Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      В июне в Петербурге зацветает сирень. Она распускается медленно, гроздьями, белая и фиолетовая, ее можно увидеть на кустах Марсова поля, в Приморском парке, а можно — в больших алюминиевых ведрах, с которыми старушки с самого утра сидят у центральных станций метро.       У одной из таких бабулек Женя и покупает свой первый за это лето букет: огромный, потрясающе пахнущий свежестью, все еще покрытый каплями росы.       — Кому дарить-то будешь, милая? — спрашивает ее старушка, заворачивая ножки цветов в старую газету. — На день рождения али просто так?       — Просто так, бабуль, — подмигивает Женя в ответ. — Конечно, просто так.       В последние пару месяцев в ее жизни все происходит просто так: она просто живет, просто ездит на работу, просто общается с друзьями и просто гуляет по городу. Иногда напевает себе под нос, иногда бормочет какие-то старые стихи, но всегда — всегда! — просто так, без повода, без особого смысла.       Ей нравится такая жизнь. Пусть не сразу, пусть тяжело, но она привыкает к ней, как привыкаешь к свитеру с узким горлом, которое сначала царапает шею, мешает дышать, но проходит время, и кажется, словно удобнее вещи в твоем гардеробе еще никогда не было.       — Эй, мелкая! — слышит она знакомый голос за спиной и оборачивается, улыбаясь. — Я здесь.       Они обнимаются, букет царапает спину сквозь вязку свитера, и когда Женя отступает, возникает резонный вопрос:       — Ты чего это вдруг с цветами? Есть повод?       — Конечно, — кивает она с усмешкой. — Сегодня сотый раз, как ты называешь меня мелкой, хотя я девяносто девять раз просила этого не делать.       И снова теплые объятия, дружеский смех, и радость уцепиться рукой за подставленный локоть и пойти вдвоем по просыпающемуся Московскому проспекту, тщетно пытаясь согреться в почти одинаковой расцветки свитерах и абсолютно одинаковых джинсах.       — Между прочим, ты тоже по-прежнему называешь меня Джорданом, а с твоей подачи то же самое делают и все твои друзья, — замечает Тема, когда они проходят над Фонтанкой по Обуховскому мосту.       — Сам виноват, — парирует Женя. — Кто в первый день в Питере настолько ошалел и засмущался, что принялся жать всем руки и лепетать «Вы помните меня? Я Джордан из Домбая»?       Она так похоже изображает, что Тема не выдерживает и хохочет.       — И кроме того, — Женя ждет, пока он отсмеется, и заканчивает: — Они теперь не только мои друзья, но и твои тоже.       Здесь ему нечего возразить: она права, теперь ее друзья — это его друзья, и хотя их сближение произошло очень быстро, до сих пор ни у кого не было повода об этом жалеть.       — Как вообще дела? — спрашивает Женя, грея ладонь в сгибе Теминого локтя. — Леся сказала, ты наконец уговорил ее съездить вдвоем на выходные за город?       — Ну, уговорил — это громко сказано. Ты же знаешь, как у нас все происходит: шаг вперед, два назад, но она согласилась в итоге, да. Если не передумает, в следующие выходные уедем в Карелию, побудем наконец вдвоем, без толпы.       — Эй! — она шутливо бодает его в бок локтем. — Если девушка чувствует себя спокойнее в толпе, то пусть будет толпа, понял?       — Да понял-понял, прекрати уже драться, — Тема вдруг обнимает ее за плечи и дальше они идут, похожие на молодую влюбленную пару. — Дело же не в толпе как таковой, а в том, что я не знаю, как еще могу придать ей уверенности. Мы ходили на свидания, очень много свиданий, я веду себя как джентльмен, я принял ее концепцию «до свадьбы ни-ни», я даже в церковь с ней хожу по выходным, но она все равно до конца мне не верит.       Женя фыркает, останавливается перед пешеходным переходом и снизу вверх смотрит на Тему.       — Чтобы поверить до конца, двух месяцев маловато, Джордан, — говорит она как можно мягче. — Сам подумай: если бы к тебе явилась девушка, которую ты видел пару раз в жизни, и заявила, что думала о тебе все это время, жить без тебя не может, готова замуж хоть прямо сейчас, — ты бы поверил?       — Эй! — с хохотом защищается Тема. — Я такого не говорил!       — Да ладно? — она снова начинает передразнивать. — «Олеся, я понимаю, что мы с тобой это… Двух слов друг другу того… Но ты мне вот снишься постоянно, и я как бы из головы не могу тебя выбросить. Давай, пожалуйста, дай мне шанс, а»?       — Я говорил не так!       Теперь они хохочут оба, не замечая, что светофор давно переключился на «зеленый», и редкие прохожие, желающие перейти дорогу, уже это сделали, а некоторые из них с удивлением оглядываются на громко смеющуюся девушку, пытающуюся ударить букетом сирени высоченного парня.       — Сама-то как? — спрашивает Тема, когда они доходят до набережной Мойки, от которой уже рукой подать до Большой Морской. — Что-нибудь новое?       — Нет, — Женя привычно улыбается виднеющемуся через крыши домов Исаакию. — Без перемен и комментариев.       — Я видел вас в ток-шоу по телеку. Тебя, ее и Макса. Вы казались вполне счастливыми. То есть я понимаю, что все это телевидение, и так далее, но…       Они останавливаются на углу между Исаакиевским сквером и Асторией, и Женя снова задирает голову, чтобы заглянуть Теме в глаза. Отсюда их пути расходятся: ей нужно направо — в офис, ему — налево, в небольшой ресторан за прокуратурой, где он уже больше месяца работает барменом.       — Иногда для того, чтобы получить желаемое, приходится потерпеть, — с улыбкой говорит Женя и, встав на цыпочки, целует Тему в выбритую щеку. — Имей это в виду, когда повезешь мою девочку в Карелию, ладно?       Он легко читает предупреждение в ее словах и кивает, понимая серьезность этого предупреждения.       — Со мной она будет в безопасности, мелкая. Можешь не волноваться.       Еще один дружеский тычок в живот, обмен подмигиваниями, и вот они уже расходятся в разные стороны: Женя направо, Тема налево.       Запах сирени смешивается с запахом воды, и непривычно синее небо оттеняет золото купола Исаакия, и ворот свитера совсем не царапает шею, а согревает ее своим теплом. И подходя в офису, Женя видит на стоянке знакомую «Тойоту», и улыбается ей, как старому другу, — просто так.       Просто так. ***       — Света, сделай мне кофе, пожалуйста. И попробуй еще раз связаться с Сергеем или Яной, их мобильные не отвечают, а у нас встреча через двадцать минут.       — Евгения Александровна, Яна только что пришла, а вот Сергея Владимировича до сих пор нет. Я звонила ему домой, но его жена сказала, что он уехал еще в семь утра.       Боже. Женя стонет, откинувшись на спинку кресла, и ногами заставляет его сделать полный оборот вокруг своей оси. Секретарша все это время стоит навытяжку перед ее столом, прижимая к груди папку с только что подписанными документами.       — Свет, — Женя перестает крутиться, ставит локти на столешницу и, прищурившись, смотрит прямо перед собой. — Я сколько раз говорила, что звонить Сереге домой нельзя, а?       Света бледнеет, краснеет, — и все это одновременно. На белоснежном лице проступают розовые пятна, и от одного вида этого Жене снова хочется застонать.       — Ой, Евгения Александровна… Я забыла…       Лежащий на столе мобильный взрывается модной мелодией, и нет никакого смысла смотреть на экран: и так ясно, кто звонит.       — На, — Женя хватает телефон и протягивает окончательно растерявшейся Свете. — Сама объясняй его жене, почему его нет на работе, нет дома, и где его черти носят.       Не слушая летящих вслед возражений, она выходит в коридор, на ходу здоровается, пожимает протянутые руки, и в двух шагах от стенда с модной, недавно приобретенной кофе-машиной, лицом к лицу сталкивается с Мариной.       — Привет, — растерянно говорит та, отступая на шаг. Пальцы, обхватившие ручку кружки, впились в нее так сильно, что костяшки побелели. — Я не знала, что ты уже здесь, а то бы зашла поздороваться.       — Доброе утро, — Женя улыбается, протискивается мимо, задумчиво смотрит на переливающийся многообразием глянцевых кнопок агрегат.       — Помочь? — слышится из-за спины.       — Да, если не сложно. Это какой-то ужас: я совершенно не в состоянии запомнить последовательность нажимания, и категорически не понимаю, зачем столько вариантов? Кнопка «черный кофе», кнопка «очень крепкий черный кофе» и кнопка «кофе для Ковалевой» — этого было бы вполне достаточно.       Марина смеется, ставит свою кружку на краешек стенда и, потеснив Женю бедром, выбирает нужную программу. Машина гудит, грохочет, и через мгновение из трубки начинает литься черный как смоль, и такой же густой на вид кофе.       — Под «кофе для Ковалевой» нужно завести кастрюлю или хотя бы ковшик, — замечает Марина. — Хочешь, сделаю тебе двойную порцию?       Они встречаются взглядами и Женя кивает, картинно прикладывая руку к груди. В глазах Марины — непреходящая тоска и грусть, уголки губ опущены, и улыбка выглядит натянутой и не слишком уместной.       Пока наливается вторая порция кофе, обе молчат, но как только раздается звуковой сигнал об окончании работы, Марина воровато оглядывается и берет Женю за руку.       — Можно тебя обнять? — спрашивает неуверенно.       — Конечно.       Держать ее в своих руках тепло и приятно. Вдыхать знакомый запах волос, трогать кончиками пальцев лопатки, чувствовать, как бьется ее сердце под тканью незнакомого (очевидно, нового) платья.       — Я скучаю по тебе, — чуть слышно шепчет Марина в Женину шею.       — Знаю. Я тоже.       Ладони скользят вниз от плеч по рукам, когда Женя отступает, размыкая объятия. Она забирает свою кружку с двойной порцией кофе, вдыхает исходящий насыщенным духом пар, и улыбается застывшей как изваяние Марине.       — Пойду проведаю Яну перед встречей. С тех пор, как они с Сергеем… Одним словом, нужно убедиться, что все в порядке. Увидимся в конференц-зале.       С тех пор, как месяц назад они выкупили соседний офис и, соединив со своим, расширили пространство в два раза, найти кого-либо в этом самом пространстве стало гораздо сложнее. Люди расползаются по кабинетам, по закуткам, по курилкам и переговорным, многих Женя не знает даже по именам, а некоторых не смогла бы узнать и в лицо.       