Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Зима две тысячи третьего до краев наполнена любовью, а пришедшая следом весна становится символом сбывшихся надежд.       В марте заканчиваются съемки, все сделанное уходит на пост-продакшен, и Женя днями пропадает то в студии монтажа, то у художников-оформителей. Она минимум раз в неделю летает в Москву и обратно, практически перестает бывать в конторе, но 8 марта, когда все сотрудники собираются на вечеринку, называемую с некоторых пор модным словом «корпоратив», Женя приезжает вместе с Мариной, демонстративно держит ее за руку, танцует с ней все до единого медленные танцы, и с вызовом смотрит на каждого, кто осмеливается провожать их недоумевающим или презрительным взглядом.       — Думаю, я знаю основную тему, которая будет обсуждаться в офисе следующие три месяца, — смеется Яна, поймав Женю с Мариной в курилке и стрельнув из их пачки сигарету.       — Пусть обсуждают, — пожимает плечами Женя в ответ. — Мне все равно.       — А тебе? — Яна смотрит на Марину, прищурившись.       — И мне тоже.       В ту ночь они впервые занимаются любовью в машине, не в силах дотерпеть до дома. Женя утягивает Марину на заднее сиденье, задирает подол ее платья, рвет по шву колготки и берет ее такую — распластавшуюся, открытую, раскрасневшуюся от выпитого вина и сотен пойманных за вечер взглядов.       Их сексуальная жизнь по-прежнему сложная и немного странная. Марина шутит, что они двигаются как в танце: шаг вперед, два в сторону, но все-таки движение есть, и с каждым новым разом Женя становится смелее, она уже не плачет после оргазма, и хотя по-прежнему позволяет ласкать себя только поверхностно, без проникновения, это уже огромный шаг, и обе наслаждаются этим шагом как могут.       Вскоре после празднования женского дня в их жизни снова появляется Олег. Он приглашает обеих в ресторан, кается, просит прощения за то, что обесценивал их отношения и не признавал реальности. Он кажется искренне расстроенным и раскаявшимся, и они, поколебавшись, принимают его извинения, но после, оказавшись дома, ссорятся: Женя считает, что эта встреча должна стать последней, а Марина отказывается прерывать все контакты, объясняя это тем, что Олег — единственный оставшийся у нее друг.       — Если я попрошу тебя перестать общаться с Лесей, ты это сделаешь? — спрашивает она сердито. — И не говори, что это разные вещи, потому что в сущности это одно и то же, и я не имею права указывать тебе, с кем общаться, а ты не имеешь права указывать мне.       Женя сдается, признавая ее правоту, и в последующие недели всеми силами старается привыкнуть к сообщениям Олега, его звонкам, и личным встречам, которых, к ее огорчению, становится все больше и больше.       Ей тяжело. Она разрывается на части между работой, начавшимся в квартире ремонтом, друзьями и Мариной. Пытается успевать все, мало спит, практически не ест, но в итоге все равно кто-то обязательно остается недоволен.       — Я почти не вижу тебя, — жалуется Марина с грустью.       — Ты даже не отпраздновала свой день рождения, — возмущенно кричит Макс во время очередной ссоры.       И только Леся — милая, добрая, ласковая Леся, в редкие минуты наедине обнимает, льнет всем телом и шепчет на ухо:       — Все закончится, Женька. Это просто период, и он обязательно закончится.       Она оказывается права: все действительно заканчивается, и начинается нечто совсем другое, вот только Женя думает порой, что тот период круглосуточной работы, ремонта и бесконечных претензий, возможно, был даже проще, чем тот, что приходит за ним следом.       Все начинается в конце марта: с рекламных щитов, украсивших центр Петербурга, с рекламных роликов по телевидению, бесконечных звонков приятелей и знакомых: «Я видел тебя в телеке!», «Это ты? Это правда ты?»       Они повсюду: огромные щиты, на которых — Женя, Марина и Макс. Несутся в открытое море на яхте, устанавливают парус, пьют шампанское, загорают, лежа в специально подобранных фотографом позах.       «Провокационно и смело, — первым о них пишет молодежный журнал с яркой обложкой. — Такой рекламы Россия еще не видела»       Статья выходит в сопровождении еще одной, озаглавленной «Амур де труа: кому-то будет больно», и через день после появления журнала в киосках, офисный телефон начинает разрываться на части от многочисленных звонков журналистов, желающих взять интервью у «восходящих звезд российской рекламы».       — Они долбанулись, — заявляет Сергей после разговора с одним из самых настойчивых корреспондентов. — Хотят, чтобы вы по телевидению рассказали о том, как решились завести семью на троих.       Макс ожидаемо смеется, и Женя бросает в него скомканную бумажную салфетку. Они вчетвером сидят в ее кабинете: Макс и Леся в креслах, сама Женя на подоконнике, а Сергей ходит туда-сюда, не в силах успокоиться.       — Прекрати мельтешить, — просит Женя, вытащив из кармана джинсов сигареты и оглядываясь в поисках зажигалки. — Почему ты так нервничаешь?       — Я удивляюсь, почему ты не нервничаешь, — парирует Сергей, не переставая ходить от стены к стене. — Не факт, что клиенту все это понравится, братва, и, возможно, мы действительно переборщили на этот раз.       Макс бросает Жене зажигалку, она ловит ее обеими руками и наконец закуривает.       — Лесенок, что ты думаешь? — спрашивает, стараясь выпускать дым в открытое окно.       Леся пожимает плечами. Она выглядит спокойной, даже слишком, и это странно: уж ее-то точно должна была зацепить такая интерпретация их рекламы.       — Клиент хотел секс, клиент получил секс, — заявляет вдруг Макс. — Не понимаю, в чем проблема? На телевидение мы, само собой, не пойдем, но в целом…       — Ты идиот? — Сергей в два шага оказывается рядом с ним, нависает, упершись руками о подлокотники кресла. — Если это дерьмо растиражируют, то с чем будет ассоциироваться реклама чертовых яхт? С тем, что на них классно трахаться втроем?       — Не перегибай! — просит Женя. — Любой богатый мужик прочтет в этом, что на такой яхте можно тра… — она бросает взгляд на порозовевшие Лесины щеки и исправляется, — соблазнить столько женщин, сколько захочешь. И кроме того, какого черта вообще? Позвони клиенту и спроси, что об этом думает их пиар-служба.       Сергей со злостью отталкивается руками от Максова кресла, отходит к стене и демонстративно усаживается прямо на пол, не забыв расстегнуть пиджак и поддернуть брюки. Он всем своим видом показывает: «Сама звони, если такая умная», и Женя с усмешкой принимает вызов.       Все молчат, пока она набирает на клавиатуре сотового номер телефона московского офиса. Молчат и смотрят, не отводя взглядов.       — Добрый день, это Евгения Ковалева, рекламное агентство S&O. Могу я поговорить с Родионом Марковичем?       — Здравствуйте, Евгения Александровна, — в голосе секретарши так много меда, что Женя непроизвольно понимает брови. — Я как раз собиралась вам звонить. Подождите пожалуйста несколько секунд, я уточню, свободен ли Родион Маркович.       В трубке начинает играть музыка, но Женя на всякий случай одними губами произносит замершим друзьям: «Они собирались нам звонить». А в следующую секунду мед сменяется на сталь.       — Приветствую, Евгения.       Как и всегда, от звуков его голоса мороз пробегает по коже, но Женя внутренне собирается и отвечает почти спокойно:       — Здравствуйте, Родион Маркович. Уверена, что вы знаете о вышедшей статье в журнале, и о том, какой ажиотаж она вызвала. Я хотела узнать вашу позицию на этот счет, и, если это уместно, с вашего разрешения скоординировать дальнейшие действия с пиар-отделом компании.       Она ловит на себе восхищенный Лесин взгляд, затем смотрит на Сергея и отворачивается, не желая видеть, как он крутит пальцем у виска. А в трубке сотового тем временем сталь превращается в жидкое олово.       — Евгения, вы действительно думаете, что выход такого рода статьи был бы возможен без согласования с нами? Напротив, именно наш пиар-отдел был инициатором, и, кроме того, в ближайшие дни выйдет еще несколько похожих материалов.       С губ буквально рвется непарламентское «Какого черта?», но Женя, резко вдохнув, заменяет его на более приличное:       — Зачем?       В трубке слышен короткий смешок.       — Я хочу, чтобы вы обсудили это при личной встрече с нашими итальянскими представителями. Секретарь расскажет детали.       Женя растерянно пожимает плечами. Родион даже не берет на себя труд попрощаться — в мембране трубки просто начинает играть навязчивая дурацкая мелодия.       — Что он сказал? — взволнованно спрашивает Леся.       — Что «желтая» статейка — это их инициатива, и в ближайшем будущем их выйдет еще несколько.       Макс широко раскрывает рот, но не успевает ничего сказать — Женя останавливает его резким жестом руки.       — Да, я слушаю, — говорит она в ответ на заменивший музыку голос секретарши. — Одиннадцатого апреля? Прошу прощения, секунду… — зажав пальцем микрофон, смотрит на остальных: — Они хотят, чтобы мы в следующую пятницу встретились в Москве с их итальянскими представителями.       Леся молчит, приоткрыв рот, Макс несколько раз кивает, а Сергей просто замирает на месте, так и не прикурив уже зажатую между губ сигарету.       — Хорошо, — говорит Женя в трубку. — Думаю, мы сможем прилететь, да. Прошу прощения?       Следующие слова секретарши все еще наполнены медом, но от них замирает уже сама Женя.       — Я поняла, — произносит она, подумав секунду. — Это возможно, да. Так и поступим.       Прощается и выключает телефон.       В кабинете холодно: в открытое окно задувает ледяной весенний ветер, но Женины щеки все равно горят огнем, и если глянуть в зеркало, то они наверняка окажутся ярко-красными. Она молчит, прикусив губу и царапая кончиком пальца подоконник. Вслушивается в тяжелое дыхание Сергея и Макса, слышит, как быстро бьется Лесино сердце.       — Одиннадцатое апреля, — хрипло произносит она спустя несколько томительных секунд. — Итальянские боссы хотят обсудить с нами дальнейшее сотрудничество. Они просят, чтобы мы приехали впятером.       — Кто пятый? — быстро спрашивает Макс.       И тут же понимает, кто. ***       Эта ночь кажется бесконечной. Сначала они долго сидят в кабинете и обсуждают поездку в Москву, потом Сергей вдруг предлагает отпраздновать и приносит бутылку коньяка. Где-то на третьем или четвертом бокале Женя звонит Марине, но та не берет трубку, и перезванивает лишь когда выпитых бокалов становится даже слишком много.       — Привет, дорогая моя, — она кажется запыхавшейся и встревоженной. — Прости, что не ответила, случайно выключила звук у телефона.       