Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Зима две тысячи третьего года до краев наполнена любовью.       Она везде: в заснеженных питерских улицах, в уютном салоне автомобиля, в долгих вечерах, проведенных за чашкой кофе или хорошим фильмом. Она в согреваемых дыханием замерзших руках, в коротких смс-сообщениях, в ленивом воскресном утре, проведенном в постели.       С этой любовью все постепенно, медленно, но все же меняется, и Женя вдруг обнаруживает, что ей снова нравится сидеть поперек широкого подоконника в кухне, упираясь спиной в оконный проем, что в ее гардеробе вновь появилось множество коротких цветастых шорт, которые она так любила студенткой, что как-то сама собой восстановилась традиция печь по субботам пироги или варить украинский борщ, а на кухне вместо электрического безликого чайника появился обычный, золотистый, тут же прозванный самоваром за выступающие бока и красивую изогнутую ручку.       «Ставь самовар, — прямо из прихожей кричит Макс, иногда приходя в гости. — И топи печку, а то в такую холодину ни одна батарея меня не согреет!»       Печкой он называет невероятно дорогой и массивный электрокамин, который теперь стоит в гостиной вместо комода. Он длинный — метра полтора, не меньше, матово-черный, и если его включить, то внутри запляшут языки пламени, красно-желтые, притягивающие взгляд и почти настоящие.       Этот камин — «извинительный подарок» Сергея и Макса. Женя хорошо помнит, как вскоре после возвращения из Домбая они вдвоем притаскивают ей огромную коробку, молча распаковывают, устанавливают, и только после этого принимаются просить прощения. Она прощает, конечно, — как же иначе? И после они не раз шутят, что могли бы и обойтись без таких расходов на совершенно ненужную в общем-то деталь интерьера, особенно учитывая, что после принятия идеи Леры в реализацию, с деньгами в конторе становится совсем туго.       Да, еще в середине января они действительно решают пойти по этому пути. Кое-как собирают ролик, отдают его заказчику, получают в ответ вполне обоснованные претензии и шквал возмущения, а после — судебный иск на крупную сумму. Все знают, что нужно дотянуть до весны, до второго транша от лодочников, и тогда проблема будет решена, но ощущение нервозности все равно не покидает никого из них все эти три месяца.       А съемки тем временем продолжаются: работа идет в павильоне, арендованном в студии «Ленфильм», удается даже договориться об использовании нескольких декораций в стиле ретро, и представители заказчика, иногда наезжающие с проверками, остаются очень довольны, а Марина смеется, заявляя, что ее мечта стать актрисой в конечном счете хоть криво и косо, но все же сбывается.       Не то чтобы им легко… Нет, конечно, нет, — но со временем, с каждым проведенным вместе днем, все становится пусть капельку, но все-таки легче.       Они проводят выходные с родителями Марины, и Женя начинает понимать, почему ее жизнь сложилась именно так, а не по-другому. Эти родители… Боже, они карикатурно правильные, преувеличенно вежливые, они знают ответ на любой вопрос, знают как верно поступать в абсолютно любой ситуации, и принимаются поучать Марину даже прежде, чем она переступает порог их дома.       Оба дня Женя старается быть приятной, общительной и дружелюбной. Она молча смотрит, как Марина давится, но все же ест приготовленный мамой плов (Вопрос «Почему ты ей не скажешь, что терпеть не можешь рис?», само собой, остается без ответа), она послушно спит в комнате с наглухо закрытыми окнами («Евгения, свежий воздух чудесен, но ты заболеешь, если будешь спать на сквозняке!»), помогает отцу Марины расчищать дорожки от снега («Каждый должен вносить свой вклад, даже гости»), курит только на улице за сараем («Курение — отвратительная привычка, а уж когда курит женщина — это просто мерзость»), и к вечеру воскресенья понимает, что еще немного, и просто разобьет что-нибудь — например, тщательно вымытый после чаепития сервиз, который нужно вытирать «сначала вот этим полотенцем, а потом насухо вот тем».       Но хуже всего то, что все эти сорок восемь часов ей то и дело приходится слушать, как родители воспитывают Марину и смотреть, как после каждой их нападки она становится все несчастнее, бледнее, как опускаются уголки ее рта, как перестают блестеть глаза, как появляются в них то и дело едва заметные слезы.       «На кого ты похожа? Немедленно собери волосы, нельзя в твоем возрасте ходить распустехой»       «Евгения, вы знаете, наш младший сын сейчас живет в Лондоне и преподает в университете. Просто удивительно, в кого Марина уродилась такой глупенькой»       «Ты что, всерьез собираешься снова рассказывать о своей ужасной работе? Вертеть задницей перед камерой большого ума не надо, и мы тебе говорили, что надо получать нормальную профессию, но разве ж ты нас хоть когда-нибудь слушала?»       «Почему ты не помиришься с Олегом? Хороший мальчик и так любит тебя. Неужели думаешь, что найдутся еще желающие? Так и помрешь старой девой, стакан воды некому подать будет»       — Почему ты это терпишь? — спрашивает Женя, когда они вдвоем стоят за сараем и торопливо курят, зябко перебирая обутыми в валенки ногами и кутаясь в наброшенные на плечи пальто.       — Бороться бессмысленно: они все равно не смогут относиться ко мне по-другому, и если я стану возражать, то мы просто рассоримся окончательно, а я не хочу терять их насовсем. Какие бы ни были — они все же родители.       Женя хорошо понимает ее резоны: она тоже предпочла бы иметь хоть каких-то родителей, чем быть сиротой, но видя, как реагирует Марина на их замечания, видя, как отчаянно она пытается добиться от них хоть какого-то признания, видя, какую боль причиняет их равнодушие и неприятие ее успехов… Ей начинает казаться, что нет: лучше сиротой, чем провести всю жизнь в попытках что-то доказать тем, кто изначально не верит в тебя и не хочет замечать твоих стараний.       Эта поездка сближает их еще сильнее, соединяет еще крепче. По пути домой Женя ведет машину, а Марина сидит рядом, прислонившись щекой к ее плечу, и молчит, и смотрит на сметающие огромные хлопья снега дворники. Женя не спрашивая привозит ее к себе, отпаивает чаем, а потом долго обнимает, нашептывая на ухо искреннее и честное:       «Ты замечательный человек и чудесная женщина»       «Ты достойна того, чтобы к тебе относились с уважением»       «Ты многого добилась в жизни, и то, что они этого не замечают, не делает тебя неудачницей»       «В тебе так много тепла, так много понимания, опыта, и не слушай, когда они говорят, что ты глупая: это абсолютно точно не так»       «Пусть они не могут тобой гордиться, но я могу. И горжусь, слышишь?»       Марина не верит, Женя знает это, чувствует кожей, и, ведомая необъяснимым желанием, кладет ладони ей на щеки, заглядывает в глаза и говорит спокойно и ясно:       «Когда в эфир выйдет серия рекламы, которую мы снимаем, когда твое лицо появится по телевизору, по всему Петербургу, когда твоим родителям начнут звонить друзья и сообщать, что видели тебя в «ящике», вот тогда они поймут, как сильно недооценивали тебя. А если не поймут, то я съезжу к ним в гости еще раз и настучу топором по их бестолковым головам»       Марина смеется, и Женя начинает смеяться вместе с ней. Они соединяются в поцелуе, и Женя шепчет, что любит, любит, любит. И ночью, лежа в постели, она прижимает к себе горячее и беззащитное тело, гладит рассыпавшиеся по подушке кудри, и тает, расплывается напрочь от едва выносимой нежности. ***       В феврале Женя заканчивает оформление документов на квартиру и, получив свидетельство о собственности, в ближайшие выходные устраивает праздник. Делая уборку и следя одним глазом за подходящим тестом на пироги, она не может поверить, что это правда произошло, что эта квартира на набережной реки Фонтанки теперь принадлежит ей: вся, с ее старыми стенами, с узкими высокими окнами, с обшарпанными трубами в ванной и огромными потолками.       Марина приезжает с самого утра и тут же, сбросив шубу, включается в работу. Застав ее за перемыванием посуды, Женя смеется и выключает кран, заявив, что мыть посуду в таком платье — это преступление.       — Я могу его снять, если хочешь, — лукаво усмехаясь, предлагает Марина, и от ее взгляда Женю с головы до ног обдает жаром.       — Снимай, — соглашается она. — В шкафу полно твоих вещей, надень что-нибудь попроще, а к вечеру переоденешься обратно.       Пока она возится в спальне, Женя сама домывает посуду, в процессе размышляя о том, как так вышло, что она совершенно перестала бояться сексуальных намеков, даже самых откровенных?       И ведь действительно перестала. Раньше испугалась бы, закрылась, съежилась бы от неотвратимости и безвозвратности, а теперь — смотри-ка — спокойно ответила, даже не смутилась ни капли.       — Ты поставила самовар? — Марина появляется на кухне, одетая в Женину синюю блузку-рубашку. — Я ужасно хочу кофе.       — А ты снова таскаешь мои вещи вместо того, чтобы носить свои?       — Ну что поделать, если в твоих я выгляжу сексуальнее, моя дорогая.       Женя плюхает чайник на плиту и зажигает газ. Достает из шкафа новый блок сигарет, ногтями сдирает целлофан и отковыривает одну из пачек.       — Надень штаны хотя бы, — смеется, глядя, как Марина усаживается на стул, сверкая голыми бедрами, практически не прикрытыми рубашкой. — Замерзнешь.       — Если я надену твои штаны, то их придется подвязывать ремнем, а свои искать мне лень.       Ее не переспоришь, Женя хорошо это знает, и потому выбирает промолчать. Заваривает кофе, разливает по кружкам (огромная для нее и среднего размера для Марины), и забирается с ногами на подоконник. За окном снова валит снег, термометр показывает минус двенадцать градусов (что гораздо теплее, чем было в январе), и возникает надежда, что когда-нибудь эта бесконечная зима все же закончится и уступит место весне.       — Давай уедем летом в отпуск, — предлагает Марина, сделав первый глоток кофе.       — Куда например?       — Не знаю, — она с улыбкой разглядывает кружку. — В Париж. Я никогда не была в Париже, и ты, конечно, тоже, так почему бы и нет?       Женя усмехается. За последние несколько лет у нее ни разу не было отпуска, да и откуда бы ему было взяться с их образом жизни и бесконечной работой?       — Да ладно тебе, — смеется Марина. — Переживет твоя контора неделю без твоего присутствия, не развалится. Не хочешь в Париж, поехали куда угодно: хоть в Европу, хоть в Азию, хоть в Штаты. Остановимся в какой-нибудь маленькой гостинице, будем целыми днями гулять и осматривать достопримечательности, пить кофе и ужинать в ресторанах.       Это звучит невероятно заманчиво, и Женя с легкостью представляет себе: семь дней без звонков от заказчиков, без рабочих сложностей и проблем, без десятка писем, падающих в электронную почту. Семь дней вдвоем. Только вдвоем.       — Давай, — решившись, кивает она. — У тебя есть загранпаспорт?       — Да, конечно, — отвечает Марина чуть растерянно. Кажется, она не ожидала столь быстрой победы. — В прошлом году мы с Олегом ездили в Турцию летом, а до этого я несколько раз летала в Израиль к друзьям.       Женя молчит. Курит, отвернув голову к окну, смотрит на едва различимую за хлопьями снега Фонтанку. Кружка (Марина по-прежнему называет ее кастрюлей) пристроена между бедром и животом, и от нее исходит приятное тепло.       — Давай, спроси, — обреченно говорит Марина, когда напряжения в молчании становится слишком много. — Тебе же хочется.       — Ты опять с ним виделась?       — Нет, но мы говорили по телефону.       Это их старый и бесконечный спор, из которого, похоже, нет и не может быть выхода. Женя не понимает, как можно продолжать общаться с мужчиной, который надругался над тобой. Как можно смотреть ему в глаза, говорить с ним, терпеть вблизи его запах? Но Марина относится к этому иначе.       — Дорогая моя, когда ты уже научишься прощать людей? — она так часто задает этот вопрос, что он постепенно превращается в риторический. — Я же говорила тебе, что Олег раскаялся, он просил прощения, очень винил себя. После того раза он делает все, чтобы загладить эту вину, и я не вижу смысла его отталкивать. Он хороший человек, который слишком разозлился и потерял контроль, вот и все.       — Нет, не все! — восклицает Женя, дернувшись всем телом и едва не опрокинув на себя кружку. — Он ударил тебя, он причинил тебе боль. Хорошие люди так не поступают.       — Хорошие люди тоже могут иногда выйти из себя. И нельзя судить человека по одному поступку, нужно учитывать их все.       Женя демонстративно фыркает и закатывает глаза. Марина реагирует на это вспышкой смеха.       — Дорогая моя, — она встает из-за стола, подходит к подоконнику и, улыбаясь, трется носом о Женину щеку с едва различимым шрамом на ней. — Я понимаю, почему ты злишься, и ты можешь продолжать это делать, только помни, пожалуйста, об обещании, которое ты мне дала.       — Ты воспользовалась моей слабостью, когда брала это обещание, — ворчит Женя.       — Конечно. Но все-таки ты его дала, а раз так, у тебя нет другого выбора, кроме как сдержать слово.       Закончив с кофе, они снова берутся за работу. Женя переодевается в старый потрепанный халат и принимается месить тесто, Марина рядом нарезает овощи для начинки. Из стоящего на холодильнике магнитофона играет задорная «Shut up» ставших недавно любимыми Black Eyed Pease, и тихонько подпевая, Женя думает об опрометчиво данном ею обещании.       «Пообещай мне кое-что»       «Все, что угодно»       «Обещай, что не станешь мстить Олегу за то, что он сделал со мной»       «Что угодно, кроме этого»       «Прошу тебя, любовь моя. Обещай, что не будешь. Я не хочу, не хочу, чтобы ты соприкасалась с ним, не хочу, чтобы дралась, это не принесет мне ни радости, ни удовлетворения. Я просто хочу забыть об этом, вычеркнуть навсегда, понимаешь? Пожалуйста, обещай, что не будешь»       Она пообещала. Но всякий раз, когда Марина виделась с ним, или говорила по телефону, или обменивалась сообщениями, — злости внутри становилось так много, что хотелось послать к черту обещание, сесть за руль, доехать до клуба, и там, при всех, никого не стесняясь, избить Олега до крови, до сломанных ребер, до…       — Хватит вынашивать планы мести, — Марина обнимает ее сзади за талию и целует в основание шеи, прямо под неаккуратно собранными заколкой волосами. — Подумай лучше о том, что вечером приедут все твои друзья, мы будем праздновать, веселиться, и все это будет происходить прямо здесь, в твоем доме, в твоей собственной квартире.       От ее ласкового шепота, от нежных поцелуев, от обернутых вокруг тела и сцепленных на животе рук, внутри становится тепло и спокойно. Если бы не испачканные в муке ладони, Женя вряд ли бы удержалась: она бы обернулась, прижалась бы губами к губам, вдохнула бы знакомый и любимый запах волос, сжала бы ткань рубашки на спине, под лопатками.       Но она не делает ничего из этого. Просто стоит и улыбается, чувствуя, как Марина неторопливо развязывает пояс халата на ее животе, как целует заднюю часть шеи и легонько касается ее языком.       — Погода? — спрашивает, когда пояс падает на пол, и только цепкие пальцы удерживают полы халата вместе.       — Все хорошо, — выдыхает Женя. — Чистое небо.       Они не первый раз делают это — то, что Марина называет медленным движением навстречу друг другу. Это не секс, это никогда не доходит до секса, это просто прикосновения: иногда чуть более невинные, иногда чуть менее, но всякий раз, когда небо начинает затягивать тучами, Марина немедленно останавливается.       