Компания S&O растет на глазах, превращаясь в крупное медийное агентство, и причиной тому — в первую очередь деньги итальянцев, плотной рекой текущие на их российские и зарубежные счета.       Яну она находит в Лесином новом кабинете: просторном и светлом, с двумя окнами, одно из которых выходит на Большую Морскую. Они сидят вдвоем на узком диванчике, Леся держит Яну за обе руки сразу, и что-то тихонько говорит, заглядывая ей в лицо.       — Привет, девчонки. Готовы к разбору полетов?       Они вздрагивают: одна испуганно, другая радостно.       — Мне зайти позже? — уточняет Женя, не двигаясь.       — Нет-нет, входи, — Леся подскакивает на ноги, подходит, делая непонятные знаки глазами. — Я сделаю чай и вернусь, никуда не уходи, ладно?       Все ее хитрости шиты белыми нитками, и, присев рядом с Яной на диван, Женя замечает:       — Раз уж нас оставили наедине таким изысканным способом, может, расскажешь, что происходит?       Яна отворачивается, прячет глаза.       — Серьезно, Ян, в чем дело? — настаивает Женя, одной рукой удерживая кружку с кофе, а другой роясь в кармане джинсов в поисках сигарет. — Ты сама не своя, Серега сам не свой, вы избегаете друг друга, как два подростка. Что между вами?       — Как будто ты не знаешь… — с отвращением произносит Яна.       — Я знаю, что у вас был роман, но не понимаю, что происходит с вами сейчас. Вы разбежались и поэтому так себя ведете?       Сигареты наконец находятся, Женя протягивает Яне пачку, и та вытаскивает сразу две, прикуривает от протянутой зажигалки, одну из сигарет возвращает Жене.       — Я оформляю развод, а он не хочет уходить от своей чокнутой Алены, — говорит Яна, выпуская между губ тонкую струйку дыма. — Несет какую-то чушь про то, что Ромка должен закончить школу, и вот тогда, видите ли, он сможет спокойно развестись.       — А ты не хочешь ждать четыре года.       — Я хочу, чтобы мой мужчина был со мной! Это так много, Жень? Это что, что-то особенное, необычное — хотеть, чтобы твой мужчина принадлежал только тебе, а не вел себя как последний мудак, стирая твои сообщения и звонки, встречаясь с тобой в обеденный перерыв и уезжая на ночь к жене-идиотке?       Женя успокаивающе гладит Яну по плечу, но та нервно стряхивает ее руку.       — И не надо мне говорить, что я изначально знала, на что шла! Да, я знала, ну и что?       — Тише, — мягко произносит Женя. — Тише, спокойнее. Все хорошо, я не собираюсь говорить, что ты не права.       Яна удивленно смотрит на нее. В ее глазах — вызов и злость.       — Серьезно? Не собираешься?       — Нет, не собираюсь. Не имеет никакого значения, знала ты или не знала, важно только то, что ты чувствуешь и чего ты хочешь сейчас.       Как ни странно, эти слова действительно помогают успокоиться. Яна глубоко затягивается, и с выдохом словно выпускает из себя часть напряжения. Ее тело обмякает, откидывается на спинку дивана.       — Кира вчера спросила, можно ли ей называть дядю Сережу папой. Ей ужасно этого хочется, понимаешь, Жень? Нормального папу, который сводит в зоопарк и вместе с ней погоняет на велосипедах. Но какой из него нормальный папа, если даже когда мы проводим время вместе, эта дура звонит ему каждые пятнадцать минут?       — Так дело в нем или в его «дуре»? — усмехается Женя.       — В них обоих! — вспыхивает Яна. — Он как дурачок отвечает на все ее звонки, летит домой по первому зову, как будто она хозяйка, а он — собачка на коротком поводке. Сил моих больше нет на это смотреть.       В дверь стучат, и через секунду внутрь заглядывает Света.       — Простите, Евгения Александровна, там уже все собрались, и… И Сергей Владимирович подъехал.       — Спасибо, Свет, мы сейчас придем.       Она дожидается, пока дверь снова закроется, и поворачивается к Яне лицом.       — Я понимаю, что тебе больно и плохо, — говорит мягко. — И ему сейчас больно и плохо. И его возможности, вероятно, не совсем совпадают с твоими желаниями. Просто прежде чем принимать решение, подумай: стоят ли эти отношения того, чтобы дать им время? Стоит ли Серега того, чтобы дать ему возможность самому решиться на, возможно, главный шаг в его жизни? И прежде чем ты начнешь орать на меня, учти одну вещь.       — Какую? — обиженно спрашивает Яна.       Женя наклоняется к ней ближе, понижает голос, улыбается.       — Ему я скажу ровно то же самое. ***       Стратегическое совещание длится бесконечно долго и завершается, когда часы в конференц-зале уже показывают десятый час вечера. От объемов выпитого кофе и выкуренных сигарет у Жени болит голова, поэтому она решает не брать такси, а пройтись до дома пешком. Тем более, что на улице все еще светло, небо лишь слегка потемнело, и свежеумытый дождем Петербург как никогда располагает к прогулкам.       Она идет, сунув обе руки в карманы джинсов, пиная носком кроссовка изредка попадающиеся под ноги пробки от бутылок, и размышляет о прошедшей встрече.       Самое главное сделано: они с Мариной и Максом больше не будут соглашаться на съемки в идиотских телепередачах, созданных, похоже, лишь с одной целью: максимально эпатировать публику. Больше не будет сальных усмешек, слегка завуалированных откровенных вопросов, трех слоев грима на лице (чтобы не выдать красноту смущения). И, главное, им больше не придется изображать из себя «необычную семью», члены которой при всей своей необычности «нашли способ быть счастливыми».       Теперь, когда ажиотаж, связанный с выпуском первых рекламных роликов, поутих, самое время заняться производством второго набора промо-материалов, чтобы осенью, когда народ вернется по домам из отпусков и с садовых участков, выпустить новую порцию рекламы в свет.       Сценарии написаны, состав съемочной группы согласован, место для съемок… Да, место для съемок.       Они выбрали Черноморск. Как Женя и Леся ни бились, как ни сопротивлялись, переубедить итальянцев оказалось невозможным. Из всех вариантов, подходящих по климату, функционалу причала и рельефу морского дна, проклятый Черноморск оказался самым оптимальным как по стоимости, так и по удаленности от Петербурга.       «Мы что, правда вернемся туда? — спросила Леся после совещания, когда стало ясно, что место утверждено и изменить ничего не получится. — Мы действительно должны будем снова туда поехать?»       «Нет, милая, — улыбнулась ей Женя. — Ты останешься в Питере, а туда из нас двоих поеду только я»       Конечно, Леся сопротивлялась, они даже поссорились, но в итоге Жене удалось одержать верх.       «Нет смысла ехать туда нам обеим, понимаешь? Без меня съемки невозможны, но без тебя там вполне можно обойтись, и тебе не нужно снова растравливать старые раны только для того, чтобы быть со мной там»       В конечном счете договорились, что на съемки в Черноморск от компании S&O поедут Сергей и Яна, а Леся останется руководить процессами в Петербурге, но сразу после этого появилась новая проблема: Марина.       «Олег отказывается меня отпускать, — она была сама не своя, рассказывая это Жене и Максу. — И родители подливают масла в огонь, они полностью на его стороне, и говорят, что он не должен позволять мне заниматься этим развратом»       «А ничего, что на деньги от этого разврата ты купила им новый дом? — спросил тогда Макс, нахмурившись. — Ничего, что они собирают все журналы и газеты, в которых появляются твои интервью?»       Оказалось, что «ничего» — это именно то слово. Деньги, слава, признание, — да, разврат — нет. А вот то, что в данной конкретной ситуации одно не может существовать без другого, родители понимать оказывались.       Так и вышло, что в состав съемочной группы пришлось включить и Олега тоже — это оказалось единственным способом его уговорить.       — Женька!       Она вздрагивает, оглядывается по сторонам, и наконец замечает сигналящий автомобиль, перекрывший поворот. Дорога однополосная, и за автомобилем уже собралось с десяток машин, водители которых крайне недовольны сложившейся ситуацией.       Под какофонию звуковых сигналов, Женя бегом огибает капот и плюхается на пассажирское сиденье. Леся выключает аварийный сигнал, извиняюще машет высунутой в окно рукой, и жмет на газ.       — Ты откуда тут взялась? — спрашивает Женя, когда они проезжают узкую улицу и сворачивают на более широкую, ведущую к Марсову полю.       — Вышла из офиса, смотрю — твоя машина стоит на том же месте, где и вчера стояла. Догадалась, что ты пешком пошла, и решила догнать. Догнала, сигналю-сигналю, а ты как глухая и слепая: вообще ничего вокруг не замечаешь.       — А позвонить на сотовый не могла? — Женя усмехается насупленному выражению Лесиного лица. — Так оно надежней было бы.       — Надежней? Как же! — сердито откликается та. — Я тебе за последнюю неделю пять раз после работы звонила, и толку?       Она выруливает к Летнему саду, разворачивается через две сплошные и ставит машину вдоль бордюра. Глушит двигатель, поворачивается к Жене лицом.       — Ну? — бросает. — Нечего сказать?       Женя примиряюще поднимает руки.       — Ой, только не начинай, — Леся не дает ей даже рта раскрыть. — Много работы, не высыпаюсь, не хочу мешать, бла-бла. Все это я уже слышала сто раз, и больше не хочу. Давай, вылезай из машины, и пойдем погуляем. И если ты скажешь что-нибудь про сон или то, что ты мешаешь, то я тебя просто стукну!       Летний сад в такой поздний час, конечно же, оказывается закрыт, но они с легкостью перелезают через забор и углубляются в тени аллей, посматривая по сторонам, чтобы не нарваться на охранников. Первые несколько минут идут молча: прячут руки в карманах джинсов, поеживаются от налетающих от реки порывов ветра.       Дойдя до фонтана, Леся останавливается, присаживается на спрятанную в густой листве скамейку, плотнее запахивает пиджак на груди. Она сегодня какая-то другая, не такая, как обычно, и Женя долго разглядывает ее лицо, пытаясь понять, в чем разница.       — Ты будешь садиться или нет? — прерывает Леся ее задумчивое разглядывание.       Поверхность скамейки даже сквозь плотную ткань брюк обжигает ягодицы холодом. Обычная питерская история: июнь месяц, а лавочки холодные, будто зимой.       — Темка написал, что вы виделись сегодня утром, — говорит Леся, повернувшись всем телом к Жене и поджав под себя ногу, чтобы было удобнее сидеть и при этом смотреть в глаза.       — Виделись, — соглашается Женя.       — Он сказал, что пригласил меня поехать в Карелию на выходные?       — Сказал.       — И что ты думаешь об этом?       Это непростой вопрос, и будь ее воля, она не стала бы отвечать, но с Лесей это никогда не работало: как ни сопротивляйся, а сказать все равно придется, и лучше чтобы это было раньше, чем позже.       — Я думаю, что эта поездка — хороший способ убедиться в том, что вы нравитесь друг другу и можете друг другу доверять.       — Я спрашиваю не об этом.       — Знаю.       Женя откидывается назад, на спинку скамейки, и смотрит вверх — на густящиеся в темном небе питерские облака. Она думает о том, что Марина, наверное, уже приехала домой, и переоделась в любимый летний сарафан, и готовит ужин под музыку, льющуюся из старенького радио на холодильнике. А за столом у подоконника сидит Олег, держит между пальцев вкусно дымящуюся сигарету и рассказывает, как прошел его день.       Картинка очень яркая, сочная, но почему-то не вызывает никакой боли. Она просто есть, и она такая, вот и все.       — Лесенок, — медленно произносит Женя, продолжая смотреть вверх. — Мы всегда знали, что наши чувства друг к другу останутся платоническими, как бы каждой из нас ни хотелось обратного. Твоя самая большая мечта в жизни — обвенчаться с любимым мужчиной и родить ребенка. Я никогда не смогу тебе этого дать, и это мы тоже знали с самого начала.       Она поворачивает голову и смотрит на замершую, похожую на испуганного мышонка Лесю.       — Я люблю тебя, — говорит ласково. — И если Джордан вписывается в твое представление о счастливой жизни, то я всеми силами буду поддерживать ваши отношения.       — Ты врешь, — перебивает вдруг Леся, и Женя поражается этому до глубины души. — Или не врешь, а просто говоришь мне то, что я хочу услышать, но это одно и то же, по-моему.       — О чем ты?       — Я о том, что ты не хочешь, чтобы у меня появился мужчина. Тебе не нравится, что Тема ухаживает за мной, точно так же, как мне не нравилось, когда ты ухаживала за Мариной. Ты права: мы с самого начала знали, что ничего не выйдет, но не пытайся убедить меня в том, что это знание защищает от чувств, которые мы испытываем.       Леся нервно заправляет за уши растрепавшиеся волосы, прикусывает нижнюю губу, выражая тем самым крайнюю степень раздражения. И Женя с удивлением понимает, что она и есть причина. Причина этого раздражения, этой нервозности, этой тревоги. Но почему?       — Ты хочешь услышать, что я ревную? — спрашивает она, прищурившись.       — Я хочу услышать, как ты к этому относишься на самом деле.       Женя сползает со скамейки, делает несколько шагов по направлению к фонтану, разминает ноги. Думает. Злится.       — Это слишком сложно, — говорит, не оборачиваясь. — Все эти высокие материи, я…       Она умолкает на мгновение, дергает пальцами ставший вдруг тесным ворот свитера, а затем поворачивается всем телом, решительно подходит обратно к Лесе и садится на корточки у ее ног.       — Я не знаю, как к этому относиться, — выдыхает резко, порывисто. — Я давно разучилась воспринимать тебя не как свою, сегодня даже при Джордане назвала тебя своей девочкой, и даже не запнулась ни на секунду. Мне нравится, что ты ходишь на свидания, и я ненавижу то, что ты это делаешь. Когда он заходит за тобой на работу, и вы обнимаетесь, а потом уходите вдвоем, ты выглядишь счастливой, и я радуюсь, глядя на это, правда радуюсь, и не хочу думать о том, что если бы все было немного иначе, то я была бы на его месте, и…       Холодные ладони обжигают щеки прикосновением, холодные губы касаются губ, и Женя вздрагивает, и хватается за Лесины колени, чтобы не упасть.       — Это ты меня сейчас заткнула таким своеобразным способом? — шутка выходит так себе, но ничего другого в голову не лезет, а сказать что-то надо, обязательно надо.       — Хочешь, сделаю это еще раз?       Они снова целуются, и этот поцелуй — он холодный, он терпкий, он вязкий, и в нем так много невысказанного, так много не сделанного, так много запретного и желаемого. Женя больше не сидит на корточках, теперь она стоит коленями на холодной брусчатке, между Лесиных ног, и обнимает ее за бедра, и запрокидывает голову назад, подставляя губы под новые и новые поцелуи.       — Знаешь, чего я хочу? — шепотом спрашивает Леся, гладя ладонями Женины щеки. — Хочу, чтобы ты один раз поцеловала меня так, как целовала ее. Ты можешь это сделать?       Видит бог, больше всего на свете Женя хочет сказать «нет»       Потому что так нельзя, потому что это неправильно, потому что потом они пожалеют об этом, пожалеют обе, и если уж держались столько лет, зачем делать это сейчас, когда это точно ни к чему не приведет?       Но Леся шепчет «Прошу тебя», и ее дыхание теплом оседает на губах, и Женя подается всем телом вперед, поднимаясь на ноги и одновременно наклоняясь вниз, нависая над обхватившей ее за шею руками Лесей.       