Она лжет, и Женя отлично это знает. И Марина знает, что она знает. И после нескольких секунд молчания произносит:       — Прости… Я не хотела, это вышло автоматически. Я слышала звонок, но была немного занята, поэтому не ответила сразу.       — Чем занята? — спрашивает Женя, уже зная ответ.       — Мы с Олегом были у моих родителей, но уже выезжаем в Петербург.       Биение сердца в груди синхронизируется с частотой дыхания в трубке. Женя садится на край стола, прикрывает уставшие глаза, качает ногой.       — Поговорим дома? — неуверенно предлагает Марина. — Ты приедешь ко мне сегодня?       Видит бог, ей отчаянно хочется ответить «нет». А потом выключить телефон и выбросить его к чертовой матери в окно, за которым, кажется, снова начинает накрапывать дождь.       — Хорошо, я приеду, — вместо этого произносит она.       Они ведь взрослые, верно? Все трое — Женя, Марина и Олег. А взрослые не швыряются телефонами, не отвечают «нет», не обижаются на глупости.       Вместо этого взрослые берут себя в руки, отхлебывают еще глоток коньяка, чтобы успокоить взбунтовавшееся сердце, и улыбаются друзьям, делая вид, что все в порядке.       — И что? — спрашивает вдруг Леся. — Ты снова это сделаешь?       Женя смотрит на нее и медленно, томительно накручивает на палец завиток волос. Накрутив достаточно, резко дергает, и пришедшая с этим жестом боль с горем пополам возвращает ее в чувство.       — Не задавай глупых вопросов, — лениво советует развалившийся в кресле Макс. — Разве не видишь? Она уже все решила, и, конечно, снова это сделает. Героиня года, дамы и господа! Идущая на невероятные жертвы ради великой цели!       Бледный от едва сдерживаемой злости, он картинно поднимает бокал и салютует им в сторону, ни к кому не обращаясь. Женя морщится, сползает со стола и пересаживается на подоконник.       — Прикрой окно, — просит Леся. — Простудишься.       Она послушно прикрывает, но остается сидеть так — вытянув ноги, опираясь спиной об оконный проем и царапая ногтем невидимые узоры на плотной ткани джинсов.       Макс ведь прав, верно? Она все решила, она сделает это снова — как делала всегда, всю свою чертову жизнь. Пожертвовать чем-то ради других — разве это не высшая форма любви? Разве не в этом смысл?       — Вчера Ромка сказал, что ненавидит меня.       Женя вздрагивает от неожиданности. Она не сразу понимает, кто это сказал — слишком глухо и отстраненно звучит голос Сергея, как будто он сидит не на стуле, в трех шагах от нее, а где-то далеко, в соседнем кабинете или даже на улице.       — Сереж, ты что? — первой реагирует Леся. — Как же так?       — Вот так. Алена полезла проверять его дневник, обнаружила там трояк по алгебре, подняла страшный крик. А потом, когда Ромка в слезах ушел спать, я хотел его успокоить, утешить, сел рядом с ним на кровать, а он оттолкнул меня и сказал, что это я виноват. Что я не люблю маму, и поэтому она ведет себя так, как ведет. Что я не должен был жениться на ней, а она не должна была рожать его, Ромку.       — Серый, это чушь, — быстро произносит Макс. — Он же пацан, откуда ему знать?       — Но он знает, — все так же глухо и отстраненно возражает Сергей. — Чувствует, догадался, подслушал, — какая разница? Он знает. А я сидел там, рядом с ним, и думал: каково это — знать, что ты нежеланный ребенок? Каково это — знать, что твои отец и мать несчастны, потому что ты существуешь в их жизни?       Он переводит дыхание, жестом останавливает Лесю, бросившуюся обнимать, знакомым жестом взъерошивает собственные волосы и зачем-то дергает узел галстука на шее.       — Тринадцать лет, братва. Я потратил тринадцать лет своей жизни для того, чтобы у сына была полноценная семья. И только вчера впервые за все это время подумал: а оно ему надо?       — Конечно, надо! — вскрикивает Леся испуганно. — Как иначе? Неужели было бы лучше, если бы он рос без отца?       Сергей медленно усмехается и пожимает плечами.       — Не знаю, было бы лучше или нет, но одно я знаю точно: мой сын несчастен, моя жена несчастна, я сам несчастен, и теперь, когда я ясно это вижу, мне стало очень трудно продолжать убеждать себя в том, что я поступаю правильно.       Тишина за окном взрывается воем автомобильной сигнализации, но никто не двигается, не тянется за брелоками чтобы проверить, чья это машина. Все как будто замирают в какофонии звуков, она кажется очень уместной здесь и сейчас, в этот проклятый вечер.       Эти звуки… Переливы простой мелодии, звеняще-вопящей, врывающейся в сердце тревогой… Они похожи на другие, полузабытые — на те, которые издавала сирена «скорой помощи», несущейся по Петербургу, обгоняющей по встречной исходящие паром машины, переваливающейся через сугробы снега, как огромный полярный медведь.       Это было давно, еще до того, как они в припадке безумия согласились лезть на Дом Зингера, еще до того, как в их головах вообще появилась идея заняться рекламой. Они даже не дружили тогда: изредка попадали в одну бригаду, делились друг с другом сигаретами, болтали за обедом, сидя прямо на краю строительной люльки и шикарно свесив ноги вниз с высоты десятиэтажного дома. Чужие люди, — вот кем они тогда были друг другу.       Все изменил один февральский день, когда Макс опоздал на смену и торопливо натягивая на себя страховочные ремни, хмуро бросил сердитому Сергею: «Девчонка, с которой я спал несколько раз, залетела. Поэтому я так задержался»       Если бы Леси с Женей не было в тот момент в раздевалке, или если бы Макс промолчал, или если бы Сергей не фыркнул что-то вроде «а я предупреждал», то дальнейших событий, возможно, никогда бы не произошло. Но Леся и Женя были там — зашли чтобы сменить намокшие от липкого снега перчатки, а Сергей, взбешенный опозданием Макса, пробурчал свое «допрыгался», и все понеслось по накатанной, закончившись в итоге той самой сиреной «скорой помощи»       — Тебе в морду дать? — спросил тогда Макс, делая шаг к Сергею. — Задолбал красоваться своим белым пальто. Хочешь, чтобы все были как ты? Залетели — поженились — треплем друг другу нервы, пока дети не вырастут?       — Иди в задницу, — вспыхнул Сергей. — Ты хоть на аборт ее свозил или просто сообщил, что это не твоя проблема?       Макс ударил его кулаком по лицу — быстро и страшно. Из рассеченной губы брызнула кровь, заляпывая белую плитку пола и деревянные, выкрашенные в голубую краску, шкафчики. Женя с Лесей накинулись на него сзади, схватили за руки, не давая нанести второй удар, но, конечно, не смогли удержать: он вырвался, ударил снова, отбросив даже не пытающегося защищаться Сергея в угол раздевалки.       — Остановись! — Лесин крик, пронзительный и громкий, наждаком прошелся по нервам. — Максим, не надо!       А Женя, осознав, что Макс попросту не слышит, не видит и не понимает, что делает, скользнула вперед и приняла следующий удар на себя.       Все было быстро и глупо: тяжелый кулак врезался ей в грудь, дыхание сорвалось, а в позвоночнике стрельнуло дикой вспышкой боли. Она рухнула на Сергея, открыла рот, пытаясь вдохнуть, но не смогла. И еще один раз не смогла, и еще. Только на пятый или шестой получилось, и воздух хлынул в легкие, раздирая грудь новой болью.       — Куда ты полезла? — заорал вдруг Макс, возвышающийся над ними и не понимающий, что делать дальше. — Это вообще не твое дело!       — Не хочу, чтобы ты сделал себе еще больнее, — прохрипела в ответ Женя, чувствуя, как под ней шевелится, пытаясь встать, Сергей. — Серега тоже здесь ни при чем, слышишь? Это только ты и твоя боль.       Они встретились тогда взглядами — она и Макс, и в его глазах она прочитала страх, прочитала сожаление, прочитала отчаяние. А вот Леся увидела совсем другое.       — Ты с ума сошел! — выкрикнула она, отталкивая его в сторону и падая на колени рядом с Сергеем и Женей. — Я сейчас милицию вызову, понял?       С ее помощью Женя кое-как откатилась в сторону, Сергей приподнялся на локтях, сел на пол, прислонившись спиной к стене раздевалки. Вся нижняя часть его лица была залита кровью.       — Милиция сегодня уже приезжала, — глухо сказал Макс, опершись плечом об один из шкафчиков. — И еще не раз приедет, так что не беспокойся.       Сергей, до сих пор молча ворочавший языком во рту, вдруг выплюнул на пол сгусток крови и выругался.       — Ты мне передний зуб выбил, придурок, — сказал, слегка шепелявя. — Не мог как нормальный мужик в челюсть дать?       Это почему-то показалось смешным, но вместо смешка из Жени вырвалось только слабое сипение. Она попыталась оттолкнуть Лесины руки, расстегивающие на груди комбинезон, но Леся не позволила: стянула верхнюю часть вниз, к талии, и принялась сосредоточенно ощупывать грудную клетку.       — Здесь больно? А тут?       На каждый из вопросов Женя качала головой. Ей не давало покоя ощущение будничности, обыденности случившегося. Как будто здесь только что произошло не избиение, а что-то совсем другое, чему она никак не могла подобрать названия.       Может, все дело было в глазах Макса и в том, что она в них прочитала. А, может, в том, как не пытался защититься от его ударов Сергей. Или в том, как она сама, не задумавшись ни на секунду, бросилась между ними, чтобы не дать случиться непоправимому.       — Расскажи нормально, что произошло, — попросила она, когда Леся закончила свои ощупывания и теперь зачем-то касалась губами ее лба, проверяя температуру.       Макс вздохнул и медленно опустился на пол. Теперь они все сидели там — в углу замызганной раздевалки — один в крови, другая (Леся этого не заметила, но сама Женя знала точно) со сломанным ребром, третий — с разбитым кулаком, а четвертая — с бесконечной тревогой и растерянностью во взгляде.       — Ее батя — майор милиции на Петроградке. Сегодня утром навестил меня с еще четырьмя, без погон и знаков отличия.       — И чего хотел? — неразборчиво спросил Сергей, по указанию Леси прижавший к разбитой губе носовой платок. — Посвататься?       — Точно, посвататься. Яйца мне оторвать к чертовой матери и выяснить, с чего я решил, что мне позволено в его девочку членом тыкать.       — Выяснил? — уточнила Женя.       — Выяснил, — кивнул Макс. — Сказал, что с меня десять штук баксов на аборт и компенсацию ущерба, а если к вечеру не соберу — вывезут меня под Всеволожск и заставят самому себе яму вырыть.       Молчание пеленой накрыло раздевалку. Услышанное никого не удивило: тогда, в конце девяностых, такие истории происходили на каждом шагу. Женя мысленно попыталась перевести десять тысяч долларов в рубли, но сбилась, осознав нереальность этой суммы.       — Сколько у тебя есть? — спросил Сергей.       Макс покачал головой.       — Я не буду платить.       — Что? — Женя не поверила своим ушам. — С ума сошел? Они тебя убьют!       Он усмехнулся, вздохнул и посмотрел ей в глаза.       — Моим родителям сейчас под семьдесят, они живут в Пскове, в разваливающемся доме с сортиром на улице. Я пашу как лошадь, чтобы через несколько лет купить им новый дом или вообще забрать их сюда, ясно? Все, что я накопил за последние три года, лежит на сберкнижке, и там и останется. Убьют — значит, убьют, тогда отец с мамой заберут вклад и хоть как-то еще протянут.       Судя по лицу Сергея, его ни капли не удивляет услышанное, — выходит, он знал. Женя снова занимается подсчетами: если родителям Макса под семьдесят, а ему самому на вид максимум лет двадцать пять, то получается…       — Послушайте, это все, конечно, очень грустно, но вы забыли главное.       Они удивленно смотрят на Лесю. На милую, прекрасную Лесю, сидящую на коленях между Женей и Сергеем, держащую в одной руке окровавленный платок, а в другой — Женину ладонь.       Парни не знают, но Женя отлично понимает, что она сейчас скажет, и в безуспешной попытке остановить сжимает пальцы, а потом прикрывает глаза, осознав, что остановить не получится.       — Если твоя девушка забеременела, ты должен жениться на ней, а не брать на душу грех убийства, — заявляет Леся. — В ней же растет твой сын или твоя дочь, как ты можешь так спокойно говорить об аборте?       Лицо Макса медленно наливается кровью, губы сжимаются, и Женя непроизвольно притискивает Лесю ближе к себе, чтобы в случае чего прикрыть ее своим телом. Но ничего не происходит, он остается сидеть на полу, только зачем-то обнимает руками колени.       — Я объясню, — произносит Сергей неразборчиво. — Наш мальчик не считает нужным нести ответственность за то, что делает. Для него это не ребенок, а просто ошибка, глупость. Посмотри на него — сидит и трясется за свою шкуру, а что сейчас та девочка чувствует, ему плевать.       Макс молчит, уткнувшись подбородком в согнутые колени. Его широкие плечи кажутся сейчас съежившимися и худыми, как у подростка, волосы на макушке растрепались, а упавшая на лоб челка не дает возможности увидеть глаза.       «Мальчишка, — думает Женя с грустью. — Совсем мальчишка»       Она поворачивается лицом к Лесе, вытягивает ладонь из ее пальцев, сглатывает скопившуюся во рту слюну.       — Ты правда считаешь себя вправе осуждать человека, не зная всей его истории? Не побывав в его шкуре? — наклоняется и смотрит на Сергея. — И ты тоже? Вот так: просто взять и осудить, чтобы почувствовать, что уж вы-то точно не такие, вы-то точно лучше, чем он?       — Дело вообще не в этом! — восклицает Леся, но Женя не дает ей продолжить.       — Именно в этом, да. Это его жизнь, его решения, его опыт и его боль. Если вы хотите осуждать — сначала проживите это с ним, заберите его боль себе, и уже оттуда говорите, как правильно или неправильно ему поступать.       Она вспоминает осеннюю ночь в Черноморске. Жесткую поверхность холодной скамейки, влажный воздух, и Лесю, спящую на ее коленях. Вспоминает нежность, затапливающую сердце, вспоминает запах золотистых волос, упавших на лицо, и пришедшее из ниоткуда знание: «Что бы ни случилось, я буду с тобой»       — Я не думаю, что ему плевать на то, что чувствует сейчас эта девочка, — продолжает Женя, уже мягче. — Я думаю, ему больно из-за того, что все вышло так, а не иначе, я думаю, что он боится и не хочет умирать, а еще я думаю, что ему не с кем это разделить.       Она кое-как, с трудом, с прерывающимся то и дело дыханием, подползает к Максу и обнимает его за широкие, но все еще кажущиеся подростковыми плечи. Странное дело: ей не страшно и не противно к нему прикасаться, как будто он сейчас — не мужчина, не один из тех, кто может причинить ей боль, как будто это не он ударил ее в грудь полчаса назад, как будто не его кулак смял к чертовой матери ее ребра. Она чувствует — действительно чувствует его отчаяние, его страх, его панику и, главное, его ненависть к самому себе.       — Я с тобой, — выдыхает, прижавшись лбом к его виску. — Ты не один, слышишь?       Конечно, он отталкивает ее, и, конечно, еще сильнее краснеет от злости, но Жене не страшно. Она хватает его ладонями за щеки, заглядывает в глаза и повторяет:       — Ты не один.       Это глупо, наверное — господи, они ведь даже не друзья, и этот парень — чужой для нее человек, но почему-то именно в этот момент все встает на свои места, и Женя знает, чувствует: он так же одинок, как и она сама, он такой же потерянный и разбитый жизнью ребенок, он никому не нужен, никто не ждет его дома с горячим чаем и теплым пледом, и все его существование — это выживание в холодном промозглом Петербурге, выживание, изредка скрашиваемое алкоголем и беспорядочным сексом.       — Я не хотел, чтобы так вышло, — чуть слышно, с усилием произносит Макс ей в лицо.       — Знаю. И не осуждаю, ясно? Тут нечего осуждать, ты ни в чем не виноват.       Она не знает, виноват он или нет на самом деле, но сейчас — прямо сейчас — это не имеет ровным счетом никакого значения, потому что своими словами она как будто протягивает ему руку и помогает сбросить часть тяжести с души. Она как будто говорит ему: «ты сделал что-то, о чем сожалеешь, но ты все еще хороший парень», и он слышит это, и его боль уменьшается, становится переносимой.       — Женька…       Обернувшись, она смотрит на Лесю, но та не продолжает, умолкает, будто наткнувшись с разбега на знак «стоп».       — Я тоже сделала аборт, когда мне было девятнадцать, — говорит Женя холодно. — Парень, за которого я собиралась однажды выйти замуж, дал мне денег на больницу и исчез, а я продолжала его любить. Я горевала, мне было очень больно, и до сих пор я часто вспоминаю об этом не рожденном ребенке.       — Тогда как ты можешь? — выкрикивает Леся, не сдержавшись. — Ты сама прошла через это, ты знаешь, каково это! Как ты можешь?       — Я не говорю, что делать аборт — это правильно, я всего лишь говорю, что каждый сам решает, готов ли жить с этим дальше. И не имеет значения, что я, ты или Сергей думаем об этом. Значение имеет только то, готовы ли мы быть рядом с Максом в этой ситуации, готовы ли мы разделить с ним его боль, даже если нам кажется, что эта боль — заслужена. Если вы не готовы — уходите. А если готовы — не добивайте его своим мнением, осуждением или морализаторством.       В ответ они не произносят ни слова: Леся таращит глаза, зажав рот ладонью, Сергей тяжело вздыхает, отводит взгляд в сторону.       — Помоги мне встать, — просит Женя, повернувшись обратно к Максу. На его лице растекается бледность, сменившая собой нездоровый красный цвет, и он, поколебавшись, сначала сам поднимается на ноги, а затем протягивает ей руку.       От движения снизу вверх в груди что-то лопается и хрустит, но Женя стискивает зубы и терпит, чтобы не вскрикнуть.       — Поможешь добраться до травмпункта? — буднично спрашивает. — Думаю, у меня ребра сломаны.       Макс не успевает ответить: подскочившая Леся отталкивает его плечом в сторону и с тревогой заглядывает Жене в лицо.       — Я вызову скорую, — полувопросительно выпаливает она.       — Зачем? — усмехается Женя. — До травмпункта две остановки на трамвае, сами прекрасно доедем.       — Но…       — Лесенок, скорая будет ехать час или больше, вызывать ее нет никакого смысла.       Она побеждает в споре, и в итоге в травмпункт они едут вчетвером. Сергей и Макс поддерживают Женю под руки с обеих сторон, прикрывают собой в трамвае, чтобы никто случайно не толкнул, потом долго сидят на неудобной скамье в приемной, пока Леся ожесточенно ругается с пахнущим застарелым перегаром врачом.       Ей удается о чем-то договориться, и она лично провожает Женю в рентген-кабинет, помогает снять комбинезон, футболку, и улечься на ледяную кушетку под внушительного и пугающего вида аппарат. Прежде чем уйти, целует в щеку, заглядывает в глаза.       — Я тебя люблю, — произносит чуть слышно, одними губами.       — Знаю, — выдавливает улыбку Женя. — Я тоже.       После рентгена, показавшего перелом двух ребер, после торопливого укола в ягодицу и назначения обезболивающих, после наложения швов на разбитую губу Сергея, Женя предлагает Максу поехать к ним домой — в коммуналку.       — Тебе нельзя возвращаться к себе, — объясняет она, прикуривая сигарету из протянутой Сергеем пачки. — Пока не придумаем, что делать дальше, придется прятаться.       Вместо ответа Макс молчит и смотрит на Лесю.       — Женька права, — с усилием произносит та. — Поехали, поживешь пока у нас, и подумаем, что можно сделать.       Он тяжело сглатывает, отворачивается — прячет выступившие на глазах слезы. А стоящий рядом Сергей вдруг ожесточенно бьет ногой металлическую урну, бормочет себе под нос какое-то ругательство, и сердито хлопает Макса по плечу.       — Я с вами, — говорит сквозь зубы. — Давайте посчитаем, сколько у кого денег — может, хватит поймать попутку.       Они проводят вечер и ночь в маленькой коммунальной комнате на севере Петербурга. Почти не разговаривают, много курят, избегают смотреть друг другу в глаза. Затем засыпают, уставшие, вчетвером на старенькой тахте, и Леся утыкается носом в Женино плечо, а Макс во сне находит ее руку и не отпускает до самого утра.       Наутро Сергей ненадолго уезжает домой, а когда возвращается, вынимает из тряпичной сумки несколько банок консервов, две буханки хлеба, банку «Нескафе» и блок «Нашей марки». Женя приносит из общей кухни согретый чайник, Леся достает из шкафа старенькие чашки, и… они остаются в этой комнате еще на трое суток.       72 часа в тесном пространстве, укутанном сигаретным дымом и тяжелыми откровениями. Не то чтобы они говорят не умолкая — нет, большую часть времени они, напротив, проводят в молчании, но при этом успевают узнать друг о друге практически все.       Без осуждения, без порицания, без оценок и попыток что-то посоветовать, — они словно впитывают в себя чужую жизнь: такой, какая она была, такой, какой она продолжает быть. И когда отведенные им часы истекают, когда хлипкая дверь от тяжелого удара слетает с петель, а в комнату вваливаются люди в спортивных костюмах, — Макс встречает их с высоко поднятой головой, потому что рядом с ним, плечо к плечу, стоят друзья.       — Женя, вызвать милицию? — доносится испуганный голос соседки из коридора.       — Не надо, мамаша, — отвечает ей стоящий на пороге мужчина, в котором легко можно узнать того самого «майора с Петроградки». — Милиция уже прибыла, не беспокойтесь.       Один из парней хватает Сергея, второй заламывает руки Максу за спину, третий оттесняет в сторону Женю и Лесю.       — Что, соколик, за бабскими юбками решил спрятаться-отсидеться? — с насмешкой спрашивает майор, подходя к Максу поближе. — Забыл, с кем связался? Мы тут тоже не пальцем деланные, на работу твою наведались и выяснили, что тебя там четыре дня не было, а вместе с тобой еще троих. И два адреска нам выдали, как ты понимаешь, честь по чести.       Сергей вскидывается, рвется из хватки, но следующие слова майора приглушают накатившую на него панику:       — Не дергайся, паренек, у тебя мы не были, первым делом сюда поехали, и — смотри-ка — сразу в цвет попали.       Он улыбается, будто добрый дядя-милиционер из детской книжки с картинками, и от этого становится еще страшнее, и Женя первой подает голос:       — Послушайте, у него нет сейчас таких денег. Дайте нам время, и мы соберем нужную сумму.       — «Мы»? — насмешливо переспрашивает майор. — Так, и кто же ты у нас, девушка-красавица? Ковалева или Минаева?       — Ковалева, — Женя локтем отталкивает нахально ухватившего ее за бедро парня и выходит вперед, останавливаясь рядом с согнутым вдвое, с вывернутыми назад руками Максом. Краем глаза она продолжает следить за забившейся в угол комнаты Лесей — пока что она в безопасности, но очевидно, что дела могут пойти плохо в любую секунду.       — Ковалева, значит… — задумчиво кивает майор. — И где же, позволь узнать, ты планируешь собрать нужную сумму? Чтобы десятку грина заработать, надо столько мужиков обслужить, что у тебя все женские принадлежности в пыль сотрутся.       Макс рвется вперед, и двое сильнее выкручивают ему руки, отчего он с грохотом падает на колени и воет сквозь зубы.       — Их не трогай! Они не при делах!       — Как же не при делах, соколик мой дорогой? Вот девушка сама сказала, что очень даже при делах, так что сейчас мы разберемся, чем это ты ее так увлек, что она за тебя вписаться готова. Или ты ей тоже ребеночка заделал, а?       Удар, который наносит майор, неожиданный и оттого страшный. Носком ботинка по голове, сбоку, между ухом и линией волос. Женя застывает в ужасе, понимая, что не может, никак не может заставить себя кинуться вперед, — ее тело больше ей не принадлежит, оно целиком и полностью, до краев наполнено страхом.       Леся надсадно кричит, от ее крика в груди что-то лопается и растекается болью, а майор спокойно опускает ногу и присаживается на край тахты, не забыв аккуратно подтянуть на коленях отглаженные брюки.       — Товарищ майор, — тяжело дыша, делает попытку заговорить Сергей. Его по-прежнему держит в крепких руках один из парней. — Прошу вас, отпустите девушек и давайте поговорим по-мужски.       — А я их разве держу? Пусть идут… — он бросает взгляд на валяющуюся на полу выбитую дверь. — Путь свободен, какие проблемы?       — Идите, — в унисон просят Сергей и Макс. Один — сдавленно, второй — хрипло. — Девчонки, идите отсюда, прямо сейчас уходите.       Леся медленно, осторожно выбирается из угла, старательно обходит нахально скалящегося ей в лицо парня, и, остановившись рядом с Женей, берет ее за руку. От касания теплой ладони тело как будто отмирает, кровь снова бежит по венам, и между висками бьется уничижительное «трусиха», но усилием Женя прогоняет его прочь.       — Иди, — кивает она, сжав на мгновение Лесины пальцы. — Посиди на кухне.       — Нет. Не в этот раз.       На ее лице — решимость, в глазах — смесь страха и храбрости, и Женя понимает, что чувствует сейчас нечто похожее. Она не хочет, чтобы Леся уходила, и при этом отчаянно хочет, чтобы ушла.       — Видишь? — усмехается майор. — Девочки предпочитают остаться с нами. Ну так что, соколик? Будем вопрос решать или всех четверых под белы рученьки, и под Всеволожск?       Макс вздрагивает всем телом.       — У меня есть четыре штуки, — быстро говорит он. — Больше ничего нет, и взять негде.       — Я могу достать две, — добавляет Сергей.       Женя смотрит на Лесю, и та кивает. Если собрать вместе все их накопления за последние месяцы, получится около семисот долларов.       — Итого шесть семьсот, — задумчиво резюмирует майор, потирая подбородок. — А договор-то был о десяти, соколик мой ненаглядный. Что ж, придется оставшееся доплатить по-другому.       Он кивает, и Женя с Лесей вдруг оказываются в медвежьей хватке: ни дернуться, ни вдохнуть. Сергей затылком бьет держащего его парня по лицу, и тем самым вырывается из его рук, но до Макса добежать не успевает: его опрокидывают на пол, лицом вниз, и бьют вчетвером, ногами: по спине, по бокам, по голове.       — Хватит! Остановитесь! Хватит!       Все заканчивается очень быстро. Двое в короткой борьбе валят сопротивляющегося Сергея вниз, рядом с Максом, и майор легким отточенным движением с силой наступает каблуком ботинка ему на пальцы. Мерзкий хруст ломающихся костей, яростный вопль боли, а следом — Леся кусает за руку того, кто удерживает их с Женей, и он отбрасывает ее в сторону, а Женя с криком бросается на него и бьет по-дурацки, куда попало, куда получится достать.       Удар по ноге, еще один — по лицу, — и она тоже оказывается на полу, ползет к лежащему без движения Максу, к баюкающему руку Сергею.       — Достаточно.       В комнате воцаряется тишина. Слышно лишь тяжелое дыхание, едва различимые стоны и всхлипы, а еще — скрип старого паркета под локтями и коленями.       Майор подходит так близко, что Женя видит перед глазами его ботинки — лакированные, блестящие, с острыми носами и черной шнуровкой.       — Шесть семьсот, — спокойный и ласковый голос занозой впивается в затылок. — Завтра пришлю сюда мальчиков, они заберут. И когда соколик очухается, передайте ему, что это он еще легко отделался.       Все дальнейшее сливается в один безумный визг: яростные крики в трубку телефона, истерические всхлипывания прибежавшей на помощь соседки, ругательства санитаров, с трудом стаскивающих тяжеленного Макса на носилках вниз по лестнице. И — визг сирены «скорой помощи», увозящей бездыханное тело, рядом с которым — они трое, все вместе, держась за Максову руку, и повторяя по очереди:       — Твоя боль — моя боль. Мы справимся. Мы обязательно справимся.       И они справились. Так или иначе, все равно справились.       Максу тогда сделали три операции, для одной из которых пришлось обрить голову, Сергею вправили сломанные пальцы, после чего два из них навсегда остались слегка искривленными, Женя получила новый шрам на рассеченной скуле, а Лесе досталось сотрясение мозга, после которого ее еще долго мучили головные боли.       Пять лет прошло с тех пор. Пять лет, и вот они — по-прежнему одинокие дети, — снова вчетвером, сидят в тесном помещении, слушают завывающие звуки сирены, и делят на всех одну боль. ***       Когда в контору приезжает Яна, в кабинете так накурено, что по-настоящему можно повесить топор, а опустошенных бутылок оказывается куда больше, чем одна, самая первая.       Все сидят на полу: Женя опирается спиной о стену, между ее ног сидит порозовевшая от выпитого Леся, напротив, положив щеку на подлокотник кресла, расположился Макс, а давно стащивший с себя пиджак и галстук Сергей сидит по-турецки прямо посреди красивого офисного ковра, поближе к переполненной окурками пепельнице.       — Фу, тут же дышать невозможно! — Яна морщит нос и первым делом широко распахивает дверь, чтобы проветрить. — Что случилось? По какому случаю мировая скорбь?       Никто не отвечает, лишь Сергей бросает на нее тяжелый и в то же время очень грустный, наполненный тоской взгляд.       — Хочешь выпить? — предлагает, кивая на стоящую рядом бутылку.       — Нет, не хочу.       Она подходит ближе, проводит рукой по его вспотевшим волосам на макушке, зачем-то дергает за мочку уха.       — Плохо все? — делает еще одну попытку, но безуспешно: Сергей лишь пожимает плечами.       На самом деле все хуже некуда, но никто не хочет первым произносить это вслух, потому что произнести — значит признать, а признать — значит согласиться с тем, что мир — дерьмо, и любые попытки убедить себя в обратном, — всего лишь самообман, и ничего больше.       — Ян, если ты трезвая, отвези меня домой, — просит вдруг Женя.       — Эй! — Макс вскидывается, возмущенный. — Какое «домой»? Обалдела?       — А что ты предлагаешь? Обсуждать тут нечего, мы все прекрасно понимаем, что произошло, и что будет дальше. Пить я больше физически не могу, остается только ехать домой.       Леся тяжело вздыхает, гладит Женины ладони, до боли стиснутые у нее на животе.       — Нельзя тебе сейчас домой, — говорит она ласково и тихо. — Если хочешь, поехали ко мне, к Максу, в гостиницу, но только не домой.       Женя молча смотрит, как Сергей тяжело поднимается на ноги, расстегивает пуговицу на вороте рубашки и, покачиваясь, выходит в коридор. Яна вопросительно смотрит на каждого из оставшихся, но по-прежнему ни у кого не находится достаточно смелости, чтобы объяснить.       — Ну и черт с вами, — со злостью бросает она. — Я ухожу.       И действительно уходит, но в эту проклятую ночь, когда все чувства обострены до предела, все прекрасно понимают, куда она идет и зачем.       — Надо их остановить, — говорит Макс, делая движение, чтобы подняться.       — Оставь, — хрипло вырывается у Жени. — Взрослые люди, сами разберутся.       Никто больше не пьет, не курит, не разговаривает. Втроем они продолжают сидеть на полу, невольно вслушиваясь в редкие звуки, прерывающие тишину пустого офиса. Скрип двери, короткий стук отодвинутого прочь стула, шелест свалившихся на пол бумаг.       То, что происходит сейчас там, в полумраке, не касается никого из них троих. И в то же время все понимают, почему это происходит прямо сейчас, именно в эту ночь, в эту проклятую ночь.       — Оно того стоит? — спрашивает вдруг Женя неожиданно для себя самой. — Макс, ты ответь, оно того стоит?       — Да, капитан. Оно того стоит.       Он прав, и если бы на вопрос отвечала она, то ответила бы то же самое, но, черт побери, если это так, если это правда так, тогда почему так больно? Почему все внутренности словно бы скрутило узлом, почему в горле словно наждаком ходит туда-сюда невысказанное, почему так сильно хочется и отчаянно не получается заплакать?       — Ты скажешь ей? — Макс смотрит ей в глаза.       — Не знаю. Нет. Не скажу.       Леся рывком разворачивается в ее руках, становится на колени, опускает ладони на плечи. Смотрит сверху вниз.       — С ума сошла? — произносит быстро и слегка нечетко, чуть коверкая гласные. — Ты должна ей сказать.       — Зачем? — усмехается Женя в ответ. — Я и так знаю, что она выберет. Я знаю, что я выберу. Я знаю, что выберет каждый из нас.       — Ты так уверена? А что, если ты ошибаешься?       Это «ошибаешься» звучит как «ошэбаэшся», и по этим звукам, по искаженным, исковерканным звукам становится ясно, что больно сейчас не только ей, Жене. Лесе больно не меньше.       — Я не ошибаюсь, Лесенок. Здесь нечего выбирать. ***       Она приезжает к Марине под утро, долго сидит в машине, разглаживая оплетку руля, — собирается с духом. Окно на пятом этаже горит теплым ласковым светом, и это означает, что Марина там — сидит на кухне, греет руки о чашку с кофе, стряхивает пепел с тонкой сигареты в изящную пепельницу. Ждет.       Чувств так много, что они не умещаются в груди, бурлят там неистовым потоком, рвутся наружу, раздирая грудную клетку. Там и нежность, и боль, и благодарность, и ревность, и восхищение, и трепет, и звенящая уязвимость, напоминающая о том, как страшно быть с кем-то другим, как страшно и тревожно зависеть от кого-то другого так сильно.       «Если она уйдет, смогу ли я без нее жить? — думает Женя, до крови прикусив нижнюю губу. И тут же отвечает: — Смогу, вот только в этой жизни не будет ровным счетом никакого смысла»       Так иронично и странно: пять лет жить в коконе, отталкивать от себя людей, ни с кем не сближаться, ни для кого не открывать даже кусочка уставшей души, а потом вдруг встретить ее, открыться — с трудом, с тяжестью, с кровью и болью, — и все это лишь для того, чтобы в итоге потерять?       Вздохнув, она выбирается из машины, включает сигнализацию и шаг за шагом медленно входит в подъезд. Поднимается по ступенькам на пятый этаж, костяшками пальцев стучит в дверь.       Марина открывает быстро — как будто и правда ждала, как будто постоянно прислушивалась к тишине за дверью, готовая в любой момент вскочить, потуже затянуть пояс халата, и броситься отпирать замок, чтобы впустить Женю внутрь и на пороге, сразу, обнять ее за шею, прижавшись всем телом, укутав своим теплом и радостью «ты все-таки пришла».       — Прости, что не сказала тебе сразу, — сбивчиво шепчет она. — Я боялась, что ты рассердишься и расстроишься, а тебе сейчас совсем не до этого, и… Прости меня, пожалуйста, прости.       — Все нормально, — Женя ногой закрывает дверь и пятка о пятку стаскивает с ног кроссовки. Она не хочет выпускать Марину из своих рук, не хочет убирать ладони с покрытой тканью тонкого халата спины. — Что они сказали?       Марина вздрагивает всем телом, прижимается сильнее, до боли стискивая Женину шею.       — Сказали, что видели меня по телевизору, что реклама очень провокационная, но они понимают, что это дух нового времени. Боже, ты не представляешь, как они это говорили! Как будто действительно засомневались, как будто хотя бы на секунду допустили, что я не такая уж никчемная, как им казалось.       Слышать это так больно, что Женя непроизвольно снова прикусывает губу. Чувствует во рту металлический привкус и усилием заставляет себя разжать зубы.       — Почему ты поехала к ним с Олегом?       Марина быстро выдыхает ей в шею.       — Потому что они попросили, чтобы мы приехали вдвоем. Папе нужна была помощь, он перестилает крышу на веранде, и хотел, чтобы Олег помог ему это сделать. Это ничего не значит, Жень, клянусь тебе! Просто дружеский жест, не больше.       Женя молчит, и Марина слегка отстраняется, чтобы заглянуть ей в глаза. Смотрит одновременно вопросительно и умоляюще, как будто уговаривает понять, и самое ужасное, что Женя понимает, отлично понимает, — вот только легче от этого не становится.       — Я не могу рассказать им сейчас, — шепчет Марина отчаянно. — Только не сейчас, Жень, они не примут это, они снова назовут меня проституткой, отрекутся от меня окончательно. Я просто не могу.       — Тебе и не нужно, — выдавливает улыбку Женя. — Я никогда не настаивала и не собираюсь этого делать.       — Но…       — Все в порядке, правда. Я рада, что их отношение к тебе меняется, ты очень много работала для этого, и я действительно рада.       Кажется, если она еще раз произнесет слово «рада», то оно окончательно навязнет на губах, сомкнет зубы жевательной резинкой, воткнется в горло раскаленным прутом. Поэтому она умолкает, протискивается мимо Марины на кухню, идет, слегка пошатываясь, пока не рушится на стул у окна.       — Я думала, мы сразу ляжем спать, — растерянно говорит Марина, стоящая в дверном проеме.       — Ты ложись, а я немного посижу, ладно?       Но Марина не уходит, напротив — подтаскивает стул и садится рядом, так, чтобы можно было держать Женину руку, перебирать пальцы, щекотать кончиками ногтей запястье.       — Что с тобой, дорогая моя? — спрашивает она тихо.       — Знаешь… — Женя прикусывает губу. — Не называй меня так больше, ладно?       — Почему?       — Это с самого начала принадлежало Олегу, это было его, и я не хочу забирать это себе.       Она не смотрит на Марину, но знает, что та хмурится, задумчиво качает головой, — пытается соединить воедино все произнесенные слова, все показанные и не показанные жесты.       — Что-то произошло, — встревоженно говорит она, соединив. Поворачивается вместе со стулом, чтобы сидеть к Жене лицом, берет обе ее руки в свои. — В чем дело?       — Ни в чем. Просто устала, наверное. Сегодня звонили из Москвы, попросили приехать на встречу с итальянскими боссами.       — Но это ведь хорошо, верно? Если бы им не понравился результат нашей работы, они бы просто об этом сказали, и не стали бы требовать вашего присутствия, так?       Женя улыбается — почти искренне.       — Нашего присутствия, — поправляет она.       Марина вздрагивает.       — Нашего?       — Да. Они хотят, чтобы ты приехала тоже.       Она ждет шквала вопросов: зачем, почему, что это означает, но Марина ничего не спрашивает, а снова уходит глубоко в собственные мысли, рассеянно поглаживая Женины пальцы. От ее прикосновений одновременно нежно и горько, сладостно и больно, но если забрать руки, если прервать это, то она точно утвердится в мысли, что что-то не так, и тогда придется рассказывать все как есть, рассказывать прямо сейчас, а на это нет ни сил, ни желания.       «Ты снова это сделаешь? Снова пожертвуешь собой ради великой цели?»       Вот только нет никакой великой цели. И жертвы нет. Есть обычное эгоистичное желание продлить все еще немного, еще совсем-совсем чуть-чуть.       — Я бы хотела уехать с тобой в Италию, — произносит Женя, и на этот раз ее улыбка по-настоящему искренняя, без дураков. — В Рим, в Венецию, во Флоренцию. Смешно, знаешь? Произношу названия городов вслух, а кажется, будто называю Марс, Венеру, Юпитер.       Марина смеется, наклоняется вперед, коротко и нежно целует в губы.       — Перестань, моя до… — обрывает себя на полуслове, становится вдруг серьезной. — Как же мне теперь тебя называть, если «моя дорогая» тебе больше не нравится?       — Может быть, по имени?       — Отличная идея! — откровенно иронизирует Марина. — Еще предложи звать тебя капитаном или кэпом, как Макс. Нет уж, я хочу что-то, что будет только наше с тобой, и больше ничье.       — Мы придумаем, — обещает Женя в ответ. — У нас впереди много времени на то, чтобы придумать.       Выкурив по последней на сегодня сигарете, они все-таки уходят в спальню. Марина раздевается догола, Женя привычно оставляет на теле нижнее белье — она так и не привыкла часто быть полностью обнаженной, и если есть возможность этого избежать, старается так и делать.       Взгляд Марины, направленный на нее, наполнен одновременно сонливостью и желанием, но Женя просто забирается в постель, накрывает обеих одеялом, и привычно сворачивается клубком в ожидании, что Марина обнимет сзади, пощекочет кончиком носа основание шеи, а затем засопит, засыпая. ***       Они спят часа три, не больше, но когда Женя открывает глаза, первое, что она видит, — это наполненный любовью взгляд Марины, лежащей на боку, подперев голову ладонью, и рассматривающей ее лицо.       — Доброе утро, — мягко улыбается она.       — Доброе утро, любовь моя.       Марина отбрасывает в сторону одеяло, садится на кровати и, нагнувшись, целует Женин живот над линией белья. Поднимается выше, еще выше, и Женя раздвигает ноги, помогая ей улечься сверху.       Она чувствует приятную тяжесть тела поверх своего, чувствует трение между бедер, влажные поцелуи от горла вверх, к подбородку, а затем — прикосновение губ к губам, затапливающее, глубокое, теплое.       — Я хочу тебя, — шепчет Женя, на мгновение останавливая поцелуй, и Марина издает полувздох-полувсхлип, обжигая губы раскаленным дыханием, а сама Женя мимолетно удивляется тому, как глубоко и хрипло звучит ее собственный голос.       После этого все происходит стремительно, но в то же время плавно. Белье исчезает с бедер, кожа трется о кожу, и хотя Марина раз за разом спрашивает о погоде, Женя знает: сегодня, сейчас «погода» не имеет никакого значения.       Сегодня она не хочет нежности, не хочет мягкости, она хочет чего-то другого — без ограничений, без страха причинить боль, без стены, которая так или иначе вставала между ними все эти месяцы.       — Не заниматься любовью, — громко и хрипло говорит она, на секунду сжав руку Марины в своей. — Я хочу, чтобы ты трахнула меня.       Коротка вспышка в черных глазах, и движения действительно становятся более резкими, бесконтрольными. Кожа горит под бесстыдными ласками, мышцы сжимаются, подергиваются, тянут. Женя стонет от остроты ощущений, обхватывает обеими ногами лежащую сверху Марину, и они погружаются в тяжелый ритм, наполненный вздохами, вскриками и внезапным чувством наполненности, от которого Женя автоматически отстраняется, но тут же притягивает Марину за шею ближе к себе, шепчет в приоткрытый рот:       — Все хорошо. Не уходи. Все хорошо.       Она пытается понять, похоже ли это на то, что было с Виталиком, Ильей, — но ритмичные движения, балансирующие на грани удовольствия и боли, хлюпающими звуками, силой ударов выбивают все мысли из головы, каждое из них отдается в позвоночнике, и они быстрые — да, очень быстрые! — и становятся все быстрее и быстрее.       Пятки впиваются в Маринины ягодицы, бедра подаются вверх, голова отброшена назад, и между губ непроизвольно вырываются то ли стоны, то ли всхлипы.       Никакого контроля, никаких ограничений, никаких стен, — в одно мгновение Женя вдруг понимает, всем телом, всею собой понимает, что такое «отдаваться». Не отдавать, а отдаваться — вот так, нараспашку, бесстыдно, яростно, дико.       Она кричит, и Марина губами собирает крик с ее губ, вбирает в себя, пока все ее тело дрожит и трясется, пока между ног не становится больно, пока сознание не уплывает куда-то далеко в темноту.       — Я люблю тебя, — слышит она из этой темноты тихое, хриплое, наполненное.       