Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      — Господи, да не дергайся ты так! Повернись немного, я не достаю.       — Мне больно.       — Еще бы тебе не было больно! Ковалева, вот если я раньше думала, что ты великовозрастное дитя, витающее в облаках, то теперь понимаю, что ты просто дура, ясно?       — Ай!       — Не кричи, Костю с Никитой разбудишь, а им вставать в восемь. Еще немного потерпи, я почти закончила.       Женя сидит на краю большого массивного стола. Вокруг — сплошные стеллажи, заполненные книгами, за спиной окно, задернутое тяжелыми шторами, а на потолке ярко светит в лицо старинная люстра.       Она практически голая: заспанная Лера, час назад открывшая ей дверь, еще в прихожей заставила сбросить с себя превратившееся в тряпку платье и порванные колготки.       Это странно — сидеть вот так, среди ночи, в незнакомой квартире, сидеть в одних трусах, позволять ощупывать свое тело, и при этом ни капли не смущаться.       — Руки подними, Ковалева. Он что, тебя по груди ударил?       — Да.       Послушно подняв руки, Женя прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Лера мягко ощупывает ее грудь, пальцами скользит по ребрам вверх, и в другой ситуации это, наверное, могло бы вызвать хоть какие-то чувства, но только не теперь, только не сейчас.       — Так, ребра не сломаны, спасибо и на этом. Потерпи, сейчас помажу обезболивающей мазью и будем лечить голову.       Женя усмехается, представив на секунду, как, должно быть, выглядит со стороны. Ссутулившаяся, несчастная, лицо в подсохшей крови, волосы на голове — воронье гнездо из кудрей. Она открывает глаза и смотрит вниз, на грудь, в которую Лера осторожно втирает какую-то мазь.       — Что смотришь? — спрашивает та сердито. — Милицию, я так понимаю, опять вызывать не будем?       — Нет, не будем.       — Кто бы сомневался. Вот скажи мне, Ковалева, как ты умудряешься находить неприятности на свою голову? Я, например, тридцать шесть лет живу на свете, но меня ни разу никто так не бил.       Женя пожимает плечами.       — Дай мне какую-нибудь футболку, — просит тихо.       — По заднице тебе надо дать, а не футболку, — парирует Лера. — Подожди, сначала с головой разберемся, потом будешь одеваться.       Но с головой все оказывается несколько сложнее. Кое-как распутав комок из волос, Лера обнаруживает на затылке сначала запекшуюся кровь, а затем и рану.       — Господи, чем он тебя бил? Тут кожа содрана к чертовой матери.       — У него было кольцо на пальце. Наверное.       — Наверное… Черт бы тебя побрал, Ковалева!       Она что-то делает с затылком, отчего голову насквозь пронзает болью. Женя шипит сквозь зубы, тихо стонет, сдерживая рвущийся наружу крик. Ей не впервой получать травмы, не впервой терпеть боль, но сегодня все почему-то ощущается острее обычного.       — Так, зашивать головы я не умею, поэтому просто обработаю и заклею пластырем. Вы в школе на ОБЖ учились делать повязку-шапочку, Ковалева? Хочешь такую?       Женя смеется, и Лера шлепает ее по голому плечу: «Не трясись»       Она возится за спиной еще несколько минут, после чего обходит Женю спереди и встает между ее бедрами. Касается пальцами шрама на щеке, ногтем царапает кожу.       — Ты чего? — спрашивает Женя тихо.       — Ничего, просто любуюсь. Когда еще выдастся такая возможность? И потом, я же заслужила награду за оказание первой помощи раненому бойцу.       — Ты обещала дать мне футболку.       — Я помню.       Губы обжигает сначала дыханием, а затем — мимолетным влажным поцелуем. Женя никак не реагирует, просто сидит с распахнутыми бедрами, между которыми стоит одетая в ночную сорочку женщина, и ничего, вообще ничего не чувствует. Она думает о том, что, кажется, все чувства остались там, на Петроградской стороне, на пятом этаже дома с колоннами. Она оставила их там, когда ушла, оставила все до единого, — и любовь, и возбуждение, и боль, и ярость.       Осознав, что реакции не будет, Лера отстраняется и хмыкает, задумчиво разглядывая Женино лицо.       — Идем, горе мое, — спустя несколько секунд выносит вердикт. — Дам тебе футболку и стакан водки, а потом ты расскажешь мне, какого черта произошло.       — Ладно, — равнодушно отзывается Женя. — Если ты хочешь, то я расскажу.       И она рассказывает. На еще одной (которой по счету?) кухне, выкуривая одну сигарету за другой, сидя в центре мягкого «уголка» и поджав под себя замерзшие ноги. Рассказывает обо всем, что случилось: с ней, Мариной, с ними обеими. О насилии, о сложностях в сексуальной жизни, снова о насилии, и… Об Олеге.       Пока она говорит, выражение Лериного лица ежеминутно меняется. С удивленного на испуганное, с испуганного на насмешливое, с насмешливое на сочувственное. Она сидит на стуле, между ними — вся ширина кухонного стола, но с каждым произнесенным словом расстояние как будто съеживается, становится все меньше и меньше.       «Может, это тоже близость? — думает Женя, когда Лера молча встает чтобы заварить новую порцию кофе. — Когда ты говоришь, а тебя слушают, по-настоящему слушают, и, кажется, не собираются осуждать или жалеть»       — Как думаешь, почему она тебя выгнала? — спрашивает Лера, поставив на стол две чашки.       Женя пожимает плечами.       — Из-за драки, я полагаю.       — Из-за того, что ты бросилась ее защищать? Ерунда, быть такого не может. Подумай еще.       