Она думает, что это будет как поцелуй с сестрой, но все оказывается совершенно не так. Это… нежно, это сладко, это волнующе. Мягкие губы, твердый язык, немного неловкие движения. Медленно разгорающийся огонь, прерывистое дыхание, Лесины пальцы, вцепившиеся в волосы на Женином затылке.       — О боже…       Выдох превращается в стон, потом в еще один, и поцелуй становится жаждущим, неистовым, и дрожь пробегает по позвоночнику, и все ускоряется, набирает обороты, выходит из-под контроля. Леся с силой притягивает Женю ближе к себе, от этого движения они едва не заваливаются на скамейку, и это разрушает момент, помогает остановиться, отпрянуть друг от друга.       Лесины глаза — огромные, напуганные. Она смотрит, будто зверек, застывший в свете фар, — ошеломленная, растерянная.       — Господи, Женька… Я никогда… Это…       — Тише, милая. Все хорошо, — Женя садится рядом, обнимает ее, укачивая, и Леся умолкает, позволяя сильным рукам держать себя. Но проходит несколько секунд молчания, и Женя понимает, что она плачет. — Что такое, Лесенок?       — Господи, это я, понимаешь? Я все испортила, я отвратительна, я…       — Тише. Ты ничего не испортила. Все хорошо.       — Ничего не хорошо! — она всхлипывает, пряча лицо на Женином плече. — Совсем ничего не хорошо. Я отвратительна, я ужасна, я…       — Лесенок. Хватит.       Медленно отодвинувшись, но не размыкая объятий, Женя касается большим пальцем Лесиных губ.       — Ты не отвратительна и не ужасна. Что произошло? Мы с тобой целовались и раньше.       — Да, но не так, — всхлипывает Леся. — Ты не представляешь, сколько раз мне хотелось, но я прогоняла эти мысли, эти желания. Господи, я думала, что это испытание, и что я должна его пройти, но я не справилась, совсем не справилась.       Женя молчит, позволяя ей высказаться. Она знает, что сейчас нельзя перебивать, нельзя спорить, нужно просто слушать и оставаться рядом, вот и все.       — Папа умрет, если узнает, — с каждым произнесенным словом Леся как будто съеживается, становится меньше, сворачивается в клубок. — И мама тоже, они никогда не будут со мной разговаривать, они не разрешат мне общаться с братьями, они отрекутся от меня.       Она с шумом втягивает в себя воздух и смотрит на Женю — заплаканная, растрепанная.       — После Черноморска, когда я вернулась, они приняли меня, понимаешь? Даже папа плакал, и мама тоже, и они ничего не говорили, но я поняла, что чуть не убила их своим побегом. Потом папа сказал, что они всегда помнили тот день, когда Лешка выпрыгнул из окна, а я осталась. Они чуть было не потеряли меня навсегда, и потом, все эти годы, продолжали бояться. А я сбежала: сначала в Москву, потом в Черноморск, потом перестала звонить, и они каждый день боялись, что я умерла, что меня больше нет на свете.       Женя вздыхает, отводит взгляд в сторону. Ей отчаянно хочется закурить, и в кармане джинсов есть сигареты, есть зажигалка, но страшно тянуться за ними, страшно спугнуть этот порыв, порыв, в котором Леся может говорить, выплескивая из себя тяжелые и горькие слова.       — Я рассказала им все, что с нами произошло, Жень, и теперь они каждое воскресенье ходят в церковь, чтобы поблагодарить бога, что я осталась жива. Я не могу снова причинить им боль, не могу заставить их пройти еще и через это. Как сказать им, что я никогда не выйду замуж? Как сказать, что у них никогда не будет внуков?       Леся умолкает, плачет, закрыв лицо ладонями, и Женя медленно гладит ее вздрагивающие от рыданий плечи. Теперь уже можно говорить, она это чувствует, знает, но медлит, растягивая и без того ставшее бесконечно длинным время.       — Лесенок, — ее голос звучит хрипло после долгого молчания. — Вопрос ведь не столько в том, примут ли тебя родители, сколько в том, принимаешь ли ты себя сама. Родителям даже не обязательно знать.       — Правда? — Леся вспыхивает, роняет руки на колени. — Серьезно, Жень? Лгать им, лгать батюшке, лгать всем знакомым в церкви? А когда они будут предлагать познакомить меня с хорошим парнем, — что я буду делать тогда? А когда мне исполнится сорок, но у меня по-прежнему не будет детей?       — Ты действительно этого хочешь? — перебивает Женя. — Мужа, детей… Это действительно твоя мечта, а не их?       Леся судорожно втягивает в себя воздух и вдруг обмякает, растеряв всю воинственность.       — Не имеет значения, чего я хочу, — чуть слышно говорит она. — Это то, чего от меня ждут, то, что я должна сделать. После всего, что они пережили из-за меня, я должна им хотя бы это.       Женя опускает голову, долго молчит, изучая собственные ладони. Затем лезет в карман, достает сигареты и закуривает наконец, выпуская дым в сгустившиеся питерские сумерки.       Проходит минута, затем вторая, и третья, а услышанное никак не укладывается в голове. Выходит, Лесина мечта о семье — это вообще не ее мечта. Выходит, все ее попытки отвергнуть собственную суть — это не только вера, но еще и покаяние перед родителями. Выходит, она исчерпала попытки жить своей жизнью, жить так, как выбирает сама, и теперь вынуждена следовать чужим правилам, просто потому, что эти правила кажутся верными.       — Осуждаешь меня? — спрашивает Леся, когда Женя выбрасывает окурок в урну и тут же закуривает новую сигарету.       — Нет. Просто не понимаю.       — Что именно?       Она курит и мучительно подбирает слова.       — Ты говоришь так, словно твои родители и твой бог — это хозяева, а ты должна им подчиняться. Реализовывать их желания, исполнять их приказы… Не знаю, Лесь, надолго ли тебя хватит в такой жизни?       — Я уже пробовала по-другому, — напоминает Леся глухо. — Помнишь? После Лешиного самоубийства они разрешали мне все на свете, никакого контроля, никаких запретов, у меня было все, что я хотела. И к чему это привело?       — Да, но между «жить, наплевав на всех» и «жить, наплевав на себя» — целая пропасть других возможностей. Я понимаю, что ты не хочешь причинять им боль, но отказаться от себя, от своей сути… Этого я понять не могу.       Леся ничего не отвечает, никак не реагирует, она просто сидит рядом с Женей, опустив голову и пряча лицо за рассыпавшимися по обе стороны от лица прядями волос. Ее пальцы так сильно впились в край скамейки, что это наверняка больно, но она даже не замечает этой боли.       — Лесенок, — Женя медленно опускается перед ней на колени, гладит побелевшие пальцы, пытаясь разжать их прежде, чем Леся поранится. — То, что я не понимаю, не значит, что я осуждаю, слышишь? Это твой выбор и твой путь, и я поддержу любое твое решение, даже если оно будет казаться мне неправильным. Твоя боль — моя боль, милая. Что бы ни случилось, я буду рядом.       Леся отпускает край скамейки, ее пальцы скользят по Жениной руке вверх, через плечо к шее, а потом — поверх ворота свитера — по подбородку к губам.       — Что ты делаешь? — выдыхает Женя изумленно. Она чувствует прикосновение подушечек пальцев на губах, видит, как поднявшая голову Леся смотрит пристально, внимательно изучая ее лицо, и от всего этого ее собственные веки начинают дрожать, словно напряжения опять становится слишком много. Больше, чем вообще можно вынести.       — Ты совсем не облегчаешь мне задачу, Женька, — бормочет Леся, продолжая невесомо касаться пальцами ее губ. — Если бы ты не была такой теплой, такой принимающей, такой доброй и готовой отдать что угодно, лишь бы другие были счастливы, я…       Женя не дает ей договорить. Берет ее руку в свою и перемещает так, чтобы прижать запястье к губам. Не думая, не позволяя себе думать, целует нежную кожу, касается кончиком языка выступающих венок, и вслушивается в тяжелое Лесино дыхание, которое с каждой секундой становится все более рваным, порывистым.       — Господи боже мой, — прорывается вдруг сквозь дыхание тихий шепот. — Ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне; и не попусти мне грешить пред тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешна и немощна; избави меня, господи…       Женя не дает ей закончить молитву. Ведомая смесью нежности и отчаяния, бушующей в груди, она отпускает Лесину руку, подается вперед, и накрывает поцелуем ее губы. Она больше не целует ее так, как целовала Марину или Леку, — нет. Этот поцелуй — только для них двоих, и он горячий, он поглощающий, он глубокий и наполненный. Лесины руки сжимают ее шею, ноги обхватывают талию, она пылко отвечает на каждое движение Жениных губ и языка, прижимается всем телом, — горячая, податливая, мягкая. И вдруг становится совершенно неважным, что воздух вокруг все холоднее, что стоять коленями на брусчатке — больно, что целовать вот так самого близкого друга — неправильно.       В Летнем саду нет никого кроме них, даже призраки, до сих пор витающие вокруг, исчезают, и никто не может помешать Лесе опуститься спиной на скамейку, утягивая Женю следом, никто не может помешать Жене лечь на нее сверху, накрыть своим телом, чувствуя, как сжимают бока сильные ноги, как растекаются на губах влажные поцелуи, как запутываются в непослушных кудрях замерзшие пальцы.       — Ты когда-нибудь целовалась с другой женщиной? — шепчет Женя, на секунду оторвавшись от Лесиных губ. В этой короткой паузе, открыв глаза, она видит порозовевшее лицо, видит темные зрачки, приоткрытый рот, и все это, — господи, — все это так опьяняет, так притягивает, так… возбуждает?       — Только с тобой, — выдыхает Леся со стоном. — Больше ни с кем.       Ее глаза — зеленый огонь, чистая решимость и мягкое убийство. Ее улыбка — дрожащая, дрожащая и неуверенная, но сильная, как сплетение мягкости и боли, молодой, испуганной жизни, чистой зрелости и удушающего страха, переплетенных вместе.       Сложно поверить, что все это — для нее, для Жени, но произнесенное «только с тобой» не допускает двойного толкования, и какая-то невероятная уверенность и сила вдруг разливаются по телу, и губы вновь прижимаются к губам, бедра подаются вперед, а правая рука скользит по боку вверх, чтобы через секунду накрыть спрятанную под пиджаком и блузкой грудь.       И вот здесь, на вдохе, все и заканчивается. Леся рывком сбрасывает ее с себя, и она летит прямо на брусчатку, больно ударившись локтем и неловко подвернув руку. А когда поднимается на ноги, ошеломленная и растерянная, Леси уже нет рядом, только пустая скамейка напоминает, что все случившееся было не полуночной фантазией, а самой настоящей реальностью.       Женя неторопливо отряхивает джинсы и свитер, собирает растрепавшиеся кудри в хвост на затылке, — успокаивается. Нет нужды спешить: она прекрасно знает, куда убежала Леся, прекрасно знает, где ее найти, вот только не уверена до конца, стоит ли искать, стоит ли идти следом?       «Кажется, теперь я понимаю, что ты чувствовала, Ленка, — думает она, медленно, шаг за шагом продвигаясь к выходу из парка. — Когда тебя так любят, просто невозможно не откликнуться, невозможно не ощутить что-то в ответ»       Перемахнув через забор, Женя вдоль Фонтанки доходит до моста, улыбается двум туристам, пытающимся разглядеть Чижика-Пыжика через высокое ограждение, и, пройдя несколько сотен метров по улице Пестеля, останавливается у входа в церковь.       Она кажется темно-коричневой в сумерках питерской ночи, только купола блестят всеми оттенками бело-голубого, только золотые кресты, будто раскинув руки, смотрят в темное небо.       Женя заходит внутрь, оглядывается по сторонам, ловит на себе укоризненный взгляд какой-то бабульки, завернутой в платок. Ее оглушает тяжелый запах сырости и горящих свечей, ее ослепляет позолота икон, но стоит ей увидеть Лесю, и все это перестает иметь значение.       Она сидит на коленях, прямо на холодном полу. Съежившаяся, вздрагивающая от рыданий, на голове — цветастый платок, из-под которого стекают по спине светлые пряди волос. Женя подходит и останавливается за ее спиной, не в силах пошевелиться, не в силах заговорить.       Воздух кажется странно густым, тяжелым, напряжение удушает, давит, подступает тошнотой к горлу.       — В руки твоего великого милосердия, боже мой, вручаю душу и тело мое, чувства и слова мои, дела мои и все тела и души моей движения.       Лесина молитва — тихая, но в ней так много отчаяния, так много боли, что Женю едва не скручивает узлом.       — Милосердный боже, прими меня, грешницу, в защищающие руки твои, и избавь от всякого зла, очисти беззакония мои, дай исправление злой и окаянной жизни моей.       — Аминь, — против воли вырывается у Жени, и Леся оборачивается, испуганная.       Ее глаза — яростный оттенок зеленого, утопающего в слезах. Женя на секунду прижимает ладони к лицу, а потом протягивает руку, и Леся принимает ее, не задумываясь.       Теперь они сидят на полу вдвоем, бок о бок, держась за руки, соединенные общей болью и общим отчаянием.       — Хотела бы я, чтобы все было по-другому, — шепчет Леся. — Ты не представляешь, как сильно я бы этого хотела.       — Есть вещи, которые мы не можем выбирать, Лесенок, — мягко произносит в ответ Женя. — Но в наших силах выбирать, что делать с этими вещами дальше.       Леся горько усмехается и качает головой. Блики от церковных свечей играют на ее лице, отражаясь от дорожек слез на щеках и подбородке.       — Здесь нечего выбирать, Женька. Прости меня за то, что случилось сегодня, я не хотела, чтобы вышло так, я просто…       — Хотела убедиться?       — Да.       Женя вздыхает, она мучительно подбирает слова, но внезапная догадка заставляет ее спросить прямо:       — Прикосновения Джордана не вызывают у тебя такой реакции, как мои?       — Нет. Не вызывают.       Они непроизвольно сжимают ладони друг друга, по Лесиному лицу снова катятся слезы.       — Дело не только в прикосновениях, — продолжает она тихо. — Я что-то чувствую к нему, и думаю, что смогу полюбить его в конце концов, но для того, чтобы любить тебя, мне не нужно стараться, понимаешь? Я думала, это пройдет, трансформируется, станет чем-то… приемлемым.       — Не стало.       — Да. Не стало.       Женя улыбается с грустью. Она понимает, о чем говорит Леся, понимает целиком и полностью, и более того — все сказанное отзывается в ее собственной груди смесью тепла и боли, как старый знакомый, как не слишком добрый, но все же друг.       — Ты уверена, что сможешь полюбить его?       — Да. Думаю да. Он не идеален, но и я тоже далеко не идеальна, но он добрый, он теплый, и с ним…       — Безопасно, — заканчивает вместо нее Женя. — Лесенок, тебе не нужно мне ничего объяснять. С ним безопасно, твои родители примут его, и ты принимаешь его, принимаешь то, что чувствуешь с ним.       Она обнимает Лесю за плечи и осторожно целует ее в залитую слезами щеку. Гладит пальцами место поцелуя, мягко заставляет посмотреть на себя.       Лесины глаза — зеленая рябь, невинная и чистая, в них больше нет решимости, теперь там лишь смирение.       — Господи, ты знаешь, в чем мое спасение, — говорит Женя, не отрывая от нее взгляда. — Ты моя крепость и упование мое. Отпусти мне грехи и прогони из души греховные помыслы. Направь меня и успокой, и пусть все будет по воле твоей.       — Аминь, — шепчет Леся.       — Аминь.