Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      — Макс, лови ее! Слева, слева заходи!       — Да оставьте вы меня в покое, придурки!       — Э, дорогой, вы что творите, э? Оставьте девочку в покое!       — Погоди, отец, сейчас поймаем, и… Ай!       Женя делает обманное движение, проскакивает мимо протянутых рук Макса, и с хохотом запрыгивает на капот машины. Сергей тянется за ней, но обжигает ладони о раскаленный от солнца металл, и отпрыгивает, размахивая руками.       — Что, поймали? — хохочет Женя, стоя на крыше. — Я, может, и маленькая по сравнению с вами, зато быстрая и маневренная!       Сидящий рядом с горой арбузов и дынь старик-грузин укоризненно покачивает головой, и Яна, допив остатки воды из пластиковой бутылки, объясняет:       — Не обращайте внимания, они как дети малые, энергии накопили в дороге, вот и выплескивают.       — Ай, дорогая, энергию мужчина не так выплескивать должен! Что это такое — вдвоем за одной девочкой гоняться?       Макс показывает веселящейся Жене средний палец и, махнув рукой, подходит к Яне и старику.       — Эта девочка, между прочим, заявила, что мы с Серегой водим машину как бабы, и что если мы будем опасаться каждого гаишника с радаром, то до места доедем в лучшем случае через неделю.       — Ай-ай, как нехорошо, — смеется старик. — Маленькая девочка обидела больших дяденек.       — Вот именно! — кричит Женя с крыши автомобиля. — Водят как бабы и обижаются так же!       Отвлекшись на разговор Макса и старика, она пропускает момент, когда сильные руки хватают ее за ноги и рывком стаскивают с крыши на капот. Удар мягкий, да и натренированное тело автоматически смягчает его, но потом довольный Сергей одним движением забрасывает ее себе на плечо и тащит в сторону пролеска, не слушая возмущенных воплей.       Там он долго и с удовольствием объясняет ей, почему она не права, заставляет дважды извиниться за «баб», и только после этого опускает на пышущую летней жарой землю.       — И все равно вы водите как бабы! — выкрикивает Женя, предусмотрительно отпрыгнув на пару шагов, и во весь дух бежит обратно к трассе, слыша за спиной недовольное пыхтение. Добежав, прячется за Янину спину, и поглядывает оттуда — довольная — на раскрасневшегося от бега и жары Сергея.       — Так, братва, — оказывается, что пока они бегали, Макс уже расстелил на земле вынутый из багажника старый плед и, стоя на коленях, принялся нарезать на газете огромный южный арбуз. — Давайте по-быстрому перекусим, а потом капитан покажет нам, как ездят настоящие мужики, идет?       — С ее ездой мы до места вообще не доберемся, — возражает Сергей, присаживаясь на краешек пледа. — Нас либо оштрафуют на все деньги, либо права отберут.       Он первым утаскивает с газеты огромный ломоть истекающего соком арбуза, и машет свободной рукой старику:       — Отец, чего сидишь как неродной? Давай с нами.       Старик смеется и отказывается, объясняя, что с начала лета наелся этих арбузов на полжизни вперед, а Яна и Женя падают рядом с Максом на колени и тоже хватают по ломтю.       Некоторое время все сосредоточенно жуют, слизывая с губ сладкий сок и провожая взглядом пролетающие по трассе машины. Потом Женя достает из кармана шортов мятую дорожную карту, вытирает руки прямо о футболку, и прищуривается, пытаясь разглядеть маршрут.       — Километров пятьсот осталось, — выносит она вердикт. — Если я буду рулить, к вечеру доедем.       Яна закатывает глаза и укоризненно качает головой, увидев, как Макс по уши зарывается в очередной ломоть арбуза.       — Вот не могли как нормальные люди на самолете полететь? — спрашивает она ехидно. — Обязательно надо было устраивать это дорожное приключение?       Сергей смеется, поправляет на лице солнцезащитные очки-авиаторы, купленные еще в Петербурге, и делающие его похожим на полицейского из американских боевиков.       — Янчик, я сто раз тебе объяснял, что нам в Черноморске будет нужна машина, