Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      — Я не понимаю, реально не понимаю: что такого страшного мы предложили?       — Заткнись, Макс. Хватит уже.       — Нет, ну объясните мне, дебилу, в чем проблема-то?       — Я сказал, заткнись. Яна, тебе налить еще?       — Давай. Но, честно говоря, я готова присоединиться к стану дебилов, потому что тоже не понимаю, что вообще произошло.       На часах почти полночь. За окном бушует метель, и даже камин вкупе с выкрученными на максимум батареями не спасают от пронизывающего холода. Стол перед диваном девственно чист и насухо вытерт — еще несколько часов назад Яна и Леся прибрались, вымыли посуду, постелили кружевную салфетку. Пока они возились, Женя успела сползти с кресла на пол, устроилась на ковре, а чуть позже туда же перекочевали Сергей, Макс и недопитая бутылка вина.       — Вам что, по четырнадцать лет? — сердито спрашивает Яна, увидев, как Сергей делает глоток из горла и передает бутылку Максу. — Возьмите бокалы, дурачье.       Но они отказываются, и в итоге с бокалом остается только Яна, Макс с Сергеем по-прежнему передают бутылку друг другу, а Женя просто сидит, уткнувшись лицом в Лесино плечо, и каждые несколько секунд смотрит на экран валяющегося рядом сотового телефона.       — Ну, хорошо, допустим, она не хочет потерять свою свободу, — говорит Яна, прикурив очередную сигарету. — Но это все равно ничерта не объясняет, потому что, во-первых, когда ты оказываешься в отношениях, то так или иначе теряешь часть свободы, а во-вторых, совершенно непонятно, зачем эта свобода ей вообще нужна. Разве что задницей крутить по клубам, но это она и так делает и свободно может продолжать.       — Возможно, дело в том, что работая с нами, она все время будет на глазах? — Сергей старательно подбирает слова, но сказанное все равно выходит оскорбительным. — Черт ее знает, чем она там занимается, в своем блядушнике.       — Прекрати, — осаживает его Леся, и успокаивающе гладит Женю по растрепавшимся кудрям. — Любите вы сразу осуждать, да? Может, дело вообще не в этом.       — А в чем тогда? — спрашивает Макс.       Леся не успевает ответить, Женя останавливает ее быстрым прикосновением к бедру, а потом одним движением поднимается на ноги.       — Пойду пройдусь, — объясняет в ответ на вопросительный Янин взгляд. — Надо проветрить голову.       — Прекрати, — Леся хватает ее за руку и крепко держит, не вырвешься. — Тебе нельзя сейчас ехать к ней, ты же понимаешь! Время первый час, вы обе расстроены, это плохо кончится.       Судя по преувеличенно-равнодушным лицам остальных, они полностью с ней согласны. Но Женя чувствует, что еще час, еще десять минут, — и она просто сойдет с ума от бесконечного «Почему?», крутящегося в голове беспрерывным потоком.       И еще. Умом она понимает, что это не конец, что отношения не заканчиваются вот так, после первой ссоры, что все еще можно исправить, что все снова станет хорошо, но…       Но что, если нет? И что, если заканчиваются? И что, если исправить ничего не удастся, и Марина ушла навсегда и уже никогда не вернется?       — Кэп, серьезно…       Макса прерывает громыхнувший рингтон сотового, и Женя бросается к нему, хватает руками, едва не отламывает крышку, и все это лишь для того, чтобы увидеть мерцающим голубой подсветкой экран с равнодушной надписью «Нет сообщений».       — Алло, — оказывается, звонил телефон Сергея, и теперь он морщится, слушая что-то быстро кричащий голос в трубке. — Я же написал, что задержусь и буду поздно. Нет, все еще у Жени. Черт, я не буду давать ей трубку, чтобы успокоить твою паранойю!       Он тяжело выдыхает и уходит с телефоном на кухню, а Женя смотрит на Яну. Та старательно делает вид, что все в порядке и ее это не касается, но именно по этой старательности становится ясно: касается, и еще как.       — Я поеду, — говорит Женя глухо.       — Это плохая идея, кэп. Леся права.       Макс тоже поднимается и несколькими движениями разминает свое большое тело, а после хватает Женю в охапку и сверху вниз смотрит в глаза.       — Дай ей остыть, — говорит он, и от серьезности его тона что-то отрывается в груди и падает к пяткам. — Прежде чем ехать, ты должна разобраться, почему она так отреагировала и почему это причинило ей боль. Что будет, если ты поедешь прямо сейчас? Она спросит, что тебе нужно, ты станешь просить прощения, но даже не будешь знать, за что его просишь.       — Я знаю, за что, — сквозь зубы выдавливает Женя. — Я фактически назвала ее блядью, которая пробивает себе дорогу в модельном бизнесе не талантом, а собственным телом.       Они реагируют все разом:       — Ты с ума сошла? — испуганно, Леся.       — Ну ты даешь! — восхищенно, Яна.       — Охренела? — пораженно, Макс.       И она отвечает тоже всем одновременно:       — Идите вы все к черту! Она сама говорила, что делала это, спала с фотографами, визажистами, еще с кем-то. Правда, она сказала, что это было до появления Олега, но откуда мне знать, что это правда?       — Ты настолько ей не веришь? — удивленно уточняет Леся. — Тогда почему продолжаешь встречаться с ней?       Глубокий вдох, выдох. Надо успокоиться, надо взять себя в руки, каким-то образом приглушить бушующую в груди тревогу и боль.       — Я верила до сегодняшнего дня, пока она не отказалась от эксклюзивного контракта. Как и вы, я не понимаю причины отказываться от такой работы, не понимаю, как можно добровольно выбрать дерьмовое агентство вместо хороших контрактов. И единственная причина, которую я вижу, — это то, что она хочет иметь возможность продолжать жить как жила.       — Жить как жила — не обязательно трахать все, что может помочь в работе, — вставляет Яна, выливая в свой бокал остатки вина из бутылки. — И в этом контексте многое становится понятнее.       — Что именно? — спрашивает Женя.       Яна задумчиво покачивает бокалом, вино плещется, густо стекает по стенкам.       — Женечка, милая моя, ты обвинила ее в том, что она спит с теми, от кого зависит ее будущее.       — И?       — И ты права: она действительно спит с той, от кого зависит ее будущее. Она делает это буквально сейчас, сегодня, вчера, позавчера. И, вероятно, именно это она продолжать не хочет.       Женя тяжело дышит. Янины слова с трудом проникают в воспаленное тревогой сознание, но постепенно до нее начинает доходить.       — Марина сказала, что все на работе знают о наших отношениях и косо на нее смотрят, но это же неправда, верно? Никто, кроме вас, не знает, и…       Макс прерывает ее взрывом смеха, его подхватывает Яна, и только Леся сдерживается, но видно, что еще чуть-чуть, и она засмеется тоже.       — Что? — Женя смотрит на них поочередно. — Какого черта?       — Кэп, — Макс опускает руку на ее плечо и перестает смеяться. — Все знают. Все до единого.       Нет. Этого не может быть! Они были осторожны, они позволяли себе нежности лишь в присутствии друзей, а при посторонних всегда вели себя как подобает.       — Мне сообщили в первый же день, когда я вышла на работу, — вбивает еще один гвоздь в крышку Яна. — Кто-то из менеджеров сказал, что у тебя отличный вкус и ты трахаешь лучшую модель.       — Твою мать.       Женя делает шаг назад, под ноги подворачивается кресло, и она рушится в него, ошеломленная. Неужели правда? Неужели все знали? И неужели действительно думали, что их отношения — это просто секс между директором и «лучшей моделью»?       — Кэп, — Макс опускается перед ней на корточки и кладет руки на колени. Смотрит снизу вверх, лицо серьезное, хмурое. — Помнишь Вику? Тогда все тоже считали, что она трахалась со мной ради должности получше, и ты знаешь, чем все закончилось.       Она качает головой. Вика — это другое, совсем другое. Это мерзкая, отвратительная и гадкая история, в которой не было ни одного невинного участника, а виноватыми в конечном итоге оказались все до единого. Нет. Это другое, совершенно другое.       — Послушай, — делает еще одну попытку Макс. — Мне тяжело представить, что это такое, когда все шепчутся за твоей спиной и считают тебя блядью. Но судя по всему, приятного в этом мало. И теперь я, пожалуй, понимаю, почему она отказалась от эксклюзива с нами.       