Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Они возвращаются в Петербург девятого января. В последний вечер перед отъездом Женя находит в себе решимость поговорить сначала с Темой («Вот мой номер телефона, звони, если окажешься в Питере. Буду рада с тобой увидеться»), потом с Лерой («Прости, что так агрессивно говорила с тобой»), затем с Яной («Подумай хорошо, прежде чем начинать что-то, о чем потом можете пожалеть вы оба»). И только с Максом и Сергеем разговора так и не случается.       Не то чтобы она пряталась от них… Нет. Они видятся на прощальном ужине в ресторане, вежливо здороваются, несколько раз сталкиваются в курилке. Но всякий раз происходит так, что кто-то чужой обязательно оказывается рядом, или момент не подходящий для разговора, или сигарета слишком быстро истлевает между пальцами.       Женя понимает, что своим демаршем задела каждого из них, задела глубоко, поставила под сомнение не просто многолетнюю дружбу, но их мужественность, их обоих, вот только она не чувствует себя виноватой, нет, не чувствует, и не собирается извиняться.       Прощание в Пулково выходит торопливым и скомканным. Женя обнимает Леру, жмет руку серьезного не по возрасту Никиты, кивает в ответ на его предложение в выходные вместе покататься на лыжах. Расцеловывает Яну, Киру и Лесю, а потом подходит к стоящим в стороне с чемоданами Алене и Ромке.       — Ну что, будущий чемпион и телезвезда? — она игнорирует возмущенный Аленин возглас и вытаращенные глаза, смотрит только на Ромку. — В этот раз не вышло в рекламе сняться, зато в следующий точно получится, верно? Ты классно катался, не бросай это дело, у тебя действительно большой талант.       Алена открывает и закрывает рот, будто выброшенная на берег рыба, но устроить скандал посреди толпы в зоне прилета не решается.       — Мы еще увидимся, Жень? — тихо спрашивает Ромка.       — Конечно, — она улыбается и дружеским жестом хлопает его по плечу. — Приезжай с отцом к нам в контору, подберем тебе что-то из снаряги, идет?       Забрав машину со стоянки аэропорта, Женя упаковывает в багажник чемоданы и с удовольствием садится за руль. Пока греется двигатель, они с Мариной целуются, тянутся друг к другу, улыбаются счастливые.       — Погода? — спрашивает Марина между поцелуями.       — Солнечно и ясно, — смеется Женя в ответ.       Центр города встречает их белоснежными сугробами и кутающимися в шубы и дубленки прохожими. Термометр на консоли показывает минус семь градусов, Нева покрыта торосами льда, а с крыш домов острыми гроздьями угрожающе щетинятся сосульки.       — Отвезти тебя домой или поедем ко мне? — спрашивает Женя, выехав на Адмиралтейскую набережную.       — Домой, — со вздохом отвечает Марина. — Мне нужно разобрать вещи, позвонить родителям, и порешать накопившиеся дела. Да и тебе не помешает провести вечер дома, моя дорогая.       Она права, конечно, права, но, черт возьми, как же не хочется расставаться! Женя вдруг понимает, что за прошедшие дни привыкла засыпать и просыпаться вместе, и мысль о том, чтобы одной лечь в холодную постель вызывает спазм грусти в груди.       — Что насчет завтра? — тем не менее, она решает не настаивать.       Марина несколько секунд думает, прежде чем ответить.       — У меня съемки до десяти вечера, а в пятницу с самого утра встреча с агентом. А у тебя?       — Поеду к юристам, надо решать, что делать с контрактом на горнолыжные шмотки, — вздыхает Женя, выкручивая руль и пролетая по стрелке Васильевского острова. — Плюс у меня осталась неделя на принятие решения по кредиту: надо понять, покупаю я квартиру или вкладываю деньги в то, чтобы покрыть издержки и штрафы.       — И к чему ты склоняешься?       Она не знает. Идея Леры неплохо звучала там, в Домбае, в отрыве от Петербурга и реальности, но теперь все это и впрямь похоже на мошенничество, и даже если все законно, Женя не уверена, что готова на это пойти.       Остановив машину у дома с колоннами, она глушит двигатель и поворачивается лицом к Марине. Улыбается, осознавая, какой грустной выходит эта улыбка.       — Увидимся в выходные? — спрашивает неуверенно.       Марина качает головой.       — В пятницу вечером. Я приеду к тебе и останусь до воскресенья.       — Почему не до понедельника?       — Я должна съездить к родителям, поздравить их с праздниками, отвезти подарки. И я подумала… Я хочу, чтобы ты поехала со мной.       Это так неожиданно и странно, что на секунду Жене кажется, что она ослышалась. Но Марина смотрит серьезно и нервно, ждет ответа, и становится ясно, что все было услышано правильно.       Она хочет, чтобы Женя поехала с ней к родителям? Зачем? Чтобы не расставаться еще на целые сутки или по какой-то другой причине? А что будет, если они догадаются? И в качестве кого она туда поедет? Подружки? Знакомой?       — Погода, — быстро произносит Марина, прерывая поток вопросов, крутящихся в голове.       — Туман и гололед, — не раздумывая, отвечает Женя. — Я в растерянности и не знаю, как реагировать.       Теплая ладонь опускается на ее пальцы, вцепившиеся в руль, и осторожно, успокаивающе поглаживает.       — Дорогая моя, я не собираюсь рассказывать им. Точно не в эти выходные.       — Тогда зачем?       — Потому что хочу познакомить тебя с ними, а их с тобой. Хочу показать тебе дом, где они живут и где я провела часть своей юности. Хочу гулять с тобой по набережной Финского и валяться в снегу. Тебе достаточно этих причин или нужно больше?       Вместо ответа Женя наклоняется ближе и целует ее — целует с силой, глубоко, прикусывая губы своими и зализывая их языком. У нее в груди сейчас так много горячего, жаркого, распаленного, — кажется, что стоит расстегнуть куртку, и температура за окнами машины немедленно вырастет как минимум на несколько градусов.       Но вместо этого она нащупывает молнию на куртке Марины и тянет застежку вниз, а потом забирается ладонью под свитер и гладит обнаженную кожу спины.       — Что ты творишь? — шепчет Марина в ее приоткрытые губы.       — А на что это похоже?       Ураган накрывает обеих с головой, и через минуту обе куртки расстегнуты, свитеры задраны до самых ключиц, а локти то и дело бьются о чертов рычаг переключения скоростей.       — Погода? — со стоном выдыхает Марина, стискивая ладонями Женину грудь и растирая сквозь ткань бюстгальтера соски.       — Жарко, — откликается Женя, прежде чем снова наброситься на податливые, припухшие от поцелуев губы.       И да, это действительно жарко. Так жарко, что стекла машины быстро запотевают, а собравшийся под горлом в жгут свитер мешает, кусается шерстью, царапает воспаленную горячую кожу.       Они тискают друг друга, похожие на возбужденных подростков, они целуются неряшливо, как оголодавшие влюбленные после долгой разлуки, они обмениваются стонами и рваными вздохами, они оставляют царапины на распаленной коже.       Но когда ловкие пальцы добираются до застежки на Жениных джинсах, когда горячие губы прикусывают мочку ее уха, когда пальцы ног сводит судорогой желания, Марина вдруг спрашивает:       — Погода?       И Женя выдыхает в ответ:       — Холодно.       И все останавливается.       Несколько секунд Марина продолжает держать ее в своих руках: обнимает за шею, трется щекой, успокаивающе и ласково. Через запотевшие стекла плохо видно, что происходит на улице, но кажется, что пока они были заняты друг другом, там пошел снег.       — Знаешь, чего бы мне хотелось больше всего, моя дорогая? — спрашивает Марина, отстранившись и одергивая вначале Женин свитер, а затем и свой. — Чтобы мы прямо сейчас поднялись ко мне домой, вдвоем, и не выходили оттуда целую неделю. Чтобы не нужно было идти на работу, звонить родителям и выполнять остальные обязанности, и чтобы можно было просто побыть вдвоем, за запертой на все замки дверью.       Она явно не собирается обсуждать случившееся, и Женя благодарна ей за это. Благодарна настолько, что лишь один шаг отделяет ее от того, чтобы согласиться: запереть машину, подняться наверх, выключить к чертовой матери телефон, и остаться вдвоем. Но она не делает этого шага.       — Давай провожу тебя до квартиры, — предлагает, смущенно опустив взгляд.       — Не нужно, моя дорогая, — улыбается Марина в ответ. — Напиши мне, когда доберешься до дома.       Они снова целуются — легко, едва соприкоснувшись губами, и Марина выходит из машины, сама достает из багажника чемодан и, помахав на прощание рукой, уходит в парадную. Женя заводит двигатель и едет домой. ***       Дома темно, прохладно и пахнет сырой Питерской зимой: уезжая, Женя оставила окно в кухне приоткрытым, и на подоконнике изнутри — небольшая горка полурастаявшего снега. Сбросив с себя верхнюю одежду, она закрывает окно, включает чайник и, на ходу снимая свитер, идет в ванную. Сигнал пришедшего сообщения доносится из гостиной, когда она, уже обнаженная, готовится забраться в воду.       «Дорогая моя, ты забыла о том, что я просила?»       Женя чертыхается, переминаясь с ноги на ногу. Она и впрямь забыла, и это значит, что придется объяснять и извиняться, а стоять голой посреди холодной гостиной, когда всего в нескольких шагах исходящая приятным паром ванная — попросту глупо, и именно поэтому (конечно, только поэтому!) она забирает телефон с собой и наконец погружает замерзшее тело в обжигающе горячую воду.       «Прости, Мариш, я вошла всего несколько минут назад» — набирает на клавиатуре, держа телефон в правой руке, а левой щедро наливая в воду средство для пены.       Следующее сообщение приходит очень быстро, как будто Марина тоже не выпускала телефона из рук.       «Вначале ты заводишь меня до умопомрачения, потом оставляешь одну возбужденной, а теперь пишешь, что вошла несколько минут назад? Это нечестно, моя дорогая»       Женя смеется, едва не уронив сотовый в прикрытую шапкой пены воду. Она ногой прикрывает кран, откидывается головой назад на бортик ванны, и отвечает:       «Скажи спасибо, что я не пишу тебе, что на мне надето и чем я занимаюсь прямо сейчас»       На этот раз сообщение приходит еще быстрее.       «Я могу угадать, если хочешь. Ты в пижамных брюках и одной из этих маек без рукавов, завариваешь чай и куришь. Кстати, твои руки и плечи в этих майках просто сводят меня с ума»       Это забавно и неожиданно приятно. Женя вспоминает, что взгляд Марины и впрямь темнел всякий раз, когда надевала одну из «этих» маек.       «Мимо»       «Просто мимо? Дорогая моя, а как же подсказки, намеки, хоть что-нибудь?»       «Я не сильна в намеках, ты же знаешь. Но на мне точно нет ни майки, ни пижамных штанов»       Следующее сообщение снова вызывает приступ смеха.       «Ты голая?! Не двигайся, я выезжаю»       Женя тянется левой рукой к корзине для белья, на крышке которой лежат предусмотрительно оставленные пачка сигарет и зажигалка. А второй рукой набирает:       «Пока ты приедешь, вода уже остынет и я замерзну»       Она успевает закурить и сделать несколько затяжек, а телефон все продолжает молчать. Неужели Марина действительно приедет? Неужели она прямо сейчас одевается, выходит на улицу, откапывает «Тойоту» из-под снега?..       Вместо нового сообщения сотовый вдруг взрывается громким звонком. Женя не глядя жмет кнопку ответа: ей не нужно смотреть, чтобы понять, кто звонит.       — Что случилось? — весело и с долей облегчения спрашивает она. — Передумала ехать?       — Да, — в трубке слышится плеск воды. — Решила поместить нас в равные условия.       Женя смеется, тянется левой рукой к пепельнице.       — Хочешь сказать, что тоже залезла в ванну?       — Точно, моя дорогая. Ты оставила меня заведенной до крайности, и я подумала, что должна что-то с этим сделать.       Это «что-то», произнесенное тихо и с хрипотцой, вызывает приток жара, который не имеет ничего общего с температурой воды. Женя прикусывает губу и смотрит вверх, на лампочку в аккуратном овальной формы абажуре.       — И что ты хочешь с этим сделать? — спрашивает она шепотом.       — Вопрос скорее в том, что хочешь с этим сделать ты.       Недокуренная сигарета отправляется в пепельницу, а левая рука погружается в воду с плавающими поверх остатками пены и опускается на живот. Это происходит автоматически, инстинктивно, но Женя все равно вздрагивает.       Ей на ум приходят картинки из того раза в Домбае, когда она вот так же лежала в ванне, а обнаженная Марина сидела верхом на ее бедрах и шептала непристойности.       — Ты чувствуешь желание прямо сейчас? — доносится из телефона мягкое. — Хочешь меня?       — Я не знаю.       Она действительно не знает. Хочет ли она, чтобы Марина прямо сейчас оказалась здесь, в этой ванной? Нет, едва ли. Хочет ли прикоснуться к ее коже и почувствовать ее запах? Да. И что из этого в конечном счете должно стать ответом? Что из этого будет правдой?       — Тише, моя дорогая, — голос Марины успокаивающий, теплый. — Прекрати размышлять, мне не нужен сейчас точный ответ, ладно? Давай попробуем это разделить. Представь, что я лежу под тобой, распахнутая, готовая, влажная. Представь себе мое тело, дыхание, запах, вкус. Хочешь меня?       — Да.       Это вырывается само по себе, и это самый честный ответ из всех, какие только можно себе представить.       — Хорошо. Расскажи, как именно ты ощущаешь, что хочешь меня? В какой части твоего тела находится это желание?       Женя зажмуривается. Она тяжело дышит, мысленно пробегая по собственной коже от пальцев ног до головы. Ей почему-то совсем не страшно, и не тревожно, и не беспокойно — скорее интересно и любопытно.       — Я чувствую это в груди, — говорит она вслух. — Мое сердце, оно разбухло и бьется быстрее обычного. Еще в ногах, все мышцы напряглись, как будто я готовлюсь к прыжку.       — А руки? — спрашивает Марина. — Где сейчас твои руки?       — Правой я держу телефон, а левой…       Она осекается, осознав: левая рука за время разговора сползла по животу чуть ниже пупка, и если двинуть ею совсем немного, кончики пальцев коснутся лобка.       — Что там с погодой? — доносится из трубки встревоженное.       — Я… Немного пасмурно, но…       — Твоя левая рука между бедер или почти там, верно, моя дорогая? Опусти ее ниже, позволь ей лечь там, где она хочет.       Женя судорожно сглатывает и медленно двигает ладонью вниз. Замирает, когда подушечки пальцев касаются жесткой полоски на лобке. Делает глубокий вдох и очерчивает прямоугольник, а затем накрывает его ладонью.       — Погода? — спрашивает Марина хрипло.       — Все в порядке, небо ясное. Мариш, я… Зачем мы это делаем?       — Потому что я возбуждена и хочу тебя, моя дорогая. Мне нравится представлять, как ты лежишь в воде, как блестит твоя кожа, как напрягаются мышцы. Я пытаюсь представить, какова ты на вкус, и будет ли он отличаться, если я стану ласкать тебя сначала губами, потом языком, а после, когда-нибудь, пальцами.       Судорога проходит по Жениному телу, похожая на удар электричества. Сердце бьется так быстро, что это начинает пугать, но через мгновение ладонь оказывается еще ниже, в паху, и этот — новый — страх сменяет собой предыдущий.       — Дождь? Снег? — доносится из телефона голос Марины. — Град?       — Нет, но тучи серые, и дождь может пойти в любую секунду.       — Дыши глубоко, моя дорогая. Не пытайся шевелиться или прогонять нарочно свои ощущения, просто дыши и слушай себя. Мы не двинемся дальше, пока небо снова не станет ясным.       