Халат остается висеть на плечах, распахнутый, полы раздвинуты в стороны, и Марина нежно гладит кончиками пальцев Женин живот, рисует на нем узоры, вызывая своими касаниями вереницу мурашек.       Ее ладони поднимаются выше, ногти очерчивают полукружия груди, и из легких невольно вырывается короткий выдох.       — Погода? — она немедленно замирает, не двигается, и Женя знает, верит всем своим существом: если сейчас сказать «остановись», Марина остановится. Не будет ни фальшивого «не бойся», ни отвратительного «мне казалось, ты тоже этого хочешь», ни даже «перестань, просто позволь мне сделать тебе приятно». Ничего из этого не будет, и она просто остановится, поцелует плечо сквозь плотную ткань халата, таким образом давая понять, что все в порядке и здесь нет никакой вины, и вернется к своим овощам.       — Перистые облака. Очень красивые на голубом ясном небе.       Несмотря на полученное разрешение, ладони не идут дальше вверх, напротив, они снова опускаются на живот, оттуда — на бока, а поцелуи перемещаются с задней части шеи на ямку в том месте, где она соединяется с плечом.       Едва осознавая, что делает, Женя выгибает спину навстречу прикосновениям. Ей хорошо, она чувствует себя полностью в безопасности в этих руках, в этом тепле, в этом запахе. Каждое поглаживание на боках посылает ударные волны по всему телу, каждое касание языка к коже разжигает на ней пожар, и ощущение прижавшейся к спине груди с острыми (она чувствует это даже сквозь два слоя ткани между ними) сосками опьяняет, делает ноги слабыми и ватными.       — Какой прогноз? — шепчет Марина, и тут же захватывает губами мочку уха, создавая новые вспышки в груди и животе.       — Синоптики слегка заняты, — со стоном вырывается у Жени. — Позвоните чуть позже, когда они освободятся.       Она слышит короткий смешок, чувствует влажность языка за ухом, а затем ниже — вдоль линии челюсти. Халат сползает с плеч и повисает на локтях, открыв новым поцелуям обнаженную от шеи до талии спину.       Марина целенаправленно увлажняет чувствительное место между лопатками — она обнаружила его в один из прошлых моментов, когда они занимались «медленным движением навстречу», и с тех пор не упускает случая им воспользоваться. Она знает, что если ласкать этот участок кожи кончиком языка, то Женя выгнет спину еще сильнее, задышит рвано и резко, а, может, — бывало и такое — с ее губ сорвется один или два коротких и тихих стона.       Но сегодня Марина решает пойти дальше, и проводит языком линию от того самого места между лопатками вниз, по позвоночнику, а руками забирается под халат и гладит напряженные бедра.       — Погода? — спрашивает, когда пальцы касаются резинки трусов на боках.       — Повышенная влажность, если не ошибаюсь.       Шутка так себе, конечно, но до сегодняшнего дня Женя ни разу не рисковала шутить во время близости. Она всегда считала, что секс — нечто серьезное и важное, и юмор тут совершенно неуместен, но Марина научила ее, что это совершенно не так.       «Можно шутить, — сказала она однажды, лежа подбородком на Жениной груди и глядя снизу вверх в ее глаза. — Можно смеяться, можно потеть, можно хоть отрывки из английской поэзии вслух зачитывать. Лишь бы обоим это нравилось»       — А вдруг ты все-таки ошибаешься? — поцелуи снова проходят по позвоночнику, на этот раз снизу вверх, до затылка, а от него — к уху. — Проверим?       Женя прикусывает губу. Она не то чтобы напугана — нет, но все же до такого они еще не доходили, и это предложение вызывает смешанные чувства. Марина терпеливо ждет ответа, проводя пальцами вдоль резинки трусов, но даже не пытаясь забраться под ткань.       Она прижимается грудью к Жениной спине, щекой трется о плечо, словно говоря тем самым: «У тебя есть столько времени, сколько нужно»       — Хорошо, — хрипло выдыхает Женя, решившись. — Только…       — Медленно, да, моя дорогая. Будь внимательна к своим ощущениям, и не злись, если я стану спрашивать о погоде чаще обычного.       Странное дело: их разговор куда больше похож на осмотр у врача, чем на сексуальные игры, но при этом то, что происходит, — пожалуй, один из самых романтичных моментов в Жениной жизни. Она в безопасности, она расслаблена и спокойна, и ей нравится ощущать себя… Желанной?       — Погода, — напоминает Марина, медленно, порхающими движениями оглаживая низ живота через ткань.       — Насколько я помню, ты собиралась проверить сама.       Стоит ей произнести это, и Марина одновременно опускает руку ниже, крепче прижимается к спине, и легонько прикусывает кожу плеча. Женя вздрагивает, и движение моментально прекращается, рука замирает на лобке.       — Все хорошо, — шепчет Женя, закрыв глаза и вслушиваясь в стук собственного сердца в груди. — Небо чистое, все в порядке.       — Уверена?       — Да.       Ей хочется больше прикосновений, больше ощущать горячую кожу, хочется чтобы поцелуи стали сильнее, крепче, а еще — чтобы Марина снова прикусила зубами ее плечо. Но вместо этого ладонь снова сдвигается чуть ниже, кончики пальцев проникают между бедер, и после новой паузы принимаются рисковать круги поверх ткани белья.       — А синоптики-то не обманули, — голос Марины становится низким, наполненным. — И правда повышенная влажность.       Черт, это невероятно приятно. Женя не знает, возбуждение это или что-то другое, но то, что она чувствует — это захватывающе, это восхитительно, это туманит сознание и делает ноги слабыми в коленях.       — Господи, дорогая моя, как сладко, — шепчет Марина у ее уха, лаская мочку языком. — Это просто…       Она делает быстрый вдох и берет себя в руки:       — Что с погодой?       Вместо ответа Женя стонет, подаваясь низом живота вперед. Она хочет, чтобы Марина надавила сильнее, хочет чтобы ненужная сейчас ткань белья исчезла, она хочет, хочет, хочет.       Голова кружится, каждый нерв в теле горит огнем, и когда одна из ладоней поднимается наверх и ложится на грудь, это лишь усиливает безумие происходящего, вызывает новый стон, куда больше похожий на жалобный скулеж.       Какая-то грань сознания фиксирует запах: отдаленно знакомый, очень отдаленно, как будто когда-то она уже ощущала его, но успела позабыть за прошедшие годы. И как только Женя понимает, что это ее собственный запах, все заканчивается.       Внешне ничего не меняется: она по-прежнему стоит у рабочей поверхности кухни, Марина по-прежнему сзади, одна рука между бедер, другая — на груди. Но внутри, от живота к горлу, поднимается мертвенный холод, и невозможно пошевелиться, невозможно хоть что-то сказать.       — Погода? — проходит несколько секунд, прежде чем Марина вновь задает свой вопрос. И, не получив ответа, немедленно убирает руки, за плечи разворачивает Женю лицом к себе и обнимает, крепко прижав к себе.       Она укачивает ее, словно ребенка, — долго, терпеливо. Покачивается вместе с ней, гладит спину, гладит безвольно опущенные вниз руки: не сексуально, нет, совершенно не сексуально. Иногда напоминает: «Дыши», «Продолжай дышать», но больше молчит, щедро делясь теплом и безопасными ласками.       Это медленно, это действительно занимает немало времени, но с каждой прошедшей минутой в тело возвращается немного чувствительности, сердце возвращается к нормальному ритму, и в конечном счете Женя снова начинает ощущать свои мышцы, и поднимает руки, и обнимает Марину в ответ.       Потом они долго сидят за столом — одна в так и не завязанном на пояс халате, другая — в расстегнутой рубашке. Курят, поглядывая друг на друга, но как Женя ни пытается найти в глазах Марины обиду, или разочарование, или злость, — ничего этого там нет.       — На чем тебя выбросило? — спрашивает Марина, когда сигарета истлевает в ее пальцах до самого фильтра. — Звук, ощущение, запах?       — Запах. Кроме него все было прекрасно, я чувствовала себя в безопасности, и… Мне было хорошо. Очень хорошо.       Марина улыбается, без паузы прикуривая следующую сигарету.       — Мне тоже было хорошо, моя дорогая. И давай вспомним правила, ладно? Никакой вины, никаких сожалений. Мы доходим до места, где тебе дискомфортно и тут же останавливаемся.       — Но как же ты? — спрашивает Женя смущенно. Она чувствует себя немного растерянной, слабой, да еще и между ног почему-то все давит и отзывается болью. — Разве ты не испытываешь… мм… желания, когда все это делаешь?       — Любовь моя, давай все же будем называть вещи своими именами, — отвечает Марина и весело ей подмигивает. — Я чувствую возбуждение, еще как, и если ты думаешь, что ощутила только свой запах, то, поверь, ты о-о-чень заблуждаешься.       Женя краснеет до макового цвета и отворачивается к окну. К счастью, это вызывает лишь новую вспышку смеха.       — Кстати, а почему ты ерзаешь, а не сидишь спокойно? — похоже, Марина задается целью окончательно ее смутить. — Больно?       — Нет. То есть да. Больно и тянет.       — Ничего страшного, это скоро пройдет. Нужно просто отвлечься и вернуться к повседневным делам, и все вернется в обычное состояние. Это всего лишь неудовлетворенное желание, моя дорогая. Действительно ничего страшного.       Но прежде чем вернуться к делам, Женя набирается смелости и, встав из-за стола, подходит к Марине. За руку притягивает ее к себе и целует — сильно, глубоко. Прижимает к себе, сдавливает ладонями ягодицы, сминает в кулаках и без того уже помятую ткань рубашки.       — Спасибо, — шепчет сквозь углубившееся дыхание. — Я люблю тебя. Спасибо. ***       Они едва успевают все приготовить к приходу гостей. Вначале по очереди идут в душ, потом вдруг обнаруживается, что тесто снова нужно вымешивать («Дорогая моя, твое тесто пытается сбежать со стола на пол. Так и должно быть?»), после приходится натягивать джинсы и теплую куртку и бежать в магазин, потому что не хватило сметаны, а когда на часах уже без двадцати семь, выясняется, что они напрочь забыли о безалкогольных напитках, и в магазин приходится идти еще раз.       Стол накрывают в гостиной. Льняные салфетки, красивые приборы, дорогущие бокалы, подаренные кем-то из клиентов. В процессе Женя рассказывает о своих планах снести к чертовой матери стену и сделать таким образом огромную кухню-гостиную, и Марина горячо одобряет эту идею.       