторана турбазы. Пьют горячий чай, сидя в удобных креслах уютных кафе, много разговаривают и еще больше смеются.       Шестого января, в Рождество, к ним ненадолго приходит Леся. Поздравляет с праздником, дарит вылепленную из гипса фигурку ангела-хранителя, и, смущенно расцеловав, уходит, чтобы не опоздать на рождественскую службу.       — Если хочешь, мы можем поехать с ней, — предлагает Марина, когда за Лесей захлопывается дверь.       — Нет, — улыбается Женя в ответ. — Я не хочу.       В эту ночь они снова занимаются любовью, но теперь все по-другому: медленно, глубоко, без тревожной торопливости, без попыток завладеть или забрать себе. Это просто происходит, и они купаются в своей любви, согреваются ею, растекаются в руках друг друга каплями пота и ласковым шепотом.       Мягкая кожа, падающие коконом вокруг лица пряди волос, трение живота о живот, спокойное дыхание, оседающее на губах поцелуями. Сплетенные пальцы, изгибающаяся спина: как будто скольжение вниз по склону — уверенное, спокойное и невероятно приятное.       Женя больше не смущается, не отводит взгляда, не пытается смотреть в сторону. Теперь она запоминает каждую деталь: неровное «о» между губами Марины, рассыпавшиеся поверх матраса пряди волос, бисеринки пота на висках, покрасневшую кожу подбородка. Острые локти, упирающиеся в матрас, длинные пальцы, сжимающие ее собственные, глубокое дыхание с резким стоном на выдохе, ноги, обхватившие бедро, и родинки — под розовым ореолом соска.       Это происходит действительно медленно, по-настоящему медленно, по-настоящему плавно, и эта плавность сводит с ума, растекается желанием по всему телу, делает кожу воспаленной — каждый участок кожи. Женя чувствует собственные кудри, щекочущие спину, и это невинное касание, — даже оно доводит ее исступления.       — У меня кружится голова, — шепчет Марина в приоткрытый Женин рот.       — У меня тоже.       Она толкается бедром вперед и вниз, неосознанно, даже не понимая, зачем это делает, но Марина встречает это движение громким криком, и этот крик — он не пугающий, не страшный, он так же наполнен желанием, как и все остальное, и Женя снова это делает, на этот раз специально, не отрывая взгляда от темных — почти черных — глаз.       В эти секунды она вдруг с мучительной ясностью понимает, почему люди вокруг так много смысла придают сексу. Почему всех так привлекают эти потные и влажные толчки, эта бессмысленная гимнастика, пусть даже с бурным финалом в итоге. Она чувствует это всем телом, всем своим существом: чувствует рукой, опустившейся вниз и протискивающейся между их тесно сплетенными бедрами, чувствует пальцами, проникающими в липкую влажность, чувствует языком, вторгающимся между теперь уже идеального «о», образованного губами Марины.       Это связь, это встреча, это стать настолько близкими, что все остальное просто теряет значение. Это двигать низом живота, помогая руке, и знать, что каждый толчок вызывает невыносимое удовольствие, невероятное блаженство. Это вместе подниматься все выше и выше, задыхаться, чувствовать, как пряди волос зажимаются в цепкой хватке пальцев, чувствовать напряженные мышцы, чувствовать прижатые к щеке губы, а потом — острый укус на плече, предвестник судороги, предвестник громкого крика, предвестник приподнявшихся над матрасом и упавших назад бедер.       Да, теперь она понимает. И скатившись с Марины, ложится на бок, целует ее плечо, проводит языком по мокрой от пота шее, улыбается, увидев, как от этого ее тело снова содрогается. Улыбается, услышав:       — Господи, дорогая моя, я не могу ни руки поднять, ни ногами пошевелить.       Они лежат молча. Долго, очень долго, и очень близко друг к другу. Глаза Марины закрыты и кажется, что она заснула, но Женя знает, что это не так: знает по движениям ее грудной клетки, знает по ее дыханию, знает по тому, как подрагивают в темноте ее губы.       Она пытается представить себе мужчину на ее месте — на месте Марины — и не может. И в очередной раз осознает, что только с женщиной может быть так близка, только женский запах может так расслаблять и одновременно сдавливать грудь, только женские формы могут так притягивать, так манить.       — Думаю, я действительно могу любить только женщин, — Женя сама не замечает, что произносит это вслух, пока Марина не начинает смеяться.       — Это чудесное открытие, моя дорогая, и особенно актуальное сейчас, после того, как у нас был лучший секс в моей жизни.       — Лучший?       — Да, лучший, — она переворачивается на бок, опускает голову на Женино плечо, а пальцы — на живот. Гладит, щекочет, рисует круги вокруг пупка. — Рискну спросить, не хочешь ли ты, чтобы я…       — Нет.       Это вырывается слишком резко, и Марина, приподнявшись на локте, внимательно заглядывает Жене в лицо. Хмурится, потом вопросительно поднимает брови.       — Я не хочу все портить, — торопливо объясняет Женя, чувствуя, как начинают гореть ее щеки и шея. — Это правда было прекрасно, и я хочу запомнить это таким.       Обычно Марине хватает подобных объяснений, но сегодня — нет, и она, ни на секунду не прекращая гладить Женин живот, уточняет:       — Как именно то, что ты получишь удовольствие, все испортит?       Она вздыхает, прикусывает губу, пытается перекатиться на другой бок, чтобы дотянуться до сигарет на тумбочке, но Марина не дает: хватает за плечо, укладывает на спину, нависает сверху.       — Не отпущу, пока не объяснишь.       — Я хочу курить, — делает еще одну попытку Женя.       — Позже, моя дорогая. Итак? Почему ты считаешь, что если позволишь мне ласкать тебя, это все испортит?       Господи, это невыносимо. То, как она произносит это «ласкать», то, как смотрит, как касается, как пахнет. Это просто невыносимо и от этого больше невозможно убежать или спрятаться, только не после всего, что они пережили за эту неделю в снежных горах, только не после всего, что им пришлось преодолеть.       — Мне в любой момент может стать неприятно или страшно, — решившись, говорит Женя. — Я зажмусь, замру, и даже не смогу дать тебе понять, что все стало плохо.       — Что? — похоже, Марина ожидала не этого. — Боже, дорогая моя, если я увижу, что тебе не нравится, я просто остановлюсь.       — Но ты не увидишь. В этом вся суть, Мариш, ты просто не увидишь, не заметишь этого, а я не сумею сказать. Так уже было. Еще до… До всего. С Виталиком, с Ленкой, даже с Ильей. Они не были виноваты, это просто я.       — Подожди, — Марина садится на кровати, смотрит сверху вниз, задумчиво качает головой. — То есть когда тебя ласкали, тебе становилось неприятно, но ты не могла дать понять, что это так?       — Да, — Женя снова тянется к тумбочке, и на сей раз ей удается ухватить пачку вместе с зажигалкой, и она тоже садится, упираясь спиной об изголовье кровати, прикуривает сразу две сигареты, и отдает одну Марине. От горького дыма на душе становится чуть легче, слова уже не так тяжело выходят наружу. — Это глупо, я знаю, но когда я была с Виталиком, мне казалось, что так все и должно быть: он парень, я девушка, и я должна просто давать ему то, что он хочет. С Ленкой все было гораздо приятнее, но все равно периодически наступал момент, когда мне не нравилось то, что она делала, и я боялась сказать ей об этом. Она так была захвачена процессом, ей так важно было, чтобы мне нравилось, что я предпочитала потерпеть, но не сказать.       Ей вдруг становится ужасно стыдно. Мыслимое ли дело: сидит на кровати абсолютно голая, курит, да еще и ноги в коленях зачем-то согнула.       — Ты что делаешь? — спрашивает Марина, глядя, как Женя пытается натянуть на себя одеяло.       — Накрываюсь.       — Зачем?       Одеяло прикрывает только бедра, а дальше его натянуть невозможно, потому что Марина сидит прямо на нем и, судя по всему, не собирается помогать.       — Тебе холодно или ты прячешься? — спрашивает она, внимательно разглядывая пунцовую от смущения Женю.       — Прячусь. Мариш, ты не могла бы…       — Нет, не могла бы.       Она сдергивает с Жени даже тот кусок одеяла, которым она все-таки умудрилась прикрыться, и легонько шлепает ее по протянутой руке.       — Ты стесняешься своего тела? — задает новый вопрос.       Женя пожимает плечами. Она не знает, стесняется ли, — это ведь просто тело, ничего особенного. Плечи, грудь, живот — обычное дело, так? Такое же, как у всех.       — Дорогая моя, — Марина, выгнувшись, дотягивается до пепельницы на тумбочке и тушит сигарету. — Давай поговорим об этом, хорошо? Я не буду ни на чем настаивать и соблазнять тебя тоже не стану, но мне бы хотелось понять.       — Что понять?       — Почему ты прячешь от меня свое тело, почему не считаешь себя вправе остановиться, если тебе что-то не нравится, почему заранее уверена, что секс со мной будет плохим, несмотря даже на то, что один раз я уже доводила тебя до оргазма.       Это смешно, очень смешно, и Женя не выдерживает — смеется.       — И ты хочешь понять все это за одну ночь? — спрашивает весело. — Да тут потребуются годы психоанализа.       — Не обязательно, — без улыбки возражает Марина. — Поправь меня, если я ошибаюсь, но мне кажется, что ты ни с кем еще не обсуждала свою сексуальную жизнь.       — Это потому что обсуждать нечего.       — Не смеши меня. Ты спишь со мной, до меня ты спала с другими, и говоришь, что обсуждать нечего? Давай просто попробуем, поговорим об этом, и если тебе станет невыносимо, ты скажешь, и мы остановимся.       Женя вздыхает и отворачивается, глядя на темное стекло окна. Судя по всему, сейчас около двух часов после полуночи, и это означает, что рождественская служба еще идет, и это, черт побери, ужасно символично: говорить о сексе именно сейчас, именно в эту ночь.       — Ладно, — говорит она. — Только давай я разожгу камин, а ты сваришь нам кофе. И еще одно условие: я не смогу говорить об этом вот так, сидя голой. Мне нужно одеться.       Марина неожиданно легко соглашается, и Женя, встав с постели, быстро натягивает на себя пижаму. Широкие штаны с завязками на поясе, кофта с длинным рукавом и изображением собаки на груди, — ощущение мягкого хлопка на теле успокаивает, возвращает чувство защищенности и уверенности, и, в два счета растопив камин, она снова залезает в кровать, уже более спокойная, без паники внутри.       Мягко свистит закипевший чайник, Марина, стоя спиной к Жене, заваривает кофе. Она по-прежнему обнажена, волосы полностью закрывают спину, доходят до поясницы, и это красиво, так упоительно красиво, что Женя не выдерживает — отворачивается, ложится животом на матрас, подбирает с пола разбросанные в их недавнем безумии подушки, и устраивает их на своем месте — у изголовья. За одну из подушек зацепилась ее резинка для волос, и это очень кстати: теперь можно собрать лезущие в лицо пряди в «хвост» на затылке, накрыться до пояса одеялом и сидеть, опираясь спиной о мягкую подушку.       — Держи, моя дорогая, — Марина протягивает одну из кружек, и Женя аккуратно берет ее ладонями, греет замерзшие пальцы. — Не против, если я буду сидеть так?       Она садится внизу, у Жениных лодыжек, по-турецки скрестив ноги. Блики горящего в камине огня играют на коже рук, на бесстыдно торчащих кончиках груди.       — Прикройся одеялом, ты же замерзнешь.       — Нет, мне даже жарко почему-то. Или тебя смущает моя нагота?       Чтобы не отвечать, Женя отхлебывает кофе, прикуривает новую сигарету и аккуратно ставит кружку на бедро, продолжая придерживать свободной рукой за ручку. Но Марина вновь проделывает любимый фокус: поднимает одну бровь, и становится ясно, что отвечать все же придется.       — Меня не смущает твоя нагота, мне нравится смотреть на тебя, очень нравится. Просто когда ты сидишь вот так голая, это становится похожим на сцену из дурацкой мелодрамы: как будто я закомплексованный любовник, а ты — раскованная любовница, пытающаяся раскрыть мой внутренний потенциал.       — Ты так это видишь? — удивленно спрашивает Марина.       — А ты нет?       — Нет. Я вижу двух женщин, которые сидят на кровати и разговаривают после того, как совсем недавно занимались любовью. Одна обнажена, другая нет, и это вполне естественно, потому что первая открыта в своей сексуальности, а вторая прячет ее от себя и всех остальных. Вопрос лишь в том, почему она это делает?       Женя пожимает плечами и делает еще один глоток кофе. Обжигающий, насыщенный глоток, который вкупе с сигаретой автоматически напоминает ей о временах, когда она была свободнее, сильнее, смелее.       — Я никогда не рассматривала свое тело с точки зрения сексуальности, — объясняет она тихо. — Это ведь просто тело, вот и все. Мне нравится думать, что те, с кем я спала, шли не за сексуальным влечением, а чем-то большим. До того, как встретить тебя, я даже не знала толком, что такое хотеть другого человека.       — А теперь знаешь?       Женя краснеет, отворачивается.       — Теперь знаю. Мое тело реагирует на тебя, физически, и это на самом деле ужасно странно, потому что я всегда думала, что желание — оно в первую очередь в голове, но теперь мне уже так не кажется.       Марина молчит, и это молчание ужасает, сердце от него стискивается в груди нехорошим предчувствием. Вот сейчас она встанет с кровати и скажет «Не думала, что ты настолько сумасшедшая», а потом уйдет, просто уйдет, и найдет себе кого-нибудь получше. Но она не уходит. Задумчиво покачивает туда-сюда кружкой, разглядывает плещущийся в ней кофе.       — Ты когда-нибудь ласкала себя? — спрашивает вдруг.       Женя вспыхивает еще сильнее, у нее перехватывает дыхание. О таком ведь не спрашивают! Это же… личное, так? Или уже нет? Или подобные вопросы — не табу для людей, которые за последние недели не единожды сливались в одно целое, забыв о смущении и рамках?       Но даже если так, она не может просто ответить. Это стыдно, это неправильно, это отвратительно, в конце концов.       «Не более отвратительно, чем секс с женщиной, — звучит в голове ехидное. — Или не менее, а, мелкая?»       — Мариш, я не хочу отвечать, — спотыкаясь на каждом слове, признается она. — Это слишком для меня.       — Хорошо, — в голосе Марины нет никаких сожалений, нет разочарования. — Но я бы хотела однажды увидеть, как ты это делаешь. Как ласкаешь себя, как доводишь себя до оргазма. Я думаю, это потрясающе сексуальное зрелище.       У Жени в голове как будто фейерверк вспыхивает. Гроздья из смущения, ужаса, оторопи и чего-то еще, чего-то малознакомого, странного. Она и верит, и не верит одновременно: вспоминает, как Марина однажды делала это с собой, сидя верхом на ее бедрах, но тогда в этом не было ничего сексуального, верно? Или все-таки было?       — Меня возбуждает твое тело, моя дорогая, — продолжает Марина после короткой паузы. — Думаю, ты права, когда говоришь, что желание в первую очередь в голове, но когда оно и в голове, и в теле, это превращается в нечто неописуемо-прекрасное. Я хочу тебя, потому что ты — это ты, и твои руки, ноги, плечи, живот, и все остальное — это часть тебя.       Она тянется вперед, практически улегшись на собственные колени, и ставит кружку на тумбочку, а затем выпрямляется и потягивается, разведя руки в стороны. Как дикая кошка, как изящная и гибкая танцовщица, как грациозная балерина на сцене Большого театра.       — Так что такого страшного в твоей сексуальности? — спрашивает после того, как руки опускаются поверх бедер. — Что такого страшного в том, чтобы признать, что тебя можно хотеть?       Женя молчит, не в силах выдавить ни слова. В ее голову вдруг приходит ответ, такой четкий и ясный, что она удивляется, как могла не понять раньше. Ведь все же просто, очень просто, и ответ этот — проще некуда. Вот только если признать, что все так и есть, то дальше — только забраться в здание повыше и шагнуть из окна к чертовой матери.       Она не хочет, чтобы ее хотели. Она не хочет быть сексуальной, не хочет, чтобы в ней была эта проклятая сексуальность, потому что от нее — одни беды, одни проблемы и боль. Потому что когда тебя хотят, это означает, что могут просить, могут требовать, а могут и просто забрать, не спрашивая разрешения. Потому что признать в себе сексуальность означает признать и то, что секс — это нормально, что в нем нет ничего непристойного, запретного. И тогда окажется, что «стисни зубы и терпи» — это не единственный способ, окажется, что лежать под одеялом, зажав между ног подушку, — это не стыдно, не отвратительно, а… тоже нормально?       А потом это может привести к чему-то еще, к чему-то, что пугает еще сильнее: например, к тому, что ей может что-то нравиться в сексе, а может и не нравиться, что она вольна сама выбирать, чего хочет, и нести за это ответственность. Как тогда, когда трахала Марину сзади — да, именно трахала, не брала, не ласкала, а трахала, и, черт побери, получала от этого удовольствие!       — Дорогая моя, по глазам вижу, что у тебя в голове целый совет в Филях. Не хочешь поделиться, что именно там происходит?       Женя вздрагивает и смотрит на Марину. На женщину, к которой она чувствует так много, на женщину, которая стала для нее дороже всего на свете. На женщину, которую она действительно любит.       — Мы с Виталиком долго встречались, прежде чем я решилась на секс с ним, — она словно идет вдоль обрыва: медленно, маленькими шагами, по самому краю. — И я не думаю, что была готова к этому, но он хотел меня, и я решила, что пора.       — Решила, что пора или устала ощущать напряжение, в котором ты не давала близкому человеку то, чего он хотел?       Это сродни удару по лицу: хлесткому и сильному. Как будто Марина забралась в ее голову и без труда прочла все то, что Женя долго и старательно формулировала, все то, что еще только пыталась осознать.       — Откуда ты знаешь? — вырывается у нее.       Марина с грустью усмехается.       — Я же рассказывала тебе, как и почему потеряла свою девственность. Я дала своим друзьям то, что они хотели, потому что мне нечего больше было им дать, а выражать свои чувства иначе я просто не умела.       — Но я-то умела! — восклицает Женя. — Я выражала, я…       Она умолкает, вспомнив, как частенько сидела на полу у ног Виталика, терлась щекой о его колени, торчащие сквозь рваные джинсы, щекотала курчавые волоски на его голенях. Он смеялся тогда: говорил, что она отвлекает его от учебы, что так невозможно написать реферат или курсовую. А потом наклонялся и целовал ее в лоб, щеки, губы, поднимал к себе на колени, обхватывал сильными руками.       Вот только так было недолго, а потом он все чаще и чаще предпочитал не целовать, а «тискать» — так это называлось. Сжимал грудь сквозь майку, гладил бедра, щипал за ягодицы. На дискотеках затаскивал Женю в угол потемнее и там прижимался к ней всем телом, особенно тазом, и она чувствовала на себе его возбуждение, чувствовала и ужасно пугалась.       Ей некого было спросить «пора или не пора». Кристина на этот вопрос ответила, что если спрашиваешь — значит, еще рано. А Лека… Что ж, Леки тогда не было, а если бы и была, — Женя скорее бы удавилась, чем задала ей такой вопрос.       — Дорогая моя, если ты не хочешь это обсуждать, мы можем остановиться, — говорит Марина, аккуратно беря Женины руки в свои и поглаживая их кончиками пальцев. — Не все сразу, да? Медленно и осторожно.       — Ему было мало моих чувств, — выпаливает Женя отчаянно. — Мало было того, как я их выражала, им всем всегда было мало! И ему, и Ленке, и Илье — каждый из них чего-то от меня хотел, чего-то ждал, а я даже не всегда знала, чего.       — И ощущать это было для тебя невыносимо?       Да, невыносимо. Потому что невозможно постоянно находиться в напряжении, зная, что от тебя что-то ждут, что-то хотят, и понимая при этом, что едва ли ты сможешь это дать. Во всяком случае, не прямо сейчас, не сразу, не по первому требованию.       — Дорогая моя…       Марина со вздохом за руки притягивает Женю к себе, и та поддается, послушно двигается вперед, садится на колени и пятки, смотрит в глаза — встревоженные, темные глаза.       — Почему было просто не сказать «нет»? — спрашивает Марина тихо, и сама же отвечает: — Впрочем, я знаю, почему. По той же причине, по которой и я никогда не могла говорить это чертово «нет».       Женя смотрит на нее вопросительно. Она боится услышать дальнейшее, но чувствует, что должна, обязана это сделать.       — Потому что сказать «нет» — это значит рискнуть той крупицей хорошего отношения, которое тебе дали. Если ты изначально не чувствуешь себя достойной, если с самого начала тебе кажется, что ты не заслужила ни любви, ни дружбы, ни обычного человеческого тепла, то ты будешь отдавать все что угодно по первому требованию, лишь бы продолжать получать хоть что-то, лишь бы человек, который это «что-то» тебе дает, остался, лишь бы он никуда не ушел.       Она права, настолько права, что от этого мороз проходит по коже. Женя сглатывает подступивший к горлу ком, крепко сжимает в своих ладони Марины.       — Мы похожи гораздо сильнее, чем можно было бы предположить, — хрипло говорит она.       — Да, — кивает Марина. — Только я превратила свою сексуальность в оружие, в способ получать желаемое, а ты предпочла вообще ее уничтожить. И это понятно: если тебя не будут хотеть, тебе не придется отвечать, не придется отказывать. Скажи… — она вдруг замирает, бледнеет. — Как часто ты проглатывала это «нет» со мной?       Что ж, вот они и дошли до того самого «шагнуть из окна к чертовой матери»       И ведь знала же, знала, что так и будет, знала, что если начать говорить об этом, то рано или поздно Марина обязательно спросит, и придется говорить правду, всю правду, потому что солгать все равно не получится, потому что ответ будет написан на ее лице, в ее глазах, — на всем ее проклятом теле.       И остается решить лишь одно: либо молча и трусливо смотреть, ждать, пока Марина прочтет ответ сама, либо набраться смелости и шагнуть вперед, с обрыва, без надежды, без страховки, но хотя бы зная, что поступила правильно.       Затаив дыхание. С остановившемся в груди сердцем. С холодными ладонями и стиснутыми зубами.       — Достаточно часто.       Бабах: тело падает вниз, к подножью обрыва, разлетается на окровавленные куски, которые немедленно смывает водой, уносит вниз по течению, захлебывает водорослями и тяжелыми валунами.       — Всегда? — холодно спрашивает Марина. — И сегодня?       — Нет, — быстро мотает головой Женя. — Конечно, нет! Не всегда, далеко не всегда, и точно не сегодня. Это просто бывало, вот и все: ты хотела, а я нет, и я рада была дать тебе то, что ты хочешь. Ради бога, не сравнивай это с моим прошлым, это абсолютно другое, с тобой все совершенно иначе!       Она отлично понимает, что эти оправдания — чушь собачья, что «рада была» никак не может идти рука об руку со всем, что она только что рассказала, понимает, что делает только хуже: Марина бледнеет с каждым словом все сильнее, ее глаза сужаются, заостряются скулы.       Но она не может остановиться. Просто не может.       — Мариш, пожалуйста, услышь меня. Мы правда во многом похожи, но любовь у нас с тобой проявляется по-разному, понимаешь? Для тебя любовь — это физическая близость, и в этом нет ничего плохого, это не делает тебя…       — Шлюхой?       — Да нет же! Господи, при чем тут это вообще? Я пытаюсь сказать, что тебе нужно больше секса, чем мне, и это не проблема, это просто так, как есть, и я правда с радостью могу дать тебе то, что ты хочешь.       — Не испытывая при этом никакого желания?       Марина резким движением отдергивает руки, и Женя стонет, закрыв лицо ладонями. Она плавает в бессилии, в невозможности объяснить, и как будто с каждой секундой тонет все глубже и безнадежнее.       И вдруг, словно спасательный круг, словно чья-то сильная рука, в ее груди возникает злость.       — Ладно, — говорит она, резко переворачиваясь и спрыгнув с кровати на холодный пол. Делает шаг к тумбочке, хватает сигареты, нервно закуривает. И смотрит на застывшую все в той же позе — со скрещенными ногами и руками — Марину. — Ладно, давай по-другому.       Глубокая затяжка, еще одна, резкий и быстрый выдох.       — Я понятия не имею, что мне нравится, а что нет. Каждый секс с тобой для меня как первый, потому что я не знаю, чего именно ты захочешь, подойдет ли тебе то, что мы уже делали или нужно будет что-то новое. Для меня это как ходьба по минному полю: я делаю шаг и замираю, прислушиваясь: не раздастся ли под ногами щелчок, предвестник взрыва.       Еще одна затяжка. И еще. И еще.       — Однажды ты уже рассердилась, когда я попросила не торопиться. Помнишь? Когда ты прижала меня к двери и стала целовать, я не смогла быстро ответить, и ты очень разозлилась, тебе это совсем не понравилось. А теперь представь, что будет, если к этому всему я попробую дать тебе то, что ты хочешь. Я имею в виду, если я попробую тебе отдаться, позволить тебе делать со мной что угодно. Тогда вместо одного минного поля под моими ногами окажется сразу несколько, а еще бетонные заграждения, колючая проволока и полноценная зона боевых действий. А я не хочу на войну, понимаешь? Я уже была там, была долго, и я не хочу обратно.       