Несколько томительных минут они не разговаривают. Женя лежит в остывающей воде, смотрит вверх, в потолок, и старательно дышит, ощущая, как постепенно слабеют тиски, сковывающие грудную клетку, как расслабляется ладонь, все еще лежащая в паху.       — Тучи развеиваются, — шепчет она, когда дыхание становится абсолютно свободным, а пальцы шевелятся, проводя линию в месте, где бедро соединяется с лобком.       — Это прекрасно, моя дорогая. Твои ноги разведены? Они выпрямлены или согнуты в коленях?       — Согнуты и разведены. Я… — Женя застывает на секунду, готовая к новой вспышке страха, но его почему-то нет, и продолжение дается легко, почти свободно: — Я чувствую желание, Мариш. Я чувствую его прямо сейчас.       — Расскажи мне, как именно ты его чувствуешь. Только медленно, хорошо? Не торопись.       Господи, ее голос… Мягкий, нежный, — он вызывает новый прилив жара, от него мурашки бегут по голым плечам и рукам, он как будто проникает в кровь и растекается по венам.       — Тяжесть внизу живота. Там все как будто воспаленное, набухшее. Мне кажется, что…       Пауза. Жар на щеках и шее, провал в груди, ощущение неконтролируемого падения с большой высоты.       — Погода? — быстро, резко, настойчиво.       — Мне стыдно, — вырывается у Жени. — Как будто я делаю что-то неправильное, отвратительное, и мне просто стыдно.       Она хватается левой рукой за борт ванны и садится, расплескивая воду. Дышит тяжело и рвано, в горле — колючий ком, а на глазах выступают слезы.       — Прости, — произносит в прижатый к уху телефон. — Прости, Мариш, я не могу. Я просто не могу.       И нажимает на кнопку отбоя. ***       Кровать, простыни, под боком — влажный ком из одеяла, подушки валяются на полу. Женя лежит, свернувшись клубком, подтянув колени к голой груди.       С чего она вообще взяла, что что-то может получиться? Что-то получается у других — у нормальных, у чистых, у порядочных. А у таких, как она, — изломанных, грязных, беспомощных… Нет. Конечно, нет, господи!       Тупая идиотка. Решила, что короткий эпизод в подсобке, оставивший на щеке шрам, сможет что-то изменить? И где он, твой гнев? Где она, твоя злость?       Нет ничего. Ни гнева, ни злости, им не пробиться через нагромождение других чувств, других эмоций. Им не пробиться через беспомощность, через отчаяние, через ледяное и колючее понимание «Я сама виновата».       Да, сама виновата, ведь все идиотские решения в своей жизни она принимала сама, верно? Сама решила отдаться Виталику, сама завела роман с Лекой, сама терпела ее метания и измены, сама ушла от Ильи, сама поехала в Черноморск, и сама же осталась там, в горах, вместо того, чтобы… Вместо того, чтобы поступить иначе. Вместо того, чтобы предотвратить все это.       Тупая дура. Слабая, глупая, бесполезная дура.       В тот первый раз, когда голый Виталик улегся на нее сверху, — разве она хотела? Нет, не хотела, ей было страшно, ее трясло от ужаса, но разве она попыталась его остановить? Нет. Ее хватило лишь на жалкое «подожди», которое он проигнорировал, вот и все. Она не отталкивала его, не кричала, не просила остановиться. Терпела, хотя чувствовала, что не хочет, не желает, не может. Все ее тело тогда было против того, что происходило, но она ничего, ровным счетом ничего не сделала.       А первый раз с Лекой? Ей было страшно, очень страшно, но Лека все повторяла «не бойся», «не бойся меня», и страх от этого превращался в стыд, потому что бояться действительно было нечего, бояться было глупо, но Женька все равно боялась.       Она должна была сказать «нет». Каждый раз она просто должна была сказать «нет», вот и все, и ничего этого не было бы, или было бы, но как-то по-другому, иначе, и теперь ей не пришлось бы лежать, скрючившись от боли, издавая животные, отвратительные звуки, похожие то ли на вой, то ли на предсмертный стон.       Где-то вдалеке звонит телефон. Он звонит давно, очень давно, и каждый звук проклятой полифонии врывается в голову новыми вспышками боли. Она не может выносить этого, она просто больше не может этого выносить.       Что там Марина спрашивала о ее теле? Господи, да если бы она знала, из чего состоит это тело… Оно грязное, оно отвратительное, оно мерзкое, и оно принадлежит ей — идиотке, которая позволила все это проделывать с собой, которой не хватило ума остановиться и сказать «нет».       Жалкое создание. Ни на что не годное. С чего она взяла, что у нее получится? Нужно было и дальше просто давать Марине то, что она хочет, вот и все. Не нужно было проговаривать все это дерьмо вслух, нужно было просто потерпеть, и ничего бы не было. Терпела же она раньше, потерпела бы снова.       Эта мысль вызывает резкий прилив тошноты к горлу, и Женя словно пьяная скатывается с кровати на пол и, зажав рот обеими руками, бежит в ванную. Она едва успевает упасть на колени, прежде чем ее начинает рвать.       Больно. Господи, как же больно! И чертов телефон все звонит и звонит, и горло раздирает мерзостью, склизкой дрянью, совсем как тогда, когда Виталик в одну из проклятых ночей намотал на кулак ее волосы и велел широко открыть рот, а потом…       Ее снова рвет. Живот скручивает спазмом, лицо заливают слезы, и пластырь, прикрывающий заживающий шрам на щеке, намокает, и она сдирает его ногтями, отбрасывает в сторону, и из последних сил заставляет себя не продолжать, не раздирать швы, не расковыривать рану, пока кровь не зальет все кругом, пока другая боль — физическая — не заставит душевную заткнуться хотя бы на несколько секунд.       Тупая грязная сука.       Мерзкая грязная тварь.       Вот она кто.       Телефон наконец умолкает, но вместо него теперь голосит дверной звонок. Женя выплевывает остатки слюны, кое-как поднимается на ноги, нажимает на слив.       Она знает, кто звонит, знает, кто несся сюда через ночной заснеженный Питер, нарушая всевозможные правила дорожного движения и беспрерывно названивая на один и тот же номер. Она знает, понимает, и, покачиваясь, бредет в прихожую, чтобы открыть дверь, чтобы впустить Марину внутрь и дать ей, дать ей все, что она хочет, потому что иначе — смерть, потому что иначе это не работает, потому что идея о том, что терпеть не обязательно, оказалась фарсом, глупостью, дурацкой фантазией тупой идиотки.       И когда дверь открывается и Марина влетает внутрь — растрепанная, в распахнутой шубе, с влажными волосами и испуганными глазами, Женя делает шаг назад и улыбается, старательно улыбается, так старательно, что от этого начинает сводить скулы.       — Прости, — говорит она, пока Марина стоит напротив, тяжело дыша и разглядывая ее лицо. — Я испугалась, но теперь поняла, что могу. Я готова, хорошо? Раздевайся и подожди меня в постели, мне нужно на минуту в ванную, и я приду к тебе.       В ванной она включает воду в раковине и торопливо чистит зубы, удерживая новые рвотные позывы. Избегает смотреть в зеркало — не хочет видеть себя, не хочет знать, что именно увидит в отражении. На ощупь приглаживает волосы, кое-как собирает их в хвост на затылке, скрепляет резинкой. Проводит ладонью от груди к животу, проверяет, не вспотела ли кожа, не пахнет ли от нее потом.       И только после этого выходит в коридор.       И лицом к лицу сталкивается с Мариной.       — Почему ты не в постели? Я же сказала, что скоро приду… — растерянно, жалко бормочет.       — Замолчи.       Марина одним движением набрасывает ей на плечи рубашку, помогает просунуть руки в рукава, дрожащими пальцами застегивает на все пуговицы. Женя подчиняется, не понимая, что происходит, не понимая, зачем она это делает, но сил сопротивляться нет, и она решает просто слушаться, не спрашивая, не задавая вопросов.       Она вздрагивает всем телом, когда Марина опускается перед ней на колени и касается ладонями бедер.       Значит, вот так это будет? Стоя, в коридоре, с неловко раздвинутыми ногами, с неудобно запрокинутой вверх головой?       — Подними ногу.       Женя послушно поднимает, и вдруг оказывается, что у Марины в руках шорты, которые мягким хлопком касаются лодыжки.       — Теперь другую.       Ткань скользит по голеням, резинка натягивается на бедрах и щелкает, оказавшись на талии. Женя изумленно смотрит вниз.       — Зачем ты меня одеваешь?       — Замолчи и идем со мной.       Она поднимается на ноги, движением плеч сбрасывает шубу на пол, и, взяв Женю за руку, уводит ее в комнату. Толчком заставляет сесть на диван, и сама устраивается рядом, боком, поджав под себя все еще обутые в сапоги ноги.       Тяжелая тишина падает на них, похожая на удары капель воды о металл. Бум-бум-бум-бум.       Если следовать любому из литературных или кинематографических клише, Женя сейчас должна открыть рот и сказать, что все кончено, что они не могут больше быть вместе, что она должна быть одна и что пытаться создать какие-то отношения было большой ошибкой, но... она продолжает молчать. Разглядывает царапину на собственном колене, смотрит на полосу, оставленную на бедре шортами, и молчит.       Она понимает теперь, что пришедшая в ее сумасшедшую голову идея «просто дать Марине то, что она хочет» не сработает, да она бы и не смогла бы сработать, боже мой, — может, с кем-то другим, но не с Мариной, которая, похоже, понимает ее лучше, чем кто-либо еще в этом проклятом мире. Но раз не сработает это, тогда… Что тогда? Продолжать говорить об этом, продолжать думать об этом, продолжать раз за разом пытаться, зная, что все равно ничего не выйдет, и тем самым мучить и себя и ее?       — Пару лет назад мы с Максом и Серегой сидели у него дома, — произносит Женя и тут же умолкает, поразившись, как тихо и натужно звучит ее голос. Делает вдох, смотрит на царапину на колене, и заставляет себя продолжить. — Алена с Ромкой уехали к ее родителям, Леся была занята чем-то в церкви, и мы втроем зачем-то решили напиться.       Она косится в сторону и краем глаза улавливает движение: Марина локтем правой руки опирается на спинку дивана, а вторую руку кладет на голень поверх кожи сапога.       — Мы очень много выпили: была осень, холодная и промозглая, на душе было паршиво, и мы пили коньяк, много коньяка. Шутили, смеялись, рассказывали друг другу всякие истории из жизни.       Новая пауза. Бум-бум-бум. Каплями по металлу.       — В какой-то момент заговорили о том, как у кого все это было в первый раз. Сначала было смешно, а потом…       Бум-бум-бум. На разрыв, по натянутым жилам.       — Потом Макс сказал, что ему всегда нравилось чувствовать себя в сексе самцом и завоевателем. Я спросила, что конкретно это означает, и он ответил, что любит, когда женщины слегка сопротивляются.       Бум-бум-бум. Тошнота снова подступает к горлу, и Женя кое-как, с трудом сглатывает, прогоняет ее обратно, глубоко внутрь.       — Тогда я задала новый вопрос. Если женщина «слегка сопротивляется», то как понять: она по-прежнему хочет или на самом деле она передумала, и то, что ты с ней делаешь — это уже не секс, насилие. И знаешь, что он ответил? Он ответил, что если она не кричит и не вырывается, то все в порядке. А если она передумала, но никак этого не показала, тогда…       — Тогда она сама виновата.       Женя наклоняет голову и смотрит на Марину. Они сидят очень близко друг к другу, и всего одно маленькое движение отделяет Женино плечо от Марининой руки, но это «маленькое» движение сейчас — пропасть, непреодолимая, бездонная пропасть.       — Серега был с ним согласен тогда. Он еще сказал, что женщины часто сами провоцируют мужиков, а потом включают «динамо» и удивляются, что после этого их принуждают к сексу. Я спросила, как они считают: если парень ни разу меня не ударил, но заставил встать на колени и открыть рот, — это насилие? И они ответили, что если это был мой парень, то нет, это не насилие, это просто сексуальная игра, вот и все.       Она судорожно втягивает в себя воздух. Такое ощущение, словно дыхательное горло сузилось, съежилось, и того кислорода, который умудряется протиснуться в легкие, попросту не хватает напуганному и усталому телу.       — Жень…       — Это сказали мои друзья, Марина. Лучшие из всех мужчин, которых я когда-либо знала. Хорошие, добрые парни, каждый из которых безо всяких сомнений закрыл бы меня собой от любой беды. Но они сказали это, и они действительно… Слышишь? Действительно так думали! И я поняла тогда, что они правы. Что я сама была виновата в том, что со мной произошло. Потому что я должна была остановить Виталика, должна была сказать Леке прекратить, должна была вырываться и орать в этой чертовой бане, но я этого не сделала, потому что я тупая идиотка, и сама виновата во всем, что со мной случилось.       Новые удары молчания и тишины. Бум-бум-бум. Очередная холодная питерская ночь. Еще один виток планеты вокруг солнца. Завтра (или уже сегодня?) рано вставать на работу. В прихожей до сих пор валяется неразобранный чемодан.       Бум-бум-бум.       — Эта игра, в которую мы с тобой мы с тобой сегодня играли… — Женя снова смотрит на Марину. — Именно в такие игры играют тупые шлюхи, которые сами провоцируют мужиков на насилие. И мне нравилась эта игра, ты не представляешь, насколько она мне нравилась! А потом я представила, что в ванную входит кто-то из них, любой из них, и видит меня с рукой между раздвинутых ног, и, радостно ухмыляясь, начинает стягивать с себя штаны, потому что я ведь здесь, готовая, возбужденная, и надо просто вставить в меня все, что положено, дать попробовать настоящего крепкого мужика, довести чертову игру до конца, довести ее до финала!       У нее перехватывает дыхание, и только тогда она понимает, что сорвалась на крик, что больше не сидит на диване, а стоит перед ним, нависая над Мариной, упираясь руками в спинку дивана по обе стороны от нее. Стоит, согнувшись, и кричит — громко, изо всех сил кричит, прямо в лицо, в глаза, в щеки и рот.       — Ты хотела знать, как именно я ощущаю желание? Вот так, черт побери, я его ощущаю! Как последнее дерьмо, как тупая мерзкая уродливая тварь, как…       — Замолчи.       Женя прерывается на полуслове и тяжело дышит, не в силах закрыть рот. Марина сидит под ней все в той же позе, не шевелясь. Смотрит в глаза — серьезно и хмуро.       Бум-бум-бум.       — Сядь рядом, — говорит она после нескольких секунд тишины. — Я не буду к тебе прикасаться, и ты можешь сесть так далеко, как тебе будет комфортно. Садись.       Ее голос такой спокойный, такой тихий, он каким-то невероятным образом тушит пожар, горящий в Жениной груди, и расправляет легкие, и дышать становится немного легче.       Она послушно садится, отодвигаясь на самый край дивана, к деревянной прямой ручке, на которую так удобно когда-то было ставить чашку с чаем или кофе.       — Я вижу три выхода из этой ситуации, — говорит Марина все так же спокойно, глядя на Женю прямым, пристальным взглядом. — Мы можем расстаться прямо сейчас, можем остаться вместе, но прекратить сексуальные контакты, или же мы можем продолжить говорить об этом, и в конечном счете попробовать восстановить то, что у тебя отняли.       — Отняли? — ошарашенно переспрашивает Женя.       — Да. У тебя отняли право распоряжаться собственным телом, отняли сексуальность как таковую, отняли возможность ощущать возбуждение без стыда или вины. Я знаю, о чем говорю, и вижу в тебе многое из того, через что прошла сама. Твоя фантазия о человеке, который входит в ванную и снимает штаны… Для тебя это жуткий кошмар, а для меня — обыденная реальность.       