Раскаленный кофе обжигает губы и язык, но Женя все равно продолжает пить: глоток за глотком. Ей холодно: не снаружи, внутри, и хочется хоть как-то согреть заледеневшие внутренности.       — Слушай, Реузова, если у тебя есть версия, просто скажи, — просит она, опустошив чашку наполовину и закурив новую сигарету. — И открой, пожалуйста, окно, а то здесь уже хоть топор вешай.       — Топор здесь можно было вешать еще полчаса назад, — Лера ворчит, но все-таки тянется к створке и поворачивает защелку. — Но тогда тебя это не волновало.       Она возвращается обратно на стул, опирается локтями о столешницу, ставит подбородок на сомкнутые ладони.       — Ладно, — говорит хмуро. — Если сама думать не хочешь, вот тебе моя версия. Она выгнала тебя, потому что Олег говорил правду, и она испугалась, что ты это наконец поймешь.       Это так нелепо, что у Жени против воли вырывается смешок.       — Спятила? — спрашивает она, чувствуя, как ледяной воздух проникает на кухню, смешиваясь с сигаретным смогом. — Какую правду, по-твоему, он говорил?       — Ну, смотри, — предлагает Лера. — Он сказал, что не насиловал ее, и что расставания как такового не было, он просто отпустил ее погулять на стороне. Разве это не похоже на правду?       — Нет, не похоже.       — Почему?       Женя вздыхает.       — Потому что я видела царапины на ее лице, синяки и ссадины на спине. И они расстались, абсолютно точно, потому что мы практически все время после этого проводили вместе, а когда ездили к ее родителям, они сотню раз подчеркнули, что не одобряют их разрыв.       Лера поджимает губы, задумчиво прищуривается, покачивается туда-сюда на локтях. От этих движений рукав ночной сорочки сползает, обнажив белокожее плечо.       — Царапины и синяки могли быть от жесткого секса, — произносит она наконец.       — А могли от изнасилования, — парирует Женя. — Посмотри на меня, Реузова, посмотри, как этот ублюдок меня отделал. Неужели у тебя правда есть сомнения в том, что он способен причинить боль женщине?       Дверь в кухню вдруг открывается: бесшумно, почти незаметно, но Женя краем глаза улавливает движение и вздрагивает всем телом. На свет выходит заспанный Костя, на ходу зевающий и подтягивающий на голом животе пижамные штаны.       — Ого, — заметив сжавшуюся в комок Женю, он удивленно моргает. — А я-то думаю, откуда куревом тянет. Что у вас тут?       — Ночные девочковые посиделки, — устало усмехается Лера, дожидается, пока он подойдет ближе, и подставляет щеку под поцелуй. — Мальчиков не приглашаем.       — Ну, один-то мальчик явно был сегодня актуален, — Костя спокойно отхлебывает из Лериной чашки остывшего кофе и прищуривается на Женю. — Или тебя била девочка?       Она не успевает ответить: Лера локтем пинает мужа в бок и с недовольством командует:       — Ой, Реузов, иди досыпай, ради бога!       Но Костя игнорирует указание и усаживается рядом с Женей, утаскивая сигарету из ее пачки.       — Кто тебя бил? — спрашивает еще раз. — В милицию звонила?       — Ага, позвонит она, жди, — тут же вступает Лера. — Ее побил бывший ее почти уже бывшей девушки. Причем у меня большие сомнения в том, что он бывший, но Ковалева считает, что все-таки да. И кстати, если хочешь кофе, свари себе сам, а мой верни обратно.       Костя подвигает ей чашку, затягивается и задумчиво чешет всей пятерней голый живот над пижамными штанами.       — Что-то я не очень понял, — признается он.       — Мы сами еще не разобрались, — заявляет Лера, заглянув в чашку и обнаружив, что на дне плещется только непригодная для питья гуща. — Я же сказала: девочковые посиделки, и это означало, что тебе надо свалить и оставить нас одних.       Она встает из-за стола, наливает в чайник воды, ставит его на плиту и открывает дверцу огромного холодильника.       — Будете яичницу? — спрашивает приглушенно.       — Будем, — за двоих отвечает Костя и снова поворачивается к Жене. — Так что там насчет бывшего твоей почти бывшей?       Осознав, что он не уйдет, Женя вздыхает и рассказывает всю историю заново. Прямо сейчас ей почти все равно, что рассказывать и кому, — будь на месте Кости Джордан-Тема из Домбая, она бы и ему рассказала: лишь бы не молчать, лишь бы не погружаться в полусонное состояние, лишь бы подальше отдалить момент, когда власть над ней вновь получит старый приятель — стеклянный человечек.       Когда она заканчивает, яичница уже вовсю шкворчит на сковороде, источая тяжелый насыщенный запах. Лера стоит к ним спиной, нарезает хлеб и овощи на черной деревянной доске с нарисованными яркими цветами.       — Ты знаешь, где он живет? — спрашивает Костя первым делом.       — Нет, — качает головой Женя. — И даже если бы знала, ехать бить ему морду нет никакого смысла.       — Вот уж точно, — вмешивается Лера, не оборачиваясь. — Особенно учитывая тот факт, что он, скорее всего, давно вернулся к Марине, попросил прощения и сладко спит с ней под одним одеялом.       Мягко свистит закипевший чайник, кожа на руках и ногах покрывается новым слоем мурашек от проникающего через приоткрытое окно холода, а за веселыми белыми занавесками видно, как утихает постепенно метель. Там все еще темно, до рассвета несколько часов, и чтобы не заснуть, Женя принимается напевать себе под нос:       Выхода нет. Вот и рассвет.       Ключ поверни и полетели.       Нужно писать в чью-то тетрадь       Кровью как в метрополитене.       Срывается на тоскливом «выхода нет» и умолкает, спрятав лицо в ладонях.       — Эй, — тяжелая рука опускается ей на плечи, обхватывает, укрывает теплом. — Эй, ты чего? Не слушай мою сумасшедшую жену, она тебе еще и не такого наплетет. Пока ты точно не знаешь, это значит, что еще ничего не случилось, поняла? Не спит твоя Марина ни с кем под одним одеялом, небось плачет сидит или кровь после вас, идиотов, замывает.       Женя поднимает голову и смотрит на него — улыбающегося, уютного и теплого.       — Ты правда так думаешь?       — Ой, да ладно! — Лера с грохотом плюхает на стол две тарелки с яичницей, звенит вилками и ножами. — Плачет она, как же. Давай, Реузов, назови хоть одну причину, по которой она выгнала их обоих, а не кого-то одного. Ну?       Запоздалым осознанием приходит: а ведь она злится. Даже не сердится, а действительно злится: резко двигается, резко говорит. Даже блюдо с хлебом и овощами ставит на стол как-то зло, и закуривает, упав обратно на стул.       — Ешьте давайте, — приказывает сердито. — И спать пойдем, до подъема часа три осталось, не больше.       Костя придвигает Жене одну из тарелок, вторую ставит перед собой и задумчиво пилит яичницу столовым ножом. От запаха к горлу подступает тошнота и Женя понимает, что не сможет съесть ни кусочка. Ей хочется еще кофе, но попросить неудобно, поэтому она самостоятельно вылезает из-за стола, подходит к раковине, ополаскивает чашку и ищет глазами банку.       — Господи, да сядь ты уже обратно, горе мое, — Лера сзади хватает ее за футболку и тянет на себя. — Налью я тебе сама твой чертов кофе. Реузов, только сигареты у нее забери, и так уже полпачки высадила, хватит.       Костя доедает яичницу, кусочком хлеба подбирает остатки желтка с тарелки, а Женя сидит рядом с ним, цедит обжигающий кофе и разглядывает узор на скатерти стола. На какую-то секунду ей вдруг кажется, что это ее дом, ее кухня, ее жизнь. И — кто же? Родители? Да, пожалуй, они, — сердитая и строгая мама, которая ругает, но ясно видно, что делает она это из любви и беспокойства. И добрый теплый папа, покорно подчиняющийся маме, но не забывающий подмигивать в нужные моменты, напоминая, что все это пройдет, а семья останется.       Вот только нет никакой семьи. И кухня чужая, и дом чужой, и все это — чужое, не ее, не Женино.       — Почему она выгнала нас обоих? — спрашивает она вслух, не глядя ни на Леру, ни на Костю. — И правда, почему?       Может быть, Лера права, и Марина просто не хотела, чтобы Олег продолжал говорить? Вдруг бы он сказал что-то, после чего они бы уже не смогли быть вместе. Но если так, почему она не выгнала только его? Почему обоих?       — Мне кажется, она знала, что иначе он не уйдет, — говорит вдруг Костя, и Женя вспыхивает, смотрит на него, приоткрыв рот. — Я бы не ушел, по крайней мере. Ну, то есть если бы я оказался в такой ситуации…       — Ты бы не оказался, — встревает Лера.       — Но если бы оказался, то не ушел бы один. Может, в этом все дело?       У Жени перехватывает дыхание. Она прижимает ладонь к груди, пытаясь успокоить заколотившееся рвано сердце, но это не помогает.       — Костя, — шепчет. — Твою ж мать…       Вылезает из-за стола, чуть не опрокинув по пути Леру вместе с ее стулом, спотыкается, хватается рукой за холодильник.       — Ты куда собралась? — Лера цепляет ее за подол футболки, обхватывает сзади обеими руками. — Не пущу.       — Ты не понимаешь, — Женя поворачивается в кольце ее рук, заглядывает в глаза. — Костя прав, единственная причина, по которой она выгнала нас обоих — это то, что иначе Олег бы не ушел. И если это так, то она надеялась, что я вернусь, вернусь сразу же, как он уйдет, а я…       Все время, пока она говорит, Лера мотает головой. Она больше не сердитая и не злая, теперь на ее лице только беспокойство.       — Ты не знаешь точно, — говорит она быстро.       — Так я и не дала себе шанса узнать.       Она с ужасом понимает, что с момента, когда машина отъехала от дома с колоннами, прошло часа три, а то и все четыре. И что, если все это время Марина действительно ждала ее?       — Лер, дай ребенку какие-нибудь штаны, — Костя подходит к ним незаметно, и обе вздрагивают. — Я оденусь и отвезу ее.       — Я против, — качает головой Лера.       — Понимаю, — усмехается он. — Но посмотри на нее: она в любом случае поедет, и в итоге мы получим автомобильную аварию с полуголой барышней за рулем. Так что лучше дай ей штаны, носки и теплую шапку, а я пойду одеваться.       И Лера сдается.       Ворча себе под нос, приносит Жене джинсы, которые оказываются маловаты, но кое-как их все же удается застегнуть, приносит яркой расцветки носки (это Никитины, мои тебе будут малы, а в Костиных ты утонешь), приносит шарф (намотаешь на голову, она у тебя и так раненая, не стоит ее еще и морозить).       Пока Женя, поминутно покачиваясь и хватаясь за стены, кое-как одевается, из спальни выходит полностью готовый Костя. Он забирает у нее ключи от машины, обувается, целует Леру в нос и крепко подхватив Женю под локоть, выводит из ее из квартиры.       — Эй, — кричит им Лера сверху, с лестничной площадки. — Реузов, ты только сразу не уезжай, подожди минут десять, и если все будет плохо, вези ее обратно, понял?       — Понял, — усмехается Костя в ответ. — Разберемся.       Дорога по ночному Питеру занимает у них меньше получаса. Сидеть на пассажирском сиденье собственной машины не очень комфортно, но Женя понимает: сама бы она сейчас и впрямь не доехала. Она курит одну за другой, ловит ледяной воздух, проникающий через приоткрытое окно, и с тяжелым сердцем думает о Марине.       — Как думаешь, можно в тридцать лет понять, что ты любишь женщин? — спрашивает, когда они переезжают через безлюдный Дворцовый мост. — В смысле, можно ли не догадываться об этом тридцать лет, а потом вдруг…       — Думаю, можно, — кивает Костя, покосившись. — Почему нет-то?       — Потому что должны же были быть признаки, хоть какие-то… Ощущения, желания. Не знаю. Что-нибудь.       — Так, может, они у нее и были. Ты спрашивала?       Женя качает головой. Нет, она не спрашивала. Она вообще, похоже, слишком мало спрашивала из того, что действительно стоило бы спросить.       — Разве это должно быть так сложно? — задает она новый вопрос. — Разве не должно быть хоть чуточку, но легче?       Костя смеется, и хотя на перекрестке нет ни одной машины, тормозит на красный сигнал светофора.       — Легче бывает, когда тебе двадцать лет, — отвечает, повернувшись лицом к Жене. — Вы влюбляетесь и просто кайфуете от своих чувств, и притираться друг к другу легко и просто, потому что ни у кого из вас нет тяжелого багажа за спиной. А в тридцать уже приходится брать человека вместе с полной тележкой чемоданов, сумок и баулов, а приятного гораздо меньше, чем сложного.       Женя хмыкает, вспомнив Леку.       — Да ладно, в двадцать тоже попадаются люди, у которых не тележка за спиной, а целый грузовой поезд.       — Верно, — покладисто соглашается Костя. — Но в этом возрасте у тебя гораздо больше сил, чтобы разбираться со всем этим набором.       Светофор переключается на зеленый, и через несколько минут, пролетев мимо зоопарка и повернув в переулок, машина останавливается у дома с колоннами. Женя тут же смотрит вверх: окна на пятом этаже темные, свет не горит, и тяжелое предчувствие снова придавливает сердце к грудной клетке.       — Напиши мне сообщением, если все в порядке и я могу ехать, — предлагает Костя, забрав у Жени сотовый и быстро вбивая в него свой номер. — Машину завтра утром подгоню к Леркиной работе и отдам ей ключи, а ты заберешь, идет?       Она кивает и, не сдержавшись, порывисто обнимает его за шею. Кожу щеки обжигает щетиной, но даже это сейчас почему-то вызывает не отвращение, а нежность.       — Спасибо тебе.       — Вали уже, ребенок. Не забудь про сообщение, мне бы не хотелось сидеть тут до утра.       Войдя в парадную, Женя расстегивает пальто и разматывает на шее плотно завязанный шарф. Ей жарко, кожа горит огнем, и от бесконечной тревоги хочется бежать изо всех сил, нестись как угорелая вверх по ступенькам, чтобы долететь до знакомой двери и забарабанить в нее кулаком, прислушиваясь, тяжело дыша, пока изнутри не послышатся шаги и дверь не распахнется, открывая взгляду бледную, с растрепанными волосами, замотанную по шею в плед Марину.       А потом сделать шаг вперед, обхватить обеими руками, прижать к себе крепко-накрепко, и держать, изо всех сил держать вздрагивающее от рыданий тело. ***       — Светает.       — Да.       — Попробуй немного поспать, тебе нужно отдохнуть.       — Не могу. Очень устала, но заснуть не получается. Обними меня еще крепче, пожалуйста.       — Если я обниму крепче, тебе будет больно.       — Нет. Мне больно прямо сейчас.       Женя вздыхает, чувствуя, как Марина сильнее прижимается к ее боку. Они лежат на кровати, поверх собранного складками покрывала, голова Марины — на ее плече, рука поверх живота, согнутая в колене нога на бедре.       Она как будто боится, что если не держать, то Женя снова уйдет, и поэтому то и дело цепляется пальцами за ткань ее футболки. От одного из таких движений подол ползет вверх, кончики пальцев задевают кожу, и Женя сдавленно охает, не сдержавшись.       Марина немедленно садится на колени поверх матраса, задирает футболку еще выше, и, наклонившись, разглядывает.       — Это…       — Ничего страшного, — Женя не дает ей договорить. — Просто синяк.       Она надеется, что Марина хотя бы не заметит пластырь, которым залеплена ссадина на ее затылке, но Марина замечает.       — Господи, он бил тебя по голове? — она заставляет Женю сесть, включает прикроватную лампу, и, поднявшись на коленях, пальцами обводит пластырь по краям. — Боже мой… Боже мой…       — Мариш, все хорошо. Ничего страшного. Иди сюда.       Она уже знает, что Марина мало что помнит из случившегося ночью. Помнит ссору, помнит, как они с Олегом кричали друг на друга, а дальше — только обрывками. На кухне до сих пор полным-полно следов разрушений и потемневших пятен крови, а кастрюля, при помощи которой Марина их разняла, так и стоит в раковине, наполненная водой на две трети.       Теперь Женя знает, что именно было в ее глазах, когда Олег кричал и тряс ее за плечи. Страх. Это был абсолютный, чистый страх, который она — идиотка — приняла за холодность и отстраненность.       — Ты продолжала общаться с ним все это время, потому что боялась? — осторожно спрашивает Женя, когда они снова падают поверх покрывала, сплетясь руками и ногами и прижимаясь друг к другу.       — Нет, — губы Марины прижаты к ее ключице, и потому слова звучат неразборчиво. — Когда он нормальный, я его не боюсь, он мне даже нравится. Он единственный из всех моих мужчин, кто был мне по-настоящему близок, кто был со мной не только ради секса.       