Женя молчит. Она не может поверить, потому что если поверить, то получится, что именно она, Ковалева Женя, тридцати лет отроду, поступила отвратительно, мерзко и глупо. Ударила любимого человека по больному, ударила сильно и безжалостно.       В памяти всплывают слова Марины: «После всего, что было. После всего, что я тебе рассказала. После всего, что мы вместе прошли»       Тогда, несколько часов назад, она услышала в этих словах злость. Но что, если это было нечто другое? Что, если это была боль? Боль от предательства, от вероломно нанесенного удара в самое беззащитное, годами скрываемое ото всех место.       Что ж, тогда выходит, что она, Женя Ковалева, ничем не лучше родителей Марины, считающих, что ее место на панели. Ничем не лучше мужчин, которые видели в ней лишь тело. Ничем не лучше Олега, считавшего ее своей собственностью.       — Женька, — она вздрагивает от этого имени, произнесенного вслух звенящим Лесиным голосом. — Не ищи доказательств или объяснений, послушай свое сердце, оно не врет, оно скажет тебе правду.       Но слушать сердце больше не обязательно. И Женя хватается за плечи сидящего на корточках Макса, опирается на него, встает.       — Поеду, — говорит глухо.       — Давай, — машет рукой Яна. — Раз так, тогда, конечно, надо ехать.       — Ехать куда?       Никто из них не замечает, как в комнату возвращается Сергей. Сердитый, взъерошенный, наполненный какой-то мрачной решимостью Сергей.       — Я еду к Марине, — отвечает ему Женя. — Ты развезешь ребят по домам?       Он усмехается криво, подходит к ней, смотрит — жесткий, суровый, с двигающимися вверх-вниз желваками на скулах.       — Тебя не ждет с ней ничего хорошего, Жень. Прямо сейчас у тебя есть отличный повод закончить этот цирк, прекратить все, пока не стало слишком поздно. Да, она не такая плохая, как мне казалось изначально, но все равно: эти отношения заведут тебя в пропасть, и ты сама это чувствуешь, сама знаешь.       — Потому что она женщина? — сквозь зубы уточняет Женя.       — Потому что она блядь.       Руки сами собой сжимаются в кулаки, предплечья напрягаются, ноги пружинятся, готовые нанести удар. Шагнуть вперед, ударить кулаком в солнечное сплетение, потом коленом в подбородок, а после — ребром ладони в шею. Чтобы кровь брызнула, чтобы выбить пару зубов, чтобы дыхание перехватило крепче крепкого.       — Разбирайся со своей жизнью, Серый, — она разжимает пальцы, втягивает в себя прокуренный воздух. — А в мою больше не лезь. Если ты выбрал всю жизнь мучиться с одной бабой, которую к тому же ненавидишь, то нечего осуждать тех, кто решился на другой путь. Сколько женщин было у Макса за последние полгода? Сотня? Две? Но его ты почему-то блядью не называешь. Подумай об этом. Хорошо подумай.       Он не находит, что ответить, и Женя хлопает его ладонью по плечу, а затем выходит в коридор и торопливо одевается, ища взглядом ключи. Из парадной они выходят все вместе: Сергей идет очищать снег со своей машины, Макс — с Жениной, а Леся и Яна стоят вместе с ней на тротуаре и держат за руки, каждая со своей стороны.       Холодно, мрачно, хлопья снега сыплются с неба, поблескивая в свете редких фонарей, темнеющих вдоль набережной Фонтанки. И кажется, что все это уже было: в другом городе, с другими людьми, но все-таки было, было…       — Не верится, что скоро весна, — говорит вдруг Леся, сжимая холодные Женины пальцы. — Такое ощущение, будто эта зима никогда не закончится.       И тогда она вспоминает. Другая зима, другой город, другие люди. Девяносто пятый — проклятый — год. Лека, которая то приходила, то уходила, то возвращалась снова, Шурик с его хрупкой и не нужной любовью, Кристина — надломленная, но все еще пытающаяся казаться сильной. И она, Женька, режущая себе вены острым лезвием бритвы.       Безысходность — вот что это было тогда. Замкнутый круг, по которому каждый из них продолжал бегать, не понимая, что диаметры у этих кругов разные, и потому никто никогда не сможет столкнуться с другим. Не сможет встретиться, не сможет обнять, не сможет успокоить, наконец, уставшее от одиночества сердце.       — Я люблю вас, девчонки, — говорит Женя, обняв за шеи обеих: и Лесю, и Яну. — Но сейчас мне действительно нужно ехать. ***       Пустые дороги, редкие вспышки света в окнах пролетающих мимо домов, скрип дворников, старательно сметающих с лобового стекла клочья снега. Замерзшие пальцы, скрюченные, вцепившиеся в руль мертвой хваткой. И музыка со старой кассеты, волнами рвущаяся из динамиков магнитолы.       ...Я рассказал бы тебе всё, что знаю       Только об этом нельзя говорить       Выпавший снег никогда не растает       Бог устал нас любить       Бог устал нас любить       Бог просто устал нас любить       Бог просто устал.       Во дворе Марининого дома — сугробы, бывшие когда-то автомобилями. Ступеньки у парадной покрыты корочкой льда и припорошены сверху снегом. Женя оскальзывается, хватается за перила, дергает на себя тяжелую дверь. Поднимается наверх, мысленно отсчитывая про себя шаги.       Один, второй, третий, тридцатый, сороковой…       У двери в квартиру останавливается, расстегивает пальто, тяжело дышит.       Что, если она не откроет? Что, если она давно спит и не услышит звонка? Что, если она не захочет открывать?       — Пожалуйста, — шепчет Женя, делая глубокий вдох и набираясь решимости. — Просто… Пожалуйста.       И нажимает кнопку звонка.       Первые несколько секунд ничего не происходит. Тяжелая тишина, сопровождающая весь путь с первого этажа на пятый, растекается тоской по нервам и отчаянием по каждой жилке, наполненной кровью. Сердце замирает от ощущения накатившей беды.       А затем дверь открывается. И на пороге стоит Олег.       — Привет, — растерянно произносит Женя.       — И тебе привет.       Они смотрят друг на друга, не понимая, что делать дальше. Олег в домашней одежде, на нем шорты и красивая футболка с коротким рукавом, на ногах — тапки. Волосы слегка всклокочены, как будто (подумав об этом, Женя замирает) чья-то рука ласкала их во время страстного поцелуя.       — Олеж, кто там? — доносится из глубины квартиры голос.       — Твоя подружка.       Женя до крови прикусывает нижнюю губу. Олег стоит перед ней, упираясь левой рукой в дверной косяк и как будто преграждая дорогу, но правда в том, что она больше не хочет заходить, совсем нет, напротив — единственное, чего она хочет, это немедленно сбежать, ссыпаться вниз по ступенькам, выскочить на улицу, наполнить легкие морозным воздухом и снова начать дышать.       В коридор из кухни выходит Марина. В привычном домашнем сарафане, в теплых шерстяных носках, она кажется такой теплой, такой родной, такой своей. Вот только взгляд по-прежнему холоден, а голос сухой донельзя:       — Так и будешь стоять или все же зайдешь?       На ум некстати приходит сказанное ею когда-то «хотела бы я, чтобы однажды ты стала бороться за меня», и именно это воспоминание заставляет Женю сделать шаг вперед, оттолкнуть руку Олега и закрыть за собой дверь.       Марина пожимает плечами, и бросив короткое «Поставлю чайник», возвращается на кухню. Женя стаскивает с плеч промокшее от снега пальто, кое-как отряхивает волосы, стягивает сапоги. Она понимает, что прямо сейчас не время рассыпаться на части, не время отдаваться во власть стеклянного человечка, понимает, что сейчас нужно быть смелой и сильной, стойкой и твердой, но… Она не может. Не теперь, не прямо сейчас, когда чертов Олег стоит совсем близко, одетый в черт-бы-ее-побрал домашнюю одежду, и насмешливо смотрит, как Женя мучается, пытаясь расстегнуть молнию на сапоге.       — Имей в виду, — шепотом говорит он, когда она, наконец, выпрямляется в полный рост. — Она моя и всегда была моей. Что бы там между вами ни происходило.       Женя ничего не отвечает: ей нечего сказать. Она медленно идет на кухню, думая о том, что, кажется, впервые в жизни вступает в бой, который заведомо не принесет ей победы. Все до единого преимущества у противника, и правильно когда-то сказала Лека: «Однажды ты придешь и скажешь, что встретила хорошего парня, за которого выйдешь замуж и от которого родишь детей. Этот парень даст тебе то, чего я никогда не смогу»       — Садись, — говорит ей Марина и бросает початую пачку сигарет. — Олеж, и ты садись тоже.       