Догоревшая до фильтра сигарета обжигает пальцы и Женя, чертыхаясь, бросает ее в пепельницу, обхватывает обожженное место губами, смачивает языком.       Марина молчит. Она смотрит вниз, замершая и холодная, и это так страшно, так отвратительно страшно, что кровь застывает в венах, а вместе с ней застывает и злость.       — Прости, — обессиленно шепчет Женя, усаживаясь на пол и опираясь спиной о борт кровати. — Прости меня, но это правда. Я не могу взять обратно то, что сказала. Я не хочу.       Она закрывает глаза и чувствует вдруг прикосновение. Ладони на плечах — теплые. Поцелуй на макушке — горячий. Колени, упирающиеся в спину — совсем не холодные, не замерзшие. Живые.       — Спасибо, — тихо говорит Марина, и Женя не верит своим ушам. — Спасибо, что сказала как есть.       Сердце пропускает несколько ударов.       — Теперь ты уйдешь?       — Нет. Теперь я смогу остаться.       Шорох простыней, скрип дерева под матрасом, треск догорающий в камине поленьев. Марина сползает с кровати, садится рядом с Женей, бок о бок, берет ее ладонь в свою, целует, согревает дыханием.       — Не сиди голая на полу, замерзнешь, — бормочет окончательно растерявшаяся Женя.       — Ничего, полы теплые.       Прикосновение губ к ладоням такое нежное, такое невесомое, будто Марина не руки целует, а что-то невероятно ценное и хрупкое. Она касается губами каждого участка кожи, каждой линии, каждой впадины и бугорка.       — Давай придумаем правило, — говорит, дойдя поцелуями до дрожащих Жениных пальцев.       — Какое правило?       — Я буду спрашивать тебя о погоде. Когда мы занимаемся сексом или делаем что-то еще, я буду спрашивать: «Как погода?», а ты будешь отвечать мне так же честно, как говорила со мной минуту назад.       Женя поворачивает голову и изумленно смотрит. Однако, несмотря на ее подозрения, Марина не смеется и не шутит, она абсолютно серьезна.       — Ты хочешь говорить со мной о погоде?       — Это будет маркером твоего внутреннего состояния, моя дорогая. Если все прекрасно и чудесно, ты будешь отвечать, что погода ясная. Если что-то не так, но пока не критично, скажешь, например, облачно или тучи сгущаются. А если все совсем плохо, но ты не можешь проговорить это вслух, пусть это будет…       — Град. Ледяной дождь, падающий с неба.       Марина улыбается и кивает, а Женя до крови прикусывает губу. Она хорошо понимает, что именно ей предлагают, и не может до конца поверить. Не то чтобы она не доверяла… Но прямо сейчас, прямо здесь ей важно убедиться, ей важно быть уверенной до конца.       — Стеклянный человечек, — выпаливает она. Марина удивленно поднимает брови, и дальнейшее Женя произносит еще быстрее, еще резче. — У меня внутри, давно, с детства. То, что я чувствую, когда мне больно или плохо. Я называю это стеклянным человечком. Он сделан изо льда, у него длинные тонкие ручки-палочки, и когда что-то случается, он оживает, растопыривает конечности, и протыкает ими все: сердце, желудок, вены, мышцы. Вообще все. И тогда надо лежать в кровати, накрывшись с головой, и скулить, пока он не успокоится, пока он снова не заснет. Иногда он успокаивается за несколько часов, иногда это занимает недели и даже месяцы. И чем дольше он бодрствует, тем больше места занимает, тем плотнее вживается в меня, и тем сложнее усыпить его снова.       Глубокий резкий вдох, и Женя понимает, что не дышала, пока проговаривала все это. Проговаривала вслух. Впервые за всю свою глупую жизнь.       А Марина… Что ж, Марина никак не комментирует услышанное. Она нарочито медленно и аккуратно поворачивается, перекидывает ногу, садится верхом на Женины бедра. Сверху вниз смотрит в глаза.       — Погода? — голос серьезный, в нем нет ни грамма насмешки.       — Дождь, — улыбается Женя, ладонями вытирая слезы, бегущие по щекам к подбородку и смачивающие нашлепку пластыря.       Марина кивает и прижимает ее к себе, лицом к груди. Гладит по голове, снимает резинку с волос и пальцами расчесывает спутавшиеся пряди.       — Тебе больше не придется лежать под этим одеялом одной, — произносит она. — Теперь мы будем скулить под ним вместе.