Она приподнимается на локте, касается ладонью Жениной щеки, смотрит с грустью, с тоской.       — Что? — спрашивает Женя.       — Просто думаю о том, как я могла допустить, чтобы мой бывший избил тебя. Почему я не остановила его? Почему не защищала тебя, не дралась вместо тебя?       — Ты была напугана и, похоже, замерла, заморозилась. Мне знакомо это состояние, в нем ты не можешь драться, кричать, вообще ничего не можешь.       Кончики пальцев Марины прослеживают шрам на Жениной щеке, изгиб носа, обводят овалом губы. И не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, о чем она сейчас думает.       — Мариш, поверь, это не делает тебя жертвой. Если ты считаешь, что превратилась в одну из тех идиоток, которых бьют мужья, но они все равно не уходят от них, то это не так.       — А по-моему, именно так, — возражает Марина, поглаживая теперь Женин подбородок, скулы. — Но хуже всего то, что когда он придет просить прощения, я снова поддамся. Так уже было, не единожды.       — Как «так»? — спрашивает Женя, нахмурившись.       — С ним всегда было сложно. Он мог обидеться на что-то и неделю со мной не разговаривать, а потом вдруг ни с того ни с сего заваливал цветами и признаниями в любви. Он хороший человек, правда, очень хороший, и все наши друзья любят его, мои родители любят его, но когда он злится, недоволен или чего-то не понимает, то превращается в чудовище.       Женя молчит, обдумывая услышанное. Она видит, что Марина смотрит на нее, ждет реакции, но понятия не имеет, как именно реагировать. Первое, что приходит ей в голову, — это дурацкое «все мы периодически чудовища» или «разве не в любых отношениях все происходит именно так?», но какое-то чувство в груди не дает произнести вслух ни того, ни другого.       Она вспоминает Виталика. Каким нежным и любящим он мог быть, и каким злым и нетерпимым становился, когда его что-то не устраивало. Когда выяснилось, что он одновременно встречался и с ней, Женей, и с Ксюхой, — боже, его лицо во время ссоры было таким страшным, почти звериным, как будто он совершенно не мог себя контролировать. А на следующий день, когда просил прощения, он снова был обычным, милым и добрым парнем, и всем его поступкам находилось объяснение, и «я сама виновата» невольно лезло в голову.       — Ты чувствовала вину, когда была с ним? — спрашивает Женя, перевернувшись так, чтобы теперь Марина лежала на спине, а она нависала над ней, опираясь на локоть и обнимая второй рукой за плечи.       — Я и сейчас ее чувствую. Я ушла от него, бросила, уничтожила наши отношения, а, как ни крути, во всех бедах всегда виноваты двое, а не кто-то один. Он не показывает, как ему больно, но я вижу, что это так.       В ее словах Женя слышит сожаление, и непонятно, о чем оно: о том, что Олегу больно или об их расставании. Спрашивать страшно, ужасно страшно, но оставаться в неведении еще хуже, и Женя решается спросить:       — Ты жалеешь, что ушла от него?       Марина отвечает моментально, без паузы.       — Нет. Конечно, нет.       Она поднимает руки, обхватывает ладонями Женин затылок и, притянув ее к себе, прижимается губами к подбородку.       — Я люблю тебя, Женька, — шепчет едва разборчиво. — И ни о чем не жалею.       Их губы соединяются в поцелуе: быстром, жарком, выбивающим воздух из легких. Они ласкаются языками, погружаются друг в друга, пальцы Марины — в Жениных кудрях, гладят, царапают, избегая коснуться повязки.       — Ты хочешь заняться любовью? — спрашивает Женя, задыхаясь от жара в груди, от нежности, пронизывающей насквозь.       И читает ответ в потемневших глазах, прежде чем он произносится вслух.       — Да. Если ты тоже этого хочешь.       Марина сгибает ноги в коленях и разводит их, отчего полы сарафана задираются, обнажая гладкие бедра, и Женя мягко ложится сверху, удерживая часть своего веса на локтях, подсунув руки под Маринину спину.       В ней сейчас так много нежности, так много желания, и, повинуясь порыву, она наклоняет голову, касается губами вытянутой шеи, и ласкает ее, целует, увлажняет языком, мягко спускаясь сначала к ключицам, а затем — к грудной клетке.       Когда поцелуи добираются до натягивающих ткань сарафана сосков, Марина с выдохом «О, боже» ногами обхватывает Женю за талию, крепко сжимает бедрами, выгибает спину навстречу все более бесстыдным ласкам.       — Разденься, — горячо, словно в бреду, шепчет она. — Прямо сейчас сделай это.       То, что начиналось как порыв нежности, мгновенно превращается во что-то огненное, неконтролируемое, яркое. Марина переворачивает Женю на спину, потом заставляет сесть и поднять руки, чтобы стянуть к чертовой матери ненужную и мешающую футболку. Они снова сталкиваются губами, целуют друг друга грубо, с силой, и когда Марина толкает Женю в плечо, вынуждая снова лечь, оказывается, что она уже успела расстегнуть пояс и молнию джинсов, и теперь стаскивает их вместе с бельем, покрывая неряшливыми поцелуями открывающуюся под тканью кожу.       Свой сарафан она снимает сама, и на секунду замирает, стоя на коленях над распластавшейся на матрасе Женей.       Это красиво. Господи, как это красиво — гладкие изгибы, порозовевшая кожа обнаженного живота, длинные пряди волос, в беспорядке упавшие на спину и грудь. И запах — уже знакомый, прекрасный, запах возбуждения, запах желания, который когда-то тревожил, а теперь лишь будоражит и манит, отключая рассудок.       — Погода? — хрипло спрашивает Марина, отбрасывая волосы назад и медленно склоняясь над Женей.       — К черту погоду.       Она притягивает Марину к себе, заставляя упасть сверху, целует податливые горячие губы, гладит ладонями спину, сжимает ягодицы и тянет вверх, — так, чтобы добраться языком до груди, бесстыдно облизывать ее, изредка сжимая соски между губами, чувствовать, как раскачиваются бедра Марины по обе стороны от ее живота, как царапается в районе пупка жесткий треугольник волос, и запах становится еще ярче, более насыщенным, пьянящим.       Но стоит ей потянуться пальцами к источнику этого запаха, как Марина хватает за кисть, а затем делает то же самое со второй, и через секунду обе Женины руки задраны над головой и крепко зафиксированы.       — Почему? — обиженно спрашивает Женя, даже не пытаясь вырваться.       Марина ложится на нее, изгибается, трется всем телом, и лишь после этого отвечает:       — Ты не ответила про погоду.       Погоду? Какую еще погоду? К дьяволу погоду, она не имеет значения, вообще ничего не имеет значения, кроме огромного, всепоглощающего желания погружаться друг в друга, любить друг друга, быть так близко, как это возможно.       — Любовь моя, мы не двинемся дальше, пока ты не ответишь, — шепчет Марина ей на ухо. Ее грудь распластана по Жениной, колени упираются в матрас, и жесткий треугольник волос трется теперь не о живот, а ниже, вызывая все новые и новые приступы жара внутри.       — Все хорошо, — выдавливает Женя с трудом. — Синее небо, яркое солнце, все хорошо.       — Уверена?       Левая рука вдруг оказывается на свободе, ничем более не удерживаемая, и лишь через мгновение Женя понимает, почему. Она чувствует ладонь поверх лобка, чувствует пальцы между ног и инстинктивно сжимает бедра и напрягает низ живота.       Она не хочет этого делать, господи, больше всего на свете она хочет сделать обратное: раздвинуть эти чертовы ноги и пустить Марину внутрь, но… Ее тело действует независимо от разума.       Ладонь немедленно исчезает, поднимается вверх и снова обхватывает кисть Жениной руки.       — Видишь? — губы Марины нежно целуют вспотевший лоб. — Мы слишком спешим, хотя договаривались этого не делать.       Разочарование такое сильное, что у Жени непроизвольно вырывается стон. Она не узнает себя: неужели желание в ней такое огромное, что его практически невозможно сдержать?       — Но я ведь могу касаться тебя, — делает она еще одну попытку.       Марина с улыбкой качает головой.       — Ты хитришь, дорогая моя. Это не сработает.       — Уверена?       Легким движением Женя переворачивается вместе с Мариной, оказываясь поверх нее и заодно освободив руки. Накрывает губы поцелуем, ласкает их языком, проникает внутрь, гладит ладонями бока. Марина обхватывает ее обеими руками за шею, а ногами — за бедра, выгибает спину, тяжело дышит.       В голову приходит глупая мысль о том, что если бы она, Женя, была мужчиной, то все произошло бы прямо сейчас, достаточно было бы двинуть бедрами, и…       И она чувствует, как загораются огнем щеки и уши, но что еще хуже — Марина тоже это замечает, и смотрит вопросительно, отворачиваясь, когда Женя пытается снова поцеловать.       — Что такое, дорогая моя? О чем ты подумала?       — Ни о чем, — Женя прячет лицо в изгибе между ее плечом и шеей.       — О чем-то сексуальном, верно? — ноги стискивают бедра еще сильнее, пятки касаются ягодиц. — Расскажи мне.       — Ни за что.       Марина смеется, и, воспользовавшись Жениным смущением, снова меняет положение, переворачивая ее на спину и устраиваясь сверху. Садится верхом на живот, ближе к груди и принимается кончиками пальцев рисовать круги вокруг сосков.       — Что с погодой? — вглядывается в лицо, ища на нем признаки страха, но не находит и принимает ответ «все в порядке». А затем начинает медленно двигать бедрами вперед-назад, скользя по твердости живота.       — Мама дорогая! — вырывается у Жени, когда она чувствует животом влажность, а носом — усилившийся многократно запах.       Марина снова смеется, усиливая движения бедрами.       — Тебе нравится? — спрашивает, весело подмигнув. — Это из-за тебя я так сильно возбуждена, любовь моя.       И вот тогда это приходит. Женя не знает, почему не раньше или позже, а в этот момент, но именно тогда на нее лавиной падает осознание.       — О боже… — шепчет она ошеломленно.       — Что? — Марина немедленно останавливается, смотрит вниз, лицо встревоженное, напуганное. — Что такое? Тебе страшно?       Женя мотает головой.       — Холодно? Дождь? Снег?       — Желание.       Марина поднимает брови:       — В смысле?       — Я его чувствую. Желание. В теле. Оно… Там.       Обе застывают, не зная, что сказать или сделать дальше. Через окно в комнату пробиваются первые лучи февральского солнца, покрывало на кровати под Жениной спиной и Мариниными коленями скомкано и частично съехало на пол, и где-то вдалеке слышится нетерпеливый гудок автомобиля.       Женя в ужасе, в шоке, но вместе с тем тяжесть внизу живота, жар, бешено колотящееся сердце, — все это действительно желание, и оно правда физическое, и будь она мужчиной, это желание больше невозможно было бы прятать.       — Все хорошо, — говорит вдруг Марина, продолжая сидеть верхом на ее животе, но больше не пытаясь шевелить бедрами. — Женька, все хорошо, правда.       — Я знаю, но…       — Ты хочешь что-то сделать со своим желанием или сегодня будет достаточно того, что ты его ощутила?       Женя задумывается. Она хочет — черт, конечно, хочет что-то с этим сделать. Но что-то останавливает, мешает, и через секунду она понимает, что именно.       Это ответственность за решение. Хочешь или нет — черт, Марина действительно спрашивает ее, она действительно отдает Жене возможность решить, возможность самостоятельно распорядиться собственным телом.       — Я хочу попробовать, — неуверенно говорит она, пряча взгляд. — Но если…       — Если что-то пойдет не так, мы немедленно остановимся. Даже если это произойдет в процессе и тебе будет казаться, что останавливаться нельзя. Мы сможем это сделать в любой момент, слышишь?       Женя кивает, зажмурившись. И как это будет? Марина просто стиснет ее ноги, как это было в Домбае и станет шептать на ухо пьянящие непристойности? Или она захочет потрогать ее пальцами, а потом поцеловать?       Господи, поцеловать туда — ее, Женьку? После всего, что делали с ней там?       — Прекрати думать, — она перестает ощущать тяжесть тела поверх живота и, удивленная, открывает глаза. — Иди сюда.       Марина уже лежит на спине, улыбается с теплом и нежностью, и жестами показывает, чего хочет от Жени.       — Зачем? — спрашивает та смущенно.       — Низачем, просто попробуй.       Женя вздыхает и садится на кровати, а потом неловко перебрасывает одну ногу через живот Марины и замирает, стоя над ней на коленях.       — Ты можешь сесть, любовь моя. В этом весь смысл.       Она снова вздыхает и позволяет себе опуститься чуть ниже, а потом еще ниже, и еще, пока не ощущает между ног нежную кожу живота, и вспыхивает от этого ощущения.       — Все хорошо, — Марина медленно опускает ладони поверх ее бедер и гладит, не пытаясь подтолкнуть, а поддерживая. — Я чувствую твое желание, и оно просто… Просто великолепно.       Еще несколько секунд Женя не двигается, привыкая к новым для себя ощущениям, а затем, набравшись смелости, пробует чуть-чуть шевельнуться.       — Ох, господи, — вырывается у Марины. Она тяжело дышит, губы разомкнуты, глаза — темнее темного.       — Почему это так действует на тебя? — спрашивает Женя.       — По той же причине, по которой ты возбудилась, когда я терлась о твой живот.       Это не ответ, но Женя больше не хочет спрашивать. Она еще раз двигает бедрами, теперь смелее, и чувствует — черт возьми, действительно чувствует! — приятное трение, легкое покалывание, и новый прилив жара.       Ее ладони опускаются на грудь Марины, осторожно гладят, и оказывается вдруг, что от этого удовольствие становится еще острее, еще ярче.       Удовольствие? Да, очевидно, оно, потому что другое слово никак не находится, а вскоре Женя и вовсе перестает его искать. Она наслаждается видом женщины, лежащей под ней, наслаждается упоительным запахом, и чем-то, похожим на удары тока, проходящие от низа живота к сердцу.       — Что с погодой? — голос Марины низкий, хриплый. Ладони ласкают Женины бедра, слегка подталкивают, задавая ритм.       — Звезды. Комета. Не знаю. Я хочу тебя.       Вспыхивают глаза, припухшие от недавних поцелуев губы складываются в почти идеальное кольцо, воздух вырывается наружу рваными толчками.       — Уверена?       — Да.       — Тогда поднимись выше.       Женя не сразу понимает, что от нее требуется, лишь когда Марина хватает ее за ягодицы и тянет на себя, до нее доходит.       — Ты хочешь, чтобы я…       — Да.       — Но почему так?       — Потому что тогда ты сможешь остановить это в любую секунду.       Она неловко поднимается вверх, хватается обеими руками за изголовье кровати и замирает, стоя на коленях. Более нелепую и странную позу сложно придумать, и то, что Марина прямо под ней, то, что боковыми частями коленей Женя почти касается ее ушей, это…       — Я люблю тебя, — слышит она тихое и сглатывает подступивший к горлу ком. — Нет ничего стыдного в том, чтобы любить друг друга физически. Если тебе страшно и ты не хочешь, тогда все хорошо и мы просто остановимся. Но если тебя тормозит стыд, отбрось его. Ему не место в постели.       Женя ничего не отвечает. Она до боли вцепляется в деревянное изголовье и тщетно пытается заставить себя думать связно. Мыслей слишком много, а чувств — еще больше, и то, что Марина вдруг поворачивает голову и целует боковую сторону ее колена, совсем не помогает, совсем!       Но следом за поцелуями начинаются поглаживания — подняв руки, она гладит Женины бедра, ягодицы, царапает ногтями изгиб спины. Как будто играет: легко, ласково, — так, как умеет только она, больше никто в целом мире.       И от этой легкости все становится еще острее, и хочется (ужасно хочется!) поиграть еще, скользнуть коленями в стороны по поверхности скомканного покрывала, и посмотреть, что будет, когда губы коснутся ее там, где все так воспалено, так налито кровью, что это почти больно.       Поглаживания становятся сильнее, настырнее. Ласковые ладони медленно, по миллиметру, помогают Жене расслабиться, опуститься еще чуть ниже, совсем немного, и наступает мгновение, когда она чувствует между ног горячее дыхание, и вскрикивает, и пугается, и замирает.       — Снег? — спрашивает Марина немедленно.       — Да.       — Все хорошо. Просто постой так немного.       Она целует внутреннюю поверхность Жениного бедра, целует ласково, успокаивающе. Гладит ладонями, согревает дыханием. И страх отступает — медленно, постепенно, и в конечном счете исчезает совсем.       — Кажется, тучи ушли, — говорит Женя смущенно.       — Хорошо, — в голосе Марины слышится улыбка. — Тогда останься на коленях, но развернись лицом к моим ногам.       Женя послушно разворачивается, пережив еще пару неловких мгновений, когда нужно перенести ногу, а затем и вторую. Но сразу после она чувствует легкое надавливание ладоней на спину, и ложится на живот, и вдруг понимает, что пытается сделать Марина.       Прямо перед ее лицом оказываются черноволосый треугольник, торчащие косточки бедер, впадина на животе. Ноги согнуты в коленях, и потому бедра так легко обхватить руками, прижавшись щекой к покалывающим волоскам на лобке.       Терпкий запах, жар тела под ней, ногти, все еще царапающие поясницу, — Женя больше не понимает, что происходит, но она и не хочет понимать. Всем телом она чувствует: время вопросов ушло, и ей больше не нужны ответы, теперь она хочет просто ощущать: то, что может, то, что у нее получается.       Она сдвигается немного вперед и целует: сначала паховые впадины, потом выступающий бугор лобка, а затем, облизав губы, с силой проводит языком по припухшей влажности.       Бедра под ней содрогаются в унисон приглушенному стону. Отчаянное желание сливается с жаждой, и Женя с удивлением обнаруживает, что она больше не чувствует себя беспомощной, не чувствует слабой: она точно знает, как ласкать Марину, в каком месте тереть языком, в какой момент обхватить губами и легонько посасывать. Она знает ритм, знает силу давления, и это знание делает ее уверенной и сильной.       Еще один стон, приглушенное «сильнее», давление ладоней на поясницу, и снова — горячее дыхание между Жениных ног, но на этот раз она слишком увлечена чтобы бояться, слишком возбуждена, слишком погружена в запах и вкус под ней.       — Что там... с погодой? — хрипло, запинаясь спрашивает Марина.       — Грибной дождь. Солнце. Я люблю тебя. Боже, я так тебя люблю.       И вот тогда она чувствует это. Чуть шершавое прикосновение, такое нежное, что слезы подступают к глазам. Потом еще одно — немного сильнее, и пауза, дающая возможность дернуться, скатиться на матрас, прекратить все это.       Женя скорее умрет, чем позволит этому прекратиться.       В следующие минуты они становятся единым целым: переплетением рук и ног, бесстыжими движениями губ и языков, хлюпающими стонами, вскриками, неподконтрольными движениями бедер вверх и вниз, ногтями, царапающими мокрую от пота кожу.       Все происходит не так, как Женя представляла себе, и наверное — нет, наверняка! — это не слишком красиво, но, господи, все это больше не имеет для нее никакого значения, потому что удовольствие, нарастающее в ней, — свободное, чистое, потому что она чувствует Марину всем своим телом, потому что она наконец понимает, в чем смысл этого дурацкого секса и почему люди придают ему такую важность.       Нет стыда, нет страха, нет сомнений. Она чувствует короткие мазки языка между ног, чувствует тяжелое дыхание, и неосознанно повторяет движения Марины, как будто желая окончательно слиться ней в одно целое, а потом рассыпаться, превратиться в пьянящий поток, в утренний туман, в изморозь, звенящую над снежной Невой.       Марина увеличивает темп, движения ее языка и губ становятся ритмичными, четкими, и от этого внизу живота нарастает что-то горячее, набухает, бьет частой дрожью. Это приближение оргазма — конечно, это оно, но Женя не хочет чтобы он наступал сейчас, не хочет, чтобы все заканчивалось, не хочет…       Один удар сердца, и ее тело разлетается к чертовой матери на миллионы ошметков, она кричит, вцепившись ногтями в бедра Марины, по позвоночнику вверх проходят судороги: одна, вторая, третья. Тепло, холодно, мокро, сухо, — все одновременно, и все это собирается в межреберье, несколько раз дергается там, и затихает.       Женя не может пошевелиться. Она даже не пытается, потому что мышцы как вата, в голове абсолютно пусто, и кажется, что тело больше не принадлежит ей, не подчиняется. А потом, спустя минуты, по ее телу снова проходит судорога, и вместе с ней приходят слезы.       Она не помнит, как скатывается с Марины на матрас, не помнит, как и когда оказывается укрыта покрывалом, она лежит на боку, подтянув колени к груди, и плачет, плачет, не в силах остановиться.       Ласковая теплая рука убирает с лица ее волосы, гладит по щекам, по макушке. Нежные губы целуют плечо, подбородок. Женя слышит шепот, тихий-тихий, едва различимый, но проходит немало времени, прежде чем ей удается разобрать слова.       — Все хорошо, любовь моя, все в порядке, я с тобой, рядом. Дыши глубже, не пытайся сдерживать слезы, пусть выходят, выпускай их, не удерживай. Я здесь, с тобой, я никуда не уйду. Я люблю тебя, люблю тебя больше всего на свете, и все хорошо, слышишь? Все очень хорошо.       Когда слезы заканчиваются, Женя неловко притягивает к себе Марину и целует ее в губы: хаотично, беспорядочно целует, силится что-то сказать, и целует снова.       — Я знаю, — улыбается Марина, сжимая руками ее плечи. — Не нужно говорить. Я знаю.       И Женя верит, что она правда знает.