Звонок в дверь застает их в спальне полуодетыми и целующимися. На Жене только колготки и бюстгальтер, Марина в шелковых брюках и с голым торсом, и прижиматься друг к другу так приятно, так жарко и хорошо, что они с трудом заставляют себя разомкнуть объятия и Марина, смеясь, впихивает ком ткани в Женины руки и выставляет ее за дверь: «Иди открывай, мне нужно еще пятнадцать минут как минимум»       Платье она натягивает на ходу, но уже в прихожей понимает, что ни за что не сможет самостоятельно застегнуть молнию, идущую вверх от разреза ягодиц до самой шеи. Из-за двери слышится нетерпеливое: «Кэп, открывай, у нас пакеты тяжелые!», и приходится, внутренне поежившись, дернуть задвижку и повернуть защелку замка.       В прихожей тут же становится тесно. Первыми вваливаются Макс и Сергей: их плечи и головы густо присыпаны снегом, а в руках и впрямь объемные пакеты. Следом кое-как просачивается улыбающаяся Леся, за ней — с недовольным видом — Яна.       — Я же вам говорила, идиоты, что никто не приходит на новоселье вовремя! — ворчит она, нога об ногу стаскивая сапоги. — Если бы заехали за цветами, как я предлагала, как раз опоздали бы на приличные пятнадцать минут.       — Точно, — Сергей складывает свой пакет на пол и трясет головой, словно собака, забрызгивая всех вокруг подтаявшими каплями снега. — Ты видела пробку на Невском? Если бы мы туда свернули, то как раз бы к полуночи приехали.       — Можно было прекрасно объехать по Садовой! — не унимается Яна. — Зато не пришлось бы являться на праздник без цветов! И пропустите вы меня уже вперед, заняли все пространство, пройти не даете.       Она распихивает Макса и Сергея, подходит к Жене и обнимает ее, обдавая запахом мороза и легких цветочных духов.       — Платье этого фасона не нужно застегивать или мы оторвали тебя от чего-то жаркого? — шепчет на ухо.       Женя смеется и качает головой.       — Мы все слышали! — громогласно заявляет Макс, заканчивая разуваться. — И лично я считаю, что если оторвали, то нам точно нужно было приехать пораньше!       — Да прекратите вы уже, — смеется за его спиной Леся. — Янка, застегни ты ей платье наконец, а ты, Серый, тащи пакеты в комнату.       Яна за плечи разворачивает Женю спиной к себе и застегивает молнию, не отказав себе в удовольствии пощекотать ногтями обнаженную кожу. После все перемещаются в гостиную, Макс падает в кресло и невозмутимо вытирает мокрую лысину крахмальной салфеткой, Сергей присаживается на корточки рядом с опущенными на пол пакетами, а Яна и Леся шепчутся о чем-то в коридоре.       — А где вторая половина? — спрашивает Макс, проигнорировав Женин возмущенный взгляд, брошенный на бывшую когда-то белоснежной и чистой, а теперь ставшую мокрой салфетку.       — Скоро выйдет, мы слегка задержались с готовкой и не успели привести себя в порядок.       — Тогда ждем, братва, — отзывается Сергей. — Разливайте пока алкоголь и поставьте самовар для несчастного, которому потом предстоит разводить всех вас по домам.       — Хватит ныть! — доносится из коридора веселое, Янино. — Мы тянули спички, тебе досталась короткая, все честно. И самовар почти вскипел, между прочим, ждет указаний, что ты будешь — чай или кофе.       — Буду чай и буду знаменитые пироги, запах которых почуял еще на первом этаже парадной! Но прежде все-таки…       Он не успевает договорить: дверь в спальню открывается, и из темноты на свет выходит Марина.       — Черт меня подери, — бормочет Макс, и — редчайший случай — Женя полностью с ним согласна.       Этим вечером она не просто красива, она ошеломительна. Широкие брюки струятся вокруг ног, заканчиваясь высоко на талии и плавно перетекая в кремового цвета корсет, подчеркивающий грудь, но оставляющий полностью открытыми руки и плечи. На шее — тонкая нитка жемчуга, волосы забраны вверх и сколоты заколкой, но множество прядей спускаются вдоль шеи, создавая вид изысканной и невероятно красивой прически. И губы… Господи, эти губы: мало того, что они все еще выглядят припухшими после их недавних поцелуев, так Марина еще сделала их пышнее, покрыв тонким слоем матово-темной помады.       — Дар речи потеряли? — она явно наслаждается вызванным эффектом. — Или забыли привезти с собой манеры?       Макс первым смеется и хлопает себя по колену, выражая крайнюю степень восторга.       — Манеры стоят в пробке на Невском, — заявляет он, подмигивая. — А приветствовать такую шикарную женщину обычным «здравствуй» не годится, тут надо на колени падать и руки целовать.       — Попробуй только, — Женя походит ближе, обнимает Марину за талию, и только теперь понимает, что та надела высокие каблуки: против обыкновения они оказываются практически одного роста.       — Мариш, привет! — снова доносится из коридора. — Помоги, пожалуйста, мы с Лесей никак не найдем, где у вас теперь заварка лежит.       Это «у вас» приятно ласкает слух, но когда Марина уходит на кухню, Женя плюхается на диван и прищуривается на все еще караулящего пакеты Сергея.       — Если ты собираешься ее игнорировать, то лучше сразу иди к черту, — шипит сквозь зубы, стараясь звучать как можно тише.       — Остынь, кэп, — вмешивается Макс.       — Спокойно, — перебивает его Сергей. — Никто никого не игнорирует, дай мне пару минут, и все поймешь.       Из кухни доносится громкий смех, затем — брякающие звуки, и вскоре в гостиную торжественно вносят «самовар», блюдо с пирогами и охлаждающиеся до поры до времени в холодильнике бутылки с шампанским.       — Рассаживайтесь, — командует Сергей. — И побыстрее, а то у меня ноги отвалятся так сидеть.       Марина, Леся и Яна садятся на диван рядом с Женей, и Макс тут же принимается напевать «Сидят девчонки, сидят в сторонке, платочки в руках теребя»       — Так, хорош уже, — прерывает его Сергей и, вытащив из пакета что-то круглое, упакованное в бумагу, встает на ноги. — Итак, есть вероятность, что у нас сегодня будет два повода для празднования, но начнем с первого.       Все умолкают и смотрят на него, заражаясь серьезностью тона.       — Женя. Капитан. Иметь в собственности квартиру в центре Питера — это свидетельство того, что ты теперь играешь в высшей лиге. Мы все знаем, как долго это было твоей мечтой, и я рад, что мечта сбылась.       — Ближе к делу! — хмыкает Макс, закуривая.       — Я и так ближе некуда. Так вот, когда мы обсуждали, что бы такое тебе подарить на новоселье, то в итоге решили, что раз уж мечта исполнилась, то пусть она исполнится на все сто процентов.       — Да господи ты боже мой, — снова вмешивается Макс, закатывая глаза и всем своим видом проявляя нетерпение. — Кэп, короче, завтра тебе позвонит дизайнер интерьеров, который спроектирует перепланировку твоей новой хаты, а мы оплатим все работы, включая ремонт.       Женя ошеломленно моргает и смотрит на Лесю, потом на Яну, но они обе кивают с улыбкой, подтверждая — да, все именно так.       — Вы спятили, — говорит она вслух. — Это же очень дорого!       — Не так уж дорого, если, конечно ты не захочешь обустроить себе сортир из чистого золота, — хохочет Макс, подмигивая возмущенному Сергею. — Давай, Серый, заканчивай уже, пироги стынут.       Чувствуя, как быстро и радостно колотится в груди сердце, Женя на ощупь находит руку Марины и сплетает их пальцы. Она и верит, и не верит: никогда в жизни ей не делали таких подарков, и дело даже не в стоимости работ, а в том, что друзья действительно нашли способ подарить ей то, чего она по-настоящему хочет.       Это как будто они действительно любят ее, это как будто им правда не все равно, как будто ее новоселье — это не только ее праздник, но и их тоже.       — Ладно, — голос Сергея заставляет ее сморгнуть подступившие к глазам слезы и посмотреть вперед. — Это был первый подарок, а второй находится в моих руках.       — Надеюсь, это не светящийся шар для ночных клубов, — шепчет в Женино ухо Марина.       И когда Сергей аккуратно снимает бумагу, оказывается, что нет — это не шар, это аквариум: самый настоящий, с прозрачной водой, с красивыми водорослями и двумя золотыми рыбками с роскошными хвостами.       Женя взвизгивает, словно ребенок, и, одним движением перемахнув через кресло и сидящего в нем Макса, бросается Сергею на шею. Все хохочут, глядя как она обнимает его, а он в это самое время демонстрирует чудеса эквилибристики, пытаясь удержать аквариум на одной руке.       — Она реально больше обрадовалась рыбкам, чем ремонту? — слышится за спиной Максов голос. — Господи, бабы такие бабы…       Судя по звуку, в него чем-то кидают, а судя по громкому «ой», снаряд попадает в цель. Но Женя не оборачивается: она целует Сергея в гладко выбритую щеку, стискивает руками его шею и улыбается, счастливая.       — Рыбок две не просто так, — говорит вдруг Леся, и Женя поворачивается к ней, а Сергей со вздохом облегчения ставит аквариум на камин рядом с телевизором. — Их две, потому что никто не должен быть одинок, и каждому нужен рядом кто-то очень близкий.       Это не совсем извинения, да и завуалированы они чересчур сильно, но Женя смотрит на Марину и понимает, что на текущий момент и этого, пожалуй, достаточно. Она одного за другим расцеловывает друзей, Макс открывает шампанское и разливает его по бокалам, а Сергей садится в кресло и наливает себе чаю.       — За старый-новый дом!       — Пусть жизнь здесь будет счастливой!       — За владелицу недвижимости в центре Питера!       Бокалы звенят, соприкасаясь, глаза блестят, а с лиц не сходят улыбки. Макс откусывает кусок пирога и изображает счастливый обморок, Яна с Сергеем обмениваются понимающими взглядами, а Марина, снова наклонившись к Жениному уху, шепчет:       — Кажется, все налаживается, а?       Она права, и все действительно налаживается, а когда Женя приносит второй поднос пирогов, Сергей огорошивает еще одним сюрпризом.       — Помните, я говорил о втором поводе выпить? — спрашивает он, откашлявшись. — Так вот…       Женя ставит пирог на край стола, протискивается на диван к Марине, удобно устраивается рядом с ней, прикуривает сигарету, а Сергей все мнется и никак не начнет говорить.       — Серый, ты как будто предложение делать собрался, честное слово, — смеется Макс. — То, что мы хотим сказать, не требует такой подготовки.       — Ты прав, — он делает глоток чая, глубоко вдыхает и выпаливает: — Марина, мы предлагаем тебе пятилетний эксклюзивный контракт с нашей компанией.       За столом воцаряется тишина. Женя приоткрывает рот: она ожидала чего угодно, но только не этого. Но ведь это значит, что все действительно изменилось, так? Раз они придумали это, тогда получается, что они больше не возражают против их отношений?       — Слушай, мы правда хотим, чтобы ты работала только с нами, — быстро говорит Макс. — Эксклюзивный контракт сделает из тебя звездную модель, ты сможешь сама выбирать, с какими брендами работать, а еще…       — Ты знала?       Марина перебивает его, пристально глядя на Женю. На ее лице — ни удивления, ни радости, только холодная застывшая маска. Женя качает головой: нет, она не знала. Видимо, они решили это втроем, а ее посвящать не стали.       — А в чем проблема-то? — лениво и насмешливо спрашивает раскинувшаяся на диване Яна. — У нас фирма серьезная, клиенты хорошие, зарплаты высокие. Шикарное предложение, я считаю.       — Дорогая моя, давай на кухне покурим, — предлагает Марина, и в упавшей тишине они вдвоем выбираются из-за стола и уходят на кухню, плотно прикрыв за собой дверь.       Оказавшись наедине, Марина тут же задает свой вопрос еще раз:       — Ты знала?       — Нет.       Женя видит, что что-то не так, но не может понять, что именно. Ей тревожно, она кожей ощущает опасность — невидимую и оттого пугающую еще сильнее.       — Мариш, в чем дело? — спрашивает, присев на край подоконника — аккуратно, чтобы не помять платье,. — Это ведь действительно хорошее предложение, ты сможешь бросить свое агентство, этот «блядушник», как сама его называешь, и…       — И работать с тобой. В твоем агентстве. Подчиняясь тебе.       — Что в этом плохого? Я не понимаю!       Марина всплескивает руками и качает головой. Она рассержена, бледна и, кажется, очень расстроена.       — Дорогая моя, твое «хорошее предложение» — это лишь еще один способ посадить меня на цепь или поставить на полку. Даже сейчас, когда мы вынуждены работать вместе над заказом лодочников, это бывает дискомфортно, потому что несмотря на то, что мы обе выступаем в качестве моделей, ты все равно босс, начальник, ты главная, и я вижу, как порой смотрят на меня режиссер, световики, статисты…       — О чем ты? Как они смотрят?       — Как на красивую сучку, получившую контракт благодаря симпатичной мордашке и сексу с начальством! — почти выкрикивает Марина. — Ты что, правда не понимаешь? Все до единого в съемочной группе знают, что ты спишь со мной, и поскольку никто из них не верит в любовь между двумя женщинами, то они уверены: ты меня просто трахаешь, а взамен обеспечиваешь мне непыльную работу.       За стеной кто-то включает музыку. Громкую, ритмичную, — вероятно, для того, чтобы не слышать их ссоры. Женя молча курит, глядя в одну точку, Марина стоит, опираясь ладонями о спинку стула.       — Ты хоть представляешь, как это унизительно? — спрашивает она, чуть снизив тон. — Да, агентство, на которое я работаю, тот еще блядушник, но по крайней мере я в нем самая высокооплачиваемая и самая известная модель. И главное, своего положения там я добилась сама, не прибегая ни к чьей помощи. Сама добилась того, чтобы мне доставались лучшие заказы, сама, понимаешь?       — Каким образом ты этого добилась? — вырывается у Жени.       Марина изумленно поднимает брови, и Женя отчаянно хочет чтобы этот вопрос никогда не был задан, она ненавидит себя за то, что спросила, за то, что озвучила давно крутящиеся в голове мысли, давно одолевающие сомнения.       Да, она думает об этом, и думает часто. После всего, что рассказывала ей Марина о своей работе и своей жизни, очень сложно не думать о том, как именно ее работа и жизнь складываются сейчас.       — Вот это да, — тихо произносит Марина и усмехается, покачав головой. — Вот это да, моя дорогая. Даже так.       — Я не хотела тебя обидеть, — выпаливает Женя, спрыгивая с подоконника и бросая окурок в пепельницу. — Я действительно не знала о том, что ребята собираются предложить тебе эксклюзив на пять лет, но теперь, когда они предложили, я не понимаю, что в этом плохого?       — Кажется, я только что объяснила тебе, что. Но ты была слишком занята, намекая, что все мои заслуги на работе так или иначе связаны с постельными играми.       — Я не это хотела сказать!       — Но сказала именно это, — Марина отталкивает протянутую руку, отступает на шаг, в ее глазах плещется ярость, она смотрит на Женю, словно на незнакомку. — После… После всего, что было. После всего, что я тебе рассказала. После всего, что мы вместе прошли. Ты все равно думаешь, что я…       Уголок ее рта нервно дергается, она все продолжает и продолжает качать головой, будто не веря в услышанное, и Женя стонет от бессилия, не понимая, что говорить и что делать.       — Ну, вот что, моя дорогая, — вместо нее решает Марина. — Я, пожалуй, поеду сейчас домой.       — Нет!       Испуганная, Женя делает быстрый шаг вперед, но Марина останавливает ее, ткнув кончиком пальца в межреберье.       — Нет? — ее голос холоден, словно арктический лед. — Ты не можешь мне запретить, ты мне не хозяйка, а я тебе не игрушка на веревочке. Я, черт возьми, живой человек, и то, что ты думаешь обо мне — отвратительно.       Она снова смотрит на Женю: неверяще, с толикой презрения, как будто говоря этим взглядом: «От тебя я такого не ожидала»       А потом уходит. Приоткрывает дверь, впустив в кухню шум музыки, несколько секунд возится в прихожей, надевая сапоги и пальто, звенит задвижкой, и оставляет за собой лишь пустоту и нахлынувшее, а потом и захлестнувшее с головой отчаяние.