Эта залитая светом кухня — как иллюзорный островок спокойствия и нормальности. Вот только нет ничего нормального в том, как они втроем рассаживаются вокруг стола у подоконника, синхронно закуривают, греют руки о кружки с исходящим паром чаем.       Женя молча курит и смотрит на недопитую бутылку вина, стоящую на подоконнике. Несколько дней назад, когда они ночевали здесь, никакой бутылки не было, и значит, ее принес Олег, и они пили это вино вместе, вдвоем, а потом Марина предложила ему переодеться во что-то более удобное, а потом…       — Мы не трахались, — произносит вдруг Марина, и Женя изумленно смотрит на нее. — Прекрати себя изводить, хорошо? Ничего не было. Я была расстроена и Олег приехал меня поддержать.       — Я приехал не только за этим, — возражает он.       — Да. Не только.       Марина тяжело вздыхает, тушит сигарету в переполненной пепельнице и поправляет съехавшую на плече лямку сарафана.       — Олег хочет, чтобы я вернулась, — объясняет она застывшей Жене. — Фактически он сказал, что готов хоть завтра подать заявление в ЗАГС, если я дам свое согласие.       Худший на свете кошмар стремительно превращается в реальность. Женя силится выдавить из себя хоть слово, но у нее ничего не выходит. Она не хочет слышать вердикт, не хочет слышать того, что забьет последние гвозди в крышку их несостоявшихся отношений.       Но Марина больше ничего не говорит. Она как будто ждет, вот только непонятно, чего именно. И, возможно, самое правильное сейчас — это встать и уйти, уйти к чертовой матери, забыв о сапогах и пальто, босыми ногами по колючему снегу. Дойти до Дворцового моста и спрыгнуть с него в ледяные торосы, дыбящиеся на поверхности темной Невы.       — Нет, — вырывается вдруг у Жени.       Олег и Марина удивленно смотрят на нее.       — Нет, — повторяет она уже более осмысленно. И только произнеся это дважды, понимает, что уйти — это не выход, это не решение. Так могла бы поступить Лека, так могла бы поступить она, Женька, еще десять или даже пять лет назад. Но теперь — нет. Просто нет.       — Что значит «нет»? — спрашивает Олег холодно, но Женя отвечает не ему, конечно, не ему, а Марине.       — Я сделаю все для того, чтобы ты осталась, — говорит, глядя прямо в ее глаза. — То, что я сказала сегодня, было из-за чертовой неуверенности, я искала очередное подтверждение тому, что ты действительно хочешь быть со мной, и думала при этом только о себе.       Она переводит дыхание и продолжает. С трудом, с тяжестью, но все же продолжает:       — Прости, что я не слышала тебя и не попыталась понять, а вместо этого обвинила. Я понимаю, почему ты не хочешь работать со мной, и понимаю, в каком положении ты оказалась. Никто не знает, что мы любим друг друга, но при этом все знают, что мы спим вместе. Если ты готова, если согласишься, то мы можем перестать скрывать наши отношения, можем сделать их открытыми.       Ей кажется, или в уголках глаз Марины действительно появляются слезы? Она не успевает спросить, не успевает приглядеться: Олег с силой толкает стол, отчего чай из кружек расплескивается лужами по скатерти и брызгами по подолу Жениного платья.       — Что ты несешь? — он еще не кричит, но видно, что струна сдерживания натянута до предела и готова порваться от любого неосторожного движения. — Как ты смеешь называть это отношениями, называть любовью? Между двумя бабами не может быть никаких отношений, максимум временное развлечение, чтобы нервы пощекотать, и только.       Женины руки под столом сжимаются в кулаки, она тяжело дышит, а Олег, подавшись всем телом вперед, бросает ей в лицо:       — Ты воспользовалась тем, что у нас были проблемы. Я не сразу осознал, что Марине не хватает от меня тепла и заботы, а тут ты — вся такая полубаба-полумужик. Конечно, она повелась! Попробовала экзотики, и хватит, ясно? Она не такая, как ты, она нормальная женщина, которая всю жизнь спит с мужиками, как и положено природой.       — Олег…       — Подожди, Марин, дай договорю. Знаешь, сколько раз нас ссорили? Мы расходились, сходились, опять расходились, но в итоге все равно вместе. Я поступил как дурак, признаю: мне не стоило отпускать ее в этот раз, нужно было запретить все это с самого начала, но моя глупость — это моя глупость, я сам буду нести за нее ответственность.       Марина сидит, опустив голову и сложив ладони на коленях. Женя слышит и чувствует, как быстро бьется ее сердце, видит, как выступают капли пота на ее скулах. Она молчит. Они обе молчат, и кажется, что только Олег может продолжать и продолжать говорить, только он может что-то решать, только он способен сегодня хоть на какие-то поступки.       Вот только это неправда, и все не так, и в одну секунду Женя делает глубокий вдох и невероятным усилием берет себя в руки, возвращая тем самым контроль за собственным телом.       — Знаешь, — говорит она, прервав очередную тираду Олега на полуслове, — ты можешь сколько угодно унижать и оскорблять меня, мои чувства, мою жизнь, но я не буду обсуждать в твоем присутствии отношения, которые тебя не касаются. Это только наше с Мариной, и говорить об этом мы будем вдвоем.       Он смотрит на нее злобно, щеки наливаются кровью.       — Ты плохо слышала? — бросает презрительно. — Нет никаких отношений, обсуждать нечего!       — Хорошо, — покладисто соглашается Женя, ощущая, как медленно, но уверенно растекается по ее телу что-то полузабытое, дерзкое, сильное. — Нет отношений, нечего обсуждать… Давай тогда поговорим о насилии, согласен?       — О каком еще насилии?       Она прищуривается, наклоняет голову.       — Ты, ублюдок, изнасиловал ее, когда она сказала, что хочет от тебя уйти. Называл шлюхой и мразью, ударил, а потом взял силой, без ее согласия.       Капля воды из неплотно закрученного крана падает вниз и рассыпается о металл раковины. Тихо скрипит стул, всхрапывает гулом холодильник, лужицы разлитого по скатерти чая блестят в свете потолочной лампы.       — Ты спятила? — тихо и вкрадчиво спрашивает Олег. Кожа между его бровей собирается неаккуратными складками. — Я никого не насиловал.       Женя усмехается, достает из пачки сигарету, вертит ее между пальцами, разглядывает секунду или две.       — Правда? — спрашивает, резко подняв голову и посмотрев Олегу в лицо. — То есть Марина не говорила тебе, что позвонит в милицию, а ты не отвечал ей, что она шлюха и ей никто не поверит?       Она читает ответ в его глазах еще до того, как слова вырываются между губ.       — Это не твое дело! — выкрикивает он, и струна натягивается из последних сил. — Она моя невеста, нельзя изнасиловать невесту, поняла? Так не бывает!       — Ошибаешься, — сигарета ломается между пальцами и она вытряхивает из пачки еще одну. Знает: одно неосторожное движение, и скопившаяся в груди ярость и боль выйдут наружу, и тогда ее уже будет не остановить. — Изнасиловать можно невесту, жену, мать, сестру… Кого угодно. Потому что изнасилование — это когда ты трахаешь человека, который не хочет с тобой трахаться.       Олег быстро вертит головой, глядя то на Женю, то на Марину, то снова на Женю. Он поражен, растерян, но вместе с тем — железобетонно уверен в собственной правоте.       — Марина, что она несет? — бросает он, и в голосе слышится оттенок тревоги. — Скажи ей, что это чушь! Скажи, что ты сама хотела, и то, что мы любим жесткий секс, не значит…       — Нет.       — Нет?       Его брови поднимаются, рот открывается в удивленном «о», губы дрожат, а скулы снова приобретают коричневый оттенок от прилива крови к коже.       — Ты ее слышал, — произносит Женя холодно. — Она не хотела с тобой спать, ты взял ее силой, а потом…       — Да что за бред? — Олег буквально выскакивает из-за стола, хватает Марину за плечи, разворачивает вместе со стулом к себе лицом. — Я был очень зол, это правда, но я не насиловал тебя!       — Убери от нее руки!       Подскочив, Женя обхватывает его за шею и тянет на себя. Он поддается — вероятно, от неожиданности, но уже через секунду приходит в себя и локтем бьет назад, попадая в прикрытый тонкой тканью платья живот.       Секунду или две воздух не поступает в легкие, Женя судорожно кашляет, а Олег снова бросается к Марине, вцепляется в плечи, трясет.       — Если я тебя изнасиловал, тогда почему ты все это время продолжала общаться со мной, созваниваться, переписываться? Не молчи, твою мать, ответь мне!       Она не отвечает. Сидит, по-прежнему держа ладони на коленях, и трясется в его руках, словно беспомощная кукла.       — В тот день мы многое наговорили друг другу, помнишь? — в голосе Олега звенит отчаяние. — Да, я назвал тебя шлюхой, а ты меня — безмозглым импотентом! И после секса я сказал, что раз уж тебе так важно пережить этот опыт с бабой, то черт с тобой, сделай это, но чтобы я ничего не видел и ничего об этом не знал! А что сделала ты? Немедленно побежала с ней трахаться! Притащила ее в квартиру, где мы фактически жили вместе! И выгнала меня, когда я пришел просить прощения.       Воздух наконец врывается в легкие, острая боль в животе превращается в переносимую, и Женя сбоку бросается на Олега, прыгает на него всем телом, обхватив обеими руками за шею. Они валятся на пол, рядом со страшным грохотом падают опрокинутые стулья, платье трещит на бедрах, ткань расходится по шву.       Это даже не драка: Олег слишком тяжелый, он всем телом придавливает Женю к полу, дышит ей в лицо, и это дыхание, эта тяжесть тела, этот запах — мужской запах — все это вызывает прилив тошноты и бессилия.       Но Женя преодолевает это. В ее ушах до сих пор звенит «я никого не насиловал», а в глазах стоит исцарапанная спина Марины и ее лицо, когда она рассказывала об этом дне, об этом вечере.       Она изо всех сил дергает головой вверх, попадая лбом между щекой и носом, и два крика боли сливаются в один, а на Женино лицо начинает все быстрее и быстрее капать кровь.       Олег скатывается с нее, обеими руками зажимает нос, а Женя, кое-как поднявшись на ноги, бросается к Марине.       — Идем, — говорит, заглядывая в пустые, холодные глаза. —Идем со мной прямо сейчас. Я увезу тебя отсюда.       — Черта с два ты ее увезешь!       Удар по затылку, согнувший тело пополам, потом еще один — в поясницу, а следом третий — коленом снизу, по груди, — самый болезненный, до искр из глаз. Женя с диким воплем, оскалившись, бросается вперед и вцепляется зубами в покрытое волосами предплечье. Олег бьет ее по голове: один раз, другой, третий, он трясет рукой, кричит, но Женя лишь сильнее стискивает зубы.       А в следующее мгновение на нее обрушивается водопад ледяной воды, и она отскакивает в сторону, испуганная, не понимающая, что произошло.       — Убирайтесь оба.       Марина стоит у раковины, в ее руках большая кастрюля, тяжелая струя воды с гулом ударяется о металл. Женя ладонью стирает с лица кровь, брезгливо вытирает губы, пытается как-то одернуть на бедрах превратившееся в рваные куски тряпки платье.       — Я сказала, убирайтесь отсюда оба, — холодно повторяет Марина. — Немедленно.       Олег выглядит не лучше, чем Женя: он тяжело дышит, нос, похоже, сломан, — свернут на сторону, на губы и подбородок течет кровь, а на руке вспухает алыми порезами прокусанная кожа.       — Убирайтесь, — она произносит это в третий раз, и становится ясно, что четвертого не будет. — И если решите поубивать друг друга на улице, имейте в виду, что я немедленно вызову милицию. А теперь пошли вон отсюда.       Женя кивает и уходит первой. Ей больно: в животе, в груди, но сильнее всего в голове — там как будто что-то распухло и невыносимо давит на черепную коробку. В прихожей она кое-как впихивает ноги в сапоги, хватает с вешалки пальто, и, не оглядываясь, выходит в парадную.       Путь до машины занимает не меньше получаса: она едва может передвигать ногами, и каждая преодоленная ступенька дается с большим трудом. За руль садится, больше не сдерживая стонов. Достает из бардачка пачку салфеток, кое-как обтирает окровавленное лицо, и смотрит на дверь в парадную, из которой только теперь выходит Олег.       На секунду они встречаются взглядами. Через лобовое стекло, через бушующую метель, через боль, затопившую собой все тело от головы до пяток.       А потом Женя выкручивает руль, выжимает газ и уезжает — сквозь заснеженный Питер, сквозь пелену на глазах, сквозь пустоту, в которую превратилось сегодня ее сердце.