Воздух в комнате становится неподвижным, как и замершая от ужаса Женя. Она чувствует каждую из своих мышц — они напряжены, они будто каменные. И в этой — новой — тишине ей кажется, что она слышит стук сердца. Не ее сердца. Марины.       Она разом вспоминает все то, что рассказывала ей Марина тяжелыми ночами в моменты откровенности. И непостижимым образом ей вдруг становится чуть легче. Как будто кошмар, из которого невозможно проснуться, — это действительно кошмар, не реальность, и есть кто-то, кто видит такие же или очень похожие сны.       — Не смей винить себя, что не думала о том, через что прошла я, — требовательно и властно произносит Марина. — Когда тебя выносит в такие состояния, невозможно думать о ком-то другом, все силы уходят на то, чтобы не сойти с ума и не выпрыгнуть из окна, больше их все равно ни на что не хватает.       — Ты сказала, что для тебя это обыденная реальность.       — Верно, именно так я и сказала. Я живу и работаю в мужском мире, помнишь? В мире, где женское тело покупается и продается, и если его можно купить для фотографий или видео, то почему бы не купить его для других нужд или желаний?       — Да, но…       — Перед тем, как я ушла от Олега, он трахнул меня. Взял силой.       — Что?       Женя всем телом подается вперед, руки сжимаются в кулаки, а в уголках глаз выступают болючие, разъедающие слезы. Она смаргивает их и дергает за ворот рубашки, отрывая сразу несколько пуговиц — боится, что иначе задохнется. Втягивает в себя воздух рывками, будто рыба, выброшенная на берег.       Она не хочет принимать такую реальность. Она отказывается принимать ее, она не может, она просто не может.       А Марина продолжает говорить: все так же спокойно и размеренно, как будто ничего особенного в ее словах нет, как будто это просто рассказ об интересном фильме или недавно прочитанной книге.       — Я сказала ему, что причин у нашего расставания две. Первая — моя влюбленность в тебя, а вторая — это то, что я устала от тяжести и груза наших отношений. Второе он, конечно, предпочел не услышать, а вот первое услышал даже слишком хорошо.       — Что он сделал? — на выдохе спрашивает Женя, страшась услышать ответ.       — Толкнул меня, бросил на пол. Кричал, что раз я считаю его член недостаточно хорошим для себя, то он сделает мне прощальный подарок и напомнит, что это такое — трахаться с мужиком. Потом сказал, что я шлюха и мразь, а потом прижал меня к полу локтем за шею, спустил штаны и сделал это.       — Господи…       — Да.       Женя вспоминает, как увидела Марину тогда, через день или два после случившегося. Она не знала, что произошло, она понятия не имела, но она видела царапину на лице, видела синяки на ее спине, на лопатках! И ничего не сделала. Ничего.       — Я не сопротивлялась, — глухо продолжает Марина, опустив голову. — Лежала на полу, с задранным вверх платьем, и он трахал меня, называл сукой и тварью, а я просто лежала там, молча лежала.       — Ты… Тебе было страшно?       — Нет. Мне было все равно. Я понимала, что он насилует меня, но понимала и то, что для него это не так, для него это просто еще один эпизод грубого секса, один из тех, что случались у нас с ним и раньше. И потом, когда он слез с меня, он подтвердил это, сказав, что я все еще его женщина, а он мой мужчина, и это был просто секс.       Гнев не приходит. Женя ждет его, словно избавителя, он он не приходит, даже тени нет, даже намека. Только пустота и обреченность.       — Я сказала, что пойду в милицию, и он рассмеялся мне в лицо. Он не бил меня, на мне не было следов от ударов, и он все еще был моим парнем. Потом он сказал, что я все равно его девочка, а он мой хозяин, и если мне пришла в голову блажь трахаться с бабой, то он позволит мне это сделать, но лишь потому, что я шлюха и мразь, и гожусь только для секса, и если его члена мне недостаточно, то так и быть, он позволит мне…       — Хватит, — просит Женя. — Пожалуйста, хватит. Скажи, почему? Почему после всего этого ты продолжала… продолжаешь с ним видеться? Как ты могла ездить к его родителям, проводить с ним время, вообще позволять ему приближаться к тебе?       Губы складываются в усмешку, от движения головы пряди волос падают на высокий лоб, и Марина привычным жестом руки отбрасывает их назад, пропуская сквозь пальцы, а потом смотрит в Женины глаза.       Ее взгляд теплый, добрый и очень грустный. Уголки рта опущены, носогубные складки углубились, и от это кажется, что она старше, чем есть на самом деле.       — Я скажу, — произносит она медленно, и Женя перестает дышать. — Но прежде мы должны решить, какой из трех вариантов подходит каждой из нас. От этого будет зависеть, как именно я отвечу на твой вопрос.       Кровь приливает к лицу, щеки и лоб горят. Значит, вот так все закончится в этот раз? Значит, на этом будет поставлена точка?       — Мы расстаемся, мы вместе, но не спим друг с другом, или мы вместе и пытаемся преодолеть весь этот кошмар, — повторяет Марина. — И это не экзамен, моя дорогая, я просто хочу честный ответ.       «Моя дорогая» приносит немного утешения. Как старый знакомый, как что-то, чего не нужно бояться. Женя снова начинает дышать. Ей стоит немалых усилий заставить себя собраться, но в конечном счете, после еще нескольких десятков ударов сердца, у нее получается.       Она напоминает себе, что они обе пережили сексуальное и психологическое насилие, что чувства, которые есть между ними, стоят того, чтобы попытаться, что сдаться и просто уйти — это проще простого. А еще ей на ум приходит сказанное однажды в отчаянии: «Хотела бы я, чтобы когда-нибудь ты стала бороться за меня». И совсем недавнее: «Я сказала, что устала и ухожу, а ты даже не попыталась попросить меня остаться»       Как много сделала Марина для их отношений за эти месяцы? Сложно сосчитать, а если начать, то придется признать: она все это время боролась в одиночку. Она соблазняла, она уговаривала, она искала ответы и задавала вопросы. Ушла от Олега — сама, по собственному желанию и благодаря собственному решению. Сражалась с остракизмом друзей, терпела их подначки и откровенное хамство, мягко и аккуратно помогала внести хоть толику сексуальности в отношения.       А что делала она, Женя? Защищала ее перед друзьями — да, на это она в конечном счете оказалась способна. А кроме этого, пожалуй, и ничего. Растравляла свои раны, отгораживалась, убегала. Обеляла себя тем, что не способна на нормальные отношения, оправдывалась старыми травмами и ранами, но, черт побери, разве у Марины меньше ран? Разве они как-то отличаются по глубине испытываемой боли?       И разве она не заслужила того, чтобы бороться вместе?       — Я люблю тебя, — сказанное Женей звучит так просто, так обыденно, но почему-то Марина вздрагивает, услышав. — То, что происходит между нами, это… Это лучшее, что когда-либо бывало со мной. Если ты можешь, если у тебя еще остались силы, то я хочу…       Она запинается, осознав вдруг: не то. Не так. Не «я хочу», нет. Иначе.       — Останься со мной, если все еще можешь, — шепчет чуть слышно. — Прошу тебя, не уходи, останься со мной, и я обещаю, клянусь чем угодно, что тебе больше не придется сражаться одной. Я даю слово, что буду на твоей стороне, плечом к плечу, и когда ты упадешь, я подставлю руки.       Марина смотрит на нее исподлобья, под подбородком — тесно сжатый кулак, между бровей — глубокая складка. Она как будто пытается понять: стоить верить или нет, правда это или всего лишь новая попытка оправдаться.       — Я поняла сейчас, что ты пыталась объяснить мне в Домбае, — снова размыкает губы Женя. — Ты много раз показывала мне и действиями, и словами то, как сильно я нужна тебе. А я всеми силами старалась сделать так, чтобы в тебе не нуждаться. Но сейчас я понимаю, что это не работает, никогда не работало, это какая-то очередная глупость, родившаяся из моего ублюдочного прошлого опыта. Я боялась быть уязвимой рядом с тобой, боялась обнажаться, и все еще боюсь, если говорить совсем честно. Мне казалось, что если я не стану просить тебя остаться, если не буду просить вообще ни о чем, то когда ты уйдешь, мне будет не так больно, но вся эта дурацкая конструкция не сработала, вообще не сработала, потому что сейчас ты сказала слово «расстаться», и мне показалось, будто земля уходит из под ног, и я падаю, падаю в чертову пропасть, у которой нет ни конца, ни края.       Она умолкает, тесно сжав сухие и болезненно пульсирующие губы. Зажмуривается на секунду, набираясь решимости, и одним движением оказывается стоящей на коленях перед диваном, у до сих пор еще одетых в сапоги Марининых ног.       Ворс паласа обжигает голые колени, пальцы рук цепляются за обивку дивана, и Женя, снова набравшись решимости, смотрит вперед и вверх, в темные, глубокие, любимые глаза.       — Ты нужна мне, — ее голос срывается от раздирающих грудь чувств. — Ты очень нужна мне, Марина. Прошу тебя, не уходи. Останься со мной.       Одно мимолетное мгновение соединяет все сказанное и пережитое в длинную тонкую линию, уходящую от Жениных рук вверх, к покрасневшим щекам Марины. К щекам, по которым текут слезы, к щекам, которые Женя целует, в которые утыкается лбом, подбородком, макушкой. Марина за резинку шортов притягивает ее еще ближе к себе, обхватывает руками за шею, и Женя с удивлением понимает, что сидит верхом на ее бедрах, что всем своим телом прижимает ее к спинке дивана, пальцами расчесывает густые пряди волос, и снова целует мокрые горячие щеки.       Впервые за несколько лет она снова чувствует в себе что-то давно забытое, неуловимое, что-то, похожее одновременно на слабость и силу, на нежность и твердость, на грусть и радость.       — Женщина, — выдыхает она, ошеломленная. — Кажется, я снова чувствую себя женщиной.       Они целуются, неловко соединяясь губами, сталкиваясь зубами, хватая друг друга за щеки. Смеются нервно, и снова целуются: Женя верхом на Марине, в расстегнутой до половины рубашке, в широком расколе которой хорошо видно обнаженную грудь.       — Ты останешься? — спрашивает Женя, на секунду оторвавшись от поцелуя и сверху вниз глядя в затуманенные глаза.       — Сегодня? — обе знают, в чем именно заключается вопрос, и требуется еще немало решимости, чтобы ответить на него честно.       — Всегда. Я прошу, чтобы ты осталась со мной навсегда.