Пытается отрыть рот, чтобы ответить, но не может. По щекам ее текут слезы. ***       Встреча проходит за ужином в невероятно модном и дорогом ресторане на Тверском бульваре. Изысканный интерьер, незаметные официанты в белых рубашках и черных брюках, фонтан в центре зала, и — трое представителей AB Yachts, поздравляющих с успешным проведением рекламной кампании.       Время на наручных часах отстукивает последние секунды, и Женя, натянув на лицо протокольную улыбку, цепляется за эти секунды, всем телом чувствует каждое движение стрелки, и знает, что еще трое за этим проклятым столом ощущают то же самое.       Сергей не улыбается, он вертит между пальцами зажигалку, смотрит вниз, на скатерть, поминутно поправляет галстук на шее, — его как будто здесь нет, только оболочка, ничего больше. Макс, напротив, оживлен и жизнерадостен: с благодарностью принимает комплименты, сыплет ответными, но глаза его холодны как лед, в них нет ни капли жизни.       А вот Леся… Что ж, она невозмутима и спокойна, мила и очаровательна в своем бирюзовом вечернем платье, с волосами, заплетенными в косу и собранными на затылке, с то и дело расплывающимися в улыбке губами, нетронутыми помадой. Ее левая рука под столом, под прикрытием скатерти, стискивает Женину вспотевшую ладонь, царапает кожу на пальцах, словно напоминая: «Мы с тобой, мы все здесь с тобой, и что бы ни случилось, мы пройдем через это вместе»       — Все хорошо? — сидящая по левую сторону от Жени Марина склоняется к ней и шепчет на ухо. От ее дыхания мороз проходит по коже, а каждый из позвонков словно бы скручивается в тугой узел.       — Да, — еще одна протокольная улыбка, легкое покачивание головой. — Все в порядке.       Вступительные беседы заканчиваются вместе с аперитивом, и когда официанты приносят основные блюда, один из итальянцев, кивнув переводчице, переходит к делу:       — Как вы знаете, мы с девяносто второго года работаем на международном рынке, — медленно и степенно заявляет он. — Мы полностью удовлетворены проделанной вами работой и предлагаем вашей компании стать нашим постоянным партнером.       Вот и все. Время останавливается, застывает ужасом на лицах Сергея и Макса, чистой незамутненной радостью на губах Марины, и ледяным узлом в Жениной груди.       Вот и все. Вот, черт побери, и все.       — Что конкретно вы имеете в виду? — невозмутимо спрашивает Леся, поигрывая кончиками пальцев по краю огромной плоской тарелки с затейливо оформленной запеченной рыбой.       — Эксклюзивный контракт на пять лет, выход на европейский рынок, создание абсолютно всех рекламных материалов и авторский надзор над использованием.       Женя с Максом одновременно тянутся к одной и той же пачке сигарет, и одновременно же отдергивают руки. Обмениваются взглядами, Макс кивает еле заметно.       — У нас нет опыта работы на европейском рынке, — произносит Женя, глядя в холодные глаза того, кого про себя уже окрестила Главным.       Сидящий рядом Сергей под столом наступает ей на ногу, но она не обращает внимания и продолжает:       — Мы польщены и взволнованы вашим предложением, но боюсь, у нас недостаточно компетенций для того, чтобы выполнять эту работу на должном уровне.       Главный коротко усмехается.       — Давайте начистоту, — предлагает он, сделав глоток коньяка из пузатого бокала. — Вы молоды, голодны, креативны и готовы работать на износ. Считайте, что наш первый контракт с вашей фирмой был проверкой, которую вы успешно прошли. Если бы нам нужна была компания, имеющая опыт работы в Европе, мы бы наняли WPP или Publicis.       — Нет, не наняли бы, — теперь настает Женина очередь усмехаться. Сергей снова отдавливает ей ногу, но она снова игнорирует его. Какого дьявола? Ей нечего терять, теперь ей действительно нечего терять.       — Почему же? — изображает удивление Главный.       — Потому что и британцы, и французы сейчас очень заняты, пытаясь растащить по кускам Cordiant Communications Group, и кроме того, одна из дочерних компаний Publicis по уши увязла в попытках объяснить всему миру, что Саудовская Аравия не несет ответственности за теракты 11 сентября.       Видеть изумление на их лицах — непередаваемое наслаждение. Женя даже не пытается прервать повисшую неловкую паузу, вместо этого она придвигает к себе тарелку и принимается есть, по кусочку отрезая и отправляя в рот изумительно нежное мясо.       Макс наклоняется к Сергею и что-то шепчет ему на ухо, Марина курит тонкую сигарету, с восхищением поглядывая на Женю, а Леся не отрываясь смотрит на слегка растерявшего спесь Главного.       Он коротко переговаривается с коллегой, затем берет в руки сотовый (это, конечно, Vertu, а не какая-нибудь пошлая Nokia), нажимает на несколько кнопок и подносит телефон к уху. Разговор длится недолго, секунд двадцать или тридцать, и Главный говорит на итальянском, из чего сам собой напрашивается вывод, что звонит он еще более главному — очевидно, непосредственному начальству.       Каждый проглоченный кусок напоминает неаккуратный комок бумаги, царапающий горло. Каждая оброненная улыбка — гимн собранному из последних обрывков мужеству. Каждая отстукивающая время секунда — очередной шаг к эшафоту.       Прямо сейчас и прямо здесь решается не только судьба их компании. С судьбой как раз все понятно: они либо одним махом взлетят до небес, либо останутся на все том же уровне навсегда.       Хочет ли она этого стремительного взлета? Да, конечно, хочет, — ставки высоки как никогда, и эксклюзивный контракт с AB Yachts не только подарит им финансовую независимость на долгие годы, но и позволит разом решить вопрос с судебным иском, под который они так глупо подставились прошедшей зимой.       Этот контракт означает, что она сможет выкупить квартиру и закрыть долг банку, Сергею он обеспечит возможность отправить Ромку в хороший институт подальше от России и Алены, а Макс сможет наконец перевезти в Питер родителей.       Вот только цена этого контракта будет слишком высока.       Все эти мысли проносятся в ее голове в те короткие полминуты, которые занимает разговор Главного, а когда они истекают, Женя чувствует касание ладони на собственном бедре и понимает, что нервничает не только она одна.       «Все будет хорошо, моя дорогая, — одними губами, беззвучно говорит ей Марина. — Дыши и помни о погоде. Все будет хорошо»       — Прошу прощения, — в голосе Главного не слышно ни капли сожаления, это всего лишь дежурная фраза, не больше. — Если не возражаете, продолжим.       Он смотрит только на Женю и говорит только с ней, как будто других и вовсе нет за столом, как будто их мнение не имеет для него никакого значения. Это неприятно, грубо и глупо, но выбора нет, и Женя, внутренне поморщившись, принимает навязываемые правила игры.       — Итак, мы готовы предложить вам контракт сроком на пять лет, помощь в открытии представительств в Италии и Франции и полную свободу действий в выборе персонала.       Отметив про себя, что «эксклюзивный контракт» превратился в просто «контракт», Женя закуривает и смотрит на Главного. Теперь, когда слово «эксклюзив» исчезло, предложение выглядит даже слишком хорошо. И остается лишь один нюанс, нюанс, о котором они догадались еще десять дней назад, когда встреча была только назначена, когда секретарша источала мед через телефонную трубку, когда итальянцы настояли на том, чтобы они взяли с собой Марину.       — Что вы хотите взамен? — спрашивает Женя прямо. Она больше не может ждать, не может выдерживать это безумное напряжение, эти ускользающие из-под пальцев секунды. Пусть все закончится — пусть все просто закончится. Прямо сейчас.       И словно отзываясь на ее отчаянную мольбу и игнорируя ее, вместо того чтобы ответить, Главный берется за бокал с коньяком и покачивает его туда-сюда, глядя, как переливается в свете ламп янтарная жидкость.       Тик-так. Тик-так. Тик-так.       — Мы хотим, чтобы вы, госпожа Ковалева, а также госпожа Лазарева и господин Пономарев стали лицом нашего бренда в России и странах Европы.       Удар. Грохот. Лезвие гильотины со свистом падает вниз, отсекая прошлое от будущего. И остается только одно — настоящее. ***       — Ты знала? — спрашивает Марина, стоит им войти в номер гостиницы и захлопнуть за собой дверь. Она за плечи прижимает Женю к стене, смотрит в глаза — сердито и очень зло.       — Догадывалась.       — И почему не сказала мне?       — Потому что в этом не было никакого смысла.       Она устала, мышцы лица болят от напряжения, под мышками — она точно знает — по ткани платья расползаются пятна пота, и хочется только одного: смыть с себя всю тяжесть этого вечера, смыть вместе с макияжем, вместе с кровью с внутренней стороны исцарапанного бедра, вместе с привкусом рвоты, все еще стоящем во рту и горле.       — Если мы пойдем на это, родители никогда меня не простят, — шепчет Марина в отчаянии. — Они не поверят, что это просто реклама, они решат, что все по-настоящему, что я скатилась до сожительства с мужчиной и женщиной одновременно, и выставляю все это напоказ, они скажут, что я окончательно потеряла всякий стыд, они отрекутся от меня, они…       — Я знаю.       Женя локтями отталкивается от стены, хватает Марину за руки, стискивает крепко, тяжело сглатывает выступившую во рту слюну.       — Нам не обязательно соглашаться.       — Что? — у Марины перехватывает дыхание, пальцы дрожат, на глазах выступают слезы. — Что ты сказала?       — Мы не обязаны соглашаться на их условия, — повторяет Женя. — Уже завтра Сергей может позвонить им и отказаться от контракта.       Марина делает шаг назад, и этим движением убирает руки, выдергивает ладони из Жениной хватки.       — Ты с ума сошла, — с горечью произносит она. — Вы не можете отказаться, это шанс, который бывает один раз в жизни. Если вы это сделаете, то ни одна крупная компания больше не будет иметь с вами дела, на рекламном рынке вас будут считать идиотами, и это уже никогда не получится исправить.       — Знаю.       — И ты готова пожертвовать своим будущим? Будущим своей компании, своих друзей? Ради… меня?       — Да.       Марина делает еще шаг назад, потом второй, и медленно садится на край большой двуспальной кровати. Упирается локтями в колени, смотрит вниз, на покрытый потертым паласом пол. Вся ее поза выражает такое отчаяние и смятение, что от этого становится еще больнее, еще горче.       — Мариш, послушай, — произносит Женя, не делая ни единой попытки приблизиться. — Мы все понимали, о чем пойдет речь, мы понимали, что итальянцы предложат на этой встрече. Если мы согласимся, если пойдем на это, то нашим с тобой отношениям так или иначе придет конец. Может быть, мы сможем протянуть еще немного, месяц или даже год, но потом все равно все рухнет.       Марина поднимает голову. На ее лице — нечитаемая смесь эмоций.       — А обо мне ты подумала? — спрашивает она тихо. — Этот контракт — шанс и для меня тоже, шанс выйти в первый эшелон, добиться чего-то в своей дурацкой жизни.       — Да, я думала об этом. Но первым, о чем ты заговорила после встречи, была реакция родителей, а не шанс на карьеру.       Она немного кривит душой, но делает это специально и осознанно. Дураку ясно, что Марина предпочла бы получить и то, и другое, более того — все это тесно связано между собой, ведь грандиозный контракт с итальянцами поможет доказать родителям, что она действительно чего-то стоит, но по иронии, он же способен окончательно уничтожить любую близость с ними.       — Господи, это какой-то кошмар, — произносит Марина вслух то, что последние две недели непрерывно вертится в Жениной голове. — Безумие, сумасшествие. Мы не можем отказаться от такого шанса, понимаешь?       Да, она понимает. Понимает, пожалуй, даже лучше, чем сама Марина.       Шанс доказать родителям, что ты чего-то стоишь.       Шанс заработать столь необходимые деньги.       Шанс обеспечить достойное будущее ребенку и родителям.       Шанс на то, чтобы все потраченные за пять лет усилия, все бессонные ночи, все истрепанные нервы, были не напрасны.       — Есть еще один вариант, — говорит Женя, присаживаясь на кровать рядом с Мариной, но при этом стараясь не коснуться ее ни плечом, ни бедром.       — Какой?       Господи, как сложно произнести это вслух, как невыносимо тяжело выталкивать из себя слова, которые не хотят, не желают выходить наружу!       — Если ты снова начнешь встречаться с Олегом, тогда твои родители поверят, что вся эта свистопляска со мной и Максом — это только реклама, ничего больше. Они будут гордиться тобой, ты заработаешь очень много денег, и…       — И наши с тобой отношения закончатся.       Марина опускается спиной на кровать, словно не в силах больше находиться в вертикальном положении. Женя не смотрит на нее, она просто не может.       «Кэп, твою мать, ты спятила? Ты хочешь пожертвовать собственным счастьем, чтобы мы могли осуществить свои мечты? Это слишком большая жертва даже для тебя!»       «Женька, не делай этого. Мы всегда старались поступать честно, мы старались делить проблемы и трудности на всех, и ты не можешь забрать все это себе, ты просто не можешь»       «Послушай человека, который пожертвовал своей жизнью ради сына. Послушай меня, не отворачивайся! Так нельзя. Ты возненавидишь нас за это рано или поздно, ты возненавидишь ее, возненавидишь себя. Не делай этого»       — Ты ведь уже обсудила это с ними, верно? — спрашивает вдруг Марина. И продолжает, не дожидаясь ответа. — И они, конечно, пытались тебя отговорить, но у них ничего не вышло. А потом ты решила, что оставишь право решать мне, так?       — Нет.       — Но ведь именно это сейчас и происходит. Сначала ты говоришь, что вы готовы отказаться от контракта, а потом предлагаешь вариант, при котором я сохраняю контракт, но теряю тебя. Что это, если не выбор?       Женя втягивает в себя воздух и, собрав в кулак все остатки мужества, поворачивается боком и сверху вниз смотрит на Марину. Сердце привычно щемит от красоты и нежности, но она прогоняет это ощущение, прогоняет его неимоверным усилием воли, и отвечает:       — Нет никакого выбора, Мариш. Есть твоя мечта, которая вот-вот сбудется, есть твой бывший парень, к которому ты до сих пор что-то испытываешь, и есть я, без которой ты прекрасно прожила тридцать лет своей жизни. Тут нечего выбирать.       Марину словно подбрасывает на кровати вверх, так быстро и резко она садится. Подворачивает ноги под себя, и оказывается сидящей на коленях, лицом к лицу с Женей, ладони — на ее щеках, большие пальцы привычным движением касаются кожи за ушами.       — Ты действительно думаешь, что здесь нет выбора? — спрашивает она. — Ты правда считаешь, что здесь нечего выбирать?       — Да.       Марина качает головой, будто не веря услышанному. Ее руки плетьми падают вниз, на бедра. Ее голос — чужой и холодный.       — Дорогая моя, ты сумасшедшая, если считаешь, что ты не стоишь того, чтобы хотя бы об этом подумать. Но я понимаю, в чем тут дело, конечно, я понимаю. Ты просто не веришь в то, что я люблю тебя, не веришь в то, что это — не каприз, не эксперимент, не какая-то дурацкая шутка. Сколько бы мы ни пережили вместе, сколько бы ни прошли, ты все равно до сих пор в это не веришь.       Ей нечего ответить, нечего возразить. Марина права: она не верит, да и кто бы поверил на ее месте?       — Ты считаешь, что если на одну чашу весов положить исполнение мечты, а на другую наши отношения, то перевесит первая, — с каждым произнесенным словом в голосе Марины все больше льда. — И это говорит не о том, сколько эти отношения значат для меня, это говорит о том, сколько они значат для тебя. Очень мало. Практически ничего.       — Это не так! — восклицает Женя.       — Нет, именно так. Ты говоришь, что здесь нечего выбирать, и это означает, что ты свой выбор уже сделала. Не в мою пользу. Не в нашу.       Господи, это невыносимо. Слушать все это, слышать этот ледяной голос, эти нотки отвращения, звучащие в нем. Чувствовать презрение, стекающее вниз, к кончикам пальцев, и ощущать, что остался один шаг, один маленький шаг, и все закончится.       — Я спросила, готова ли ты пожертвовать шансом ради меня, и ты ответила, что да, — произносит Марина медленно. — Но ты не спрашиваешь, готова ли я сделать ради тебя то же самое.       — Да потому что я не хочу, чтобы ты это делала!       Крик вырывается сам собой, Женя не может его удержать, а следом за ним вырывается и все остальное, старательно удерживаемое, спрятанное, утрамбованное в глубине уставшего сердца.       — Я делала это сотню раз, — выкрикивает она в ошеломленное Маринино лицо, ощущая, как текут по щекам разъедающие кожу слезы. — Жертвовала шансами, жертвовала собой, своим телом, своим сердцем, да чем угодно! Думаешь, это сделало меня счастливее? Нет! Думаешь, это сделало счастливее тех, ради кого я это делала? Тоже нет! И я не хочу, чтобы ты делала это для меня, не хочу, понимаешь?       Женя ладонью вытирает лицо, встает с кровати, отходит в сторону. Невозможно сейчас находиться так близко к Марине, невозможно чувствовать ее запах, ощущать тепло ее кожи. Невозможно. Просто невозможно.       — Все равно кому-то будет плохо, — она больше не кричит, теперь ее голос скорее похож на хрип, идущий из глубины груди. — Если откажемся от контракта, плохо будет тебе, плохо будет ребятам, плохо будет всем сотрудникам компании. Если согласимся — мы потеряем наши отношения, но сохраним остальное. Это не жертва, это вообще никакая не жертва, ясно? Это просто реальность, от которой мы с тобой долго прятались, но которая все равно догнала нас, вот и все.       — А ты не допускаешь, что если я откажусь, то сделаю это не только для тебя, но и для себя тоже? — тихо спрашивает Марина.       — Допускаю. Но еще я знаю, что добиться успеха — это мечта всей твоей жизни. Ты столько лет пытаешься доказать родителям, что выбрала правильный путь, и сейчас ты в одном шаге от того, чтобы это действительно произошло. Это важно для тебя, это так важно, чтобы они гордились тобой, чтобы они признали тебя, признали твой успех. Я не могу лишить тебя этого. Я просто не могу.       Несколько тянущихся секунд Женя молчит, собираясь с духом, а после — поворачивается и смотрит на застывшую на кровати Марину.       — К чему все это приведет? — спрашивает с горечью. — Ты и я, мы никогда не поженимся, у нас не будет детей, мы не состаримся вместе и не умрем в один день. Мы с самого начала знали, что у этой любви нет будущего: только не в этой стране, не в этом мире. Однажды это все равно закончится, и вот тогда ты пожалеешь, что не воспользовалась шансом всей своей жизни ради глупой попытки сохранить то, что с самого начала было мимолетным кусочком счастья, в чем с самого начала не было даже намека на «навсегда»       Спазм подступает к горлу, по щекам снова текут слезы, и Женя непроизвольно царапает ногтями собственную ладонь, чтобы хоть как-то приглушить боль. В этой комнате московской гостиницы, в повисшей тяжестью тишине, она думает о том, вся ее чертова жизнь — это попытка притвориться, что «навсегда» существует, что оно где-то есть, и надо лишь приложить усилие, чтобы однажды его встретить и забрать наконец себе.       — Я люблю тебя, — шепчет Марина с отчаянием.       — Я тоже тебя люблю, — сдавленно отвечает Женя. — И именно поэтому нет здесь никакого выбора, и жертвы никакой тоже нет.       Пошатываясь на уставших ногах, на ходу вытирая щеки, она уходит в ванную, и там через голову стягивает с себя платье. С ожесточением швыряет его на пол, сбрасывает трусы, бюстгальтер, и включает воду в душевой кабине.       Теплый пар окутывает обнаженное тело, горячие струи льются на макушку, превращая прическу в беспорядочно перемешанные кудри. Женя стоит, держится обеими руками за стены душевой, и кусает губу, чтобы не начать плакать снова. Ей кажется, что если она позволит слезам еще хотя бы раз пролиться, то сердце не выдержит и разорвется к чертовой матери от переполняющей его боли.       «Кэп, ты понимаешь, что тебе придется чуть ли не каждый день видеться с ней на съемках и пиар-мероприятиях?»       Да, она понимала. Еще как понимала, черт бы побрал все на свете. Видеть ее, говорить с ней, касаться, — и знать, что они больше не принадлежат друг другу, что отныне и впредь Марина будет чужой женщиной, чужой невестой, а после чужой женой.       Смотреть на нее и любить: неистово, глубоко, до крови впиваясь ногтями в ладонь, до тошноты удерживая все несказанное, все замолчанное.       «Вы не сможете больше быть друзьями, Женька. Это невозможно при том накале чувств, что есть между вами»       Конечно, они не смогут. Черт, да кто бы смог в такой ситуации? Единственным выходом будет держаться друг от друга подальше, но даже этого они не смогут себе позволить, и жизнь — их жизнь, каждой из них двоих — рано или поздно превратится в бесконечную муку желания и невозможности.       Они больше не будут засыпать и просыпаться вместе, под одним одеялом. Не будет ленивых завтраков по воскресеньям с запахом подгоревших вафель и свежего кофе. Не будет прогулок рука об руку по холодному Питеру, не будет уютного пледа на диване, заливистого смеха, одной сигареты на двоих перед сном, жаркого и трепетного касания губ, сплетения обнаженных тел.       Ничего больше не будет.       — Выходи, хватит прятаться.       Женя глубоко вдыхает, послушно выключает воду и поворачивается лицом к Марине. Та стоит перед душевой кабиной — серьезная и нахмуренная, на щеках поверх макияжа видны еле различимые дорожки, оставленные слезами.       — Держи.       Полотенце ударяет в живот, и Женя хватает его обеими руками, наматывает на себя, кое-как закрепляет на груди. Марина жестом велит ей идти в комнату, и она подчиняется — идет, шлепая мокрыми голыми ногами сначала по кафелю, а потом по ковровому покрытию.       Обе избегают даже смотреть на кровать, и потому Марина садится в единственное кресло у окна, а Женя на стул напротив — как нашкодившая школьница, которую вызвали к директору. С мокрых волос на плечи и спину капает вода, но ей плевать: она смотрит, как Марина прикуривает сразу две сигареты, одну оставляет себе, другую отдает ей.       — Знаешь, что больше всего меня в тебе поражает? — спрашивает Марина, сделав первую затяжку. — То, что ты никогда не допускаешь мысли о том чтобы поступить бесчестно. Да какое там бесчестно, хотя бы немного отойти в сторону от своих правил и моральных норм. Это одновременно восхищает и отталкивает меня, потому что ты вообще не знаешь, что такое компромисс, не различаешь оттенков, только черное или белое, других цветов для тебя нет.       Женя молча слушает, курит и смотрит в сторону — туда, где за окном медленно засыпает Москва. Туда, где, наверное, по-прежнему где-то живет Илья, где, наверное, по-прежнему стоит газетный стенд у станции метро «Медведково», а рядом с ним — киоск дяди Тариэла.       Столько лет прошло, а она до сих пор помнит все случившееся так, будто это было совсем недавно.       — Какой компромисс ты предлагаешь? — спрашивает, докурив и смяв окурок в стоящей на подоконнике пепельнице.       Марина качает головой.       — Я не стану ничего предлагать. Хочу послушать, что можешь предложить ты. И прежде чем ты начнешь, учти: меня не устроит ни один из ранее озвученных тобой вариантов.       Беда в том, что ей нечего предлагать. По сути, все сводится к простому: либо они соглашаются на контракт и расстаются, либо отказываются от него и еще какое-то время остаются вместе. Но все это уже произнесено вслух несколько раз, и, похоже, как раз это-то Марину и не устраивает.       Но что тогда?       — Погоди, — до Жени вдруг доходит. — Ты хочешь… Хочешь, чтобы я предложила встречаться тайно? Чтобы я предложила тебе быть одновременно со мной и Олегом? Чтобы реализовать эту дурацкую «амур де труа» на практике?       В Марининых глазах — чистое беспокойство с капельками злости. Она медленно качает головой.       — Но что тогда? Я не понимаю, правда.       Она тянется за сигаретами, но Марина отбирает пачку, прячет ее за спину. Это смешно: Женя может отобрать ее в любой момент, но для этого придется встать, подойти очень близко, возможно, даже коснуться. И потому она остается сидеть.       Руки Марины смыкаются за спиной, грудь выпячивается вперед, придавая ей воинственный вид.       — Я не буду ничего предлагать, — повторяет она. — Просто попробуй хотя бы раз в жизни увидеть не черное или белое, а хоть какой-то оттенок.       Женя стонет, запрокинув голову к потолку, и тем самым отбрасывая за спину влажные волосы. Она чувствует капли, упавшие на кожу спины, чувствует запах новой порции дыма — не иначе, Марина закуривает следующую сигарету.       Хорошо. Нет черного, нет белого, есть только что-то посередине.       Не отказываться от контракта и не прерывать отношения, ребята счастливы, Марина навсегда ссорится с родителями. Не отказываться и не прерывать отношения, но согласиться с тем, чтобы Марина встречалась с Олегом, — ребята счастливы, родители счастливы, а сама Женя медленно, но верно сходит с ума.       — Я не знаю, — произносит она, сдаваясь. — Я не вижу никаких компромиссов. Только если…       Она замирает от неожиданно пришедшей в голову мысли. Замирает, пугается, чувствует, как разливается в животе что-то отвратительно-горячее, тяжелое. Смотрит на Марину, но та невозмутимо продолжает курить, и лишь ее потемневшие глаза выдают волнение.       — Они выбирают лицо бренда на год, — хрипло говорит Женя вслух. — Двенадцать месяцев, и потом они выберут кого-то другого.       Марина кивает, по-прежнему пристально глядя на нее.       — И мы могли бы… — Женя запинается, откашливается, пробует снова. — Могли бы выдержать этот год, так?       — Я не знаю. Могли бы?       Что ж, возможно, они бы и правда могли. Двенадцать месяцев, 365 дней, восемь с половиной тысяч часов. Зная, что не вместе, зная, что чужие руки касаются ее тела, что чужие губы касаются ее губ.       — Но что будет, когда год закончится? — спрашивает Женя быстро. — Проблема с родителями все равно никуда не денется, и использовать Олега… Так нагло и откровенно использовать его, это…       — Я не собираюсь его использовать, — перебивает Марина. — Я скажу ему правду, и пусть сам решает, подходит ему это или нет.       «Мне нравилось быть послушной куклой, которой он мог управлять, даже не прикасаясь. Нравилось слушать его указания и подчиняться им»       «Он толкнул меня, бросил на пол. Кричал, что раз я считаю его член недостаточно хорошим для себя, то он сделает мне прощальный подарок и напомнит, что это такое — трахаться с мужиком»       «Кроме тебя, он единственный друг, который у меня остался»       Неизвестно, в чем заключается разница между тем, что предлагает Марина и тем, чтобы просто отпустить ее к Олегу, но Женя чувствует, что разница есть, и огромная.       — Что, если он снова ударит тебя? — спрашивает она прямо. — Что, если он опять будет причинять тебе боль, заставлять подчиниться ему. Что тогда?       — Ты ответь, моя дорогая. Что будет тогда?       «Тогда я приду и убью его. Оторву его проклятую голову, руки и ноги, и для верности разбросаю все это по разным районам Петербурга»       Женя решительно встает со стула, подходит к Марине и опускается на колени у ее ног. Смотрит снизу вверх, ловит взгляд потемневших глаз.       — Мы действительно собираемся это сделать, Мариш? Расстаться на целый год, пережить его, а затем снова быть вместе?       — Не знаю, моя дорогая. Все зависит от того, осталась ли в тебе хоть малейшая надежда на наше «навсегда». Я в него верю, и для меня оно никогда не переставало существовать, но если ты не веришь, ни капли не веришь, тогда…       — Подожди, — просит Женя, рефлекторно опуская ладони на Маринины колени, торчащие из-под присобравшегося на бедрах платья. Прикосновение обжигает, но она не отдергивает руки. — Что насчет родителей? Они не исчезнут из твоей жизни ни через год, ни через два, ни через десять.       Марина медленно кивает.       — Я знаю, что они не исчезнут, Жень. И я была бы очень рада пообещать тебе, что через год мне будет плевать, что они думают, но я не могу. Возможно, получив их признание, я успокоюсь и перестану пытаться что-то им доказать, а, может, нет. И ты должна понимать, что ни для одной из нас в этом компромиссе нет и не может быть никаких гарантий.       — Я понимаю.       — Уверена? — она прищуривается, смотрит сверху вниз на сидящую на пятках Женю. — За этот год ты можешь встретить другую женщину, которая не будет обременена родителями-моралистами, тяжелым прошлым и мечтами об успехе. За этот год я могу решить, что нормальные отношения не для меня, и мой удел — это быть с Олегом, подчиняться ему, делать все так, как он хочет. Бог знает, что еще может произойти с нами за этот проклятый год! Ты правда уверена, что готова на это пойти?       Нет, она не уверена. Совсем не уверена, но… Если выбирать между шансом и его отсутствием — только идиот выберет отсутствие, только идиот не станет пробовать, не станет пытаться.       Погрузившись в собственные мысли, Женя пропускает момент, когда Марина сползает с кресла к ней, на пол, и, наклонившись, прижимается щекой к щеке. От ее прикосновения сердце тут же заходится хаотичными ударами, ладони немеют, на плечи наваливается то ли тяжесть, то ли какая-то сладостная истома, самим своим существованием говорящая: «Она здесь. Я не могу ее отпустить»       Тепло кожи, запах вечернего парфюма, капли пота на ложбинке между плечом и шеей, — как можно от этого отказаться?       — Я не понимаю, что мы делаем, — жалобно шепчет Марина, тонкими пальцами убирая за уши Женины кудри. — Мы не можем всерьез говорить о том, чтобы расстаться на целый год. Как я лягу с Олегом в одну постель, зная, что ты рядом, в том же городе, и думаешь обо мне? Как?       — Я не знаю, — Женя слегка отклоняется назад, чтобы смотреть Марине в глаза и держаться обеими руками за ее бедра. — Когда я думаю об этом, со мной происходит что-то странное, я как будто перестаю быть собой и превращаюсь в кого-то другого, в кого-то, кто, вероятно, может это вынести. Но если ты будешь одновременно встречаться со мной и с ним, я…       — Ты не сможешь этого пережить, — перебивает Марина. — Только не ты. Точно так же, как я не смогу пережить, если родители окончательно отрекутся от меня.       Женя выдавливает кривую улыбку.       — Вот она, наша чаша весов, — произносит она глухо. — Моя боль и твоя боль. И ни одна не может быть важнее или значимее другой, но и вместе они существовать тоже не могут.       Она убирает руки, встает на ноги и подходит к комоду, стоящему напротив кровати. Там, рядом с ним, лежит на полу раскрытый чемодан, в который еще утром она складывала одежду, готовясь к поездке в Москву. Наверху стопки лежат аккуратно сложенные джинсы, под ними — простая белая футболка, чуть левее, в отдельном пакете, — носки и нижнее белье.       — Хочешь уйти прямо сейчас? — спрашивает Марина.       — Да. Думаю, так будет лучше. В любом случае, нам придется как-то пережить то, что случилось, прежде чем мы сможем дальше работать вместе.       Она одевается, стараясь не дышать, чтобы не допустить новых слез: для этого еще будет время. Натягивает белье, джинсы, футболку, старательно зашнуровывает кроссовки. Потом собирает влажные волосы в хвост на затылке, застегивает чемодан, и только после этого поворачивается лицом к по-прежнему сидящей на полу Марине.       — Сейчас я должна сказать что-то пафосное и высокопарное, да? — кое-как выдавливает улыбку.       — Конечно, — в глазах Марины блестят слезы. — Что-нибудь о вечности, об ожидании и о том, что оно того стоит.       Женя делает шаг, потом второй, потом еще один. Садится на корточки, прижимается лбом к Марининому лбу, с силой заставляет себя разомкнуть губы.       — Я ничего не знаю о вечности, — чуть слышно произносит она. — Не знаю, получится у нас или нет, не знаю, сможем ли мы, не знаю, чем все это закончится. Но одно я знаю совершенно точно: оно действительно стоит того. Ты стоишь того.       В последний раз сжимает пальцами плечи Марины, улыбается ей из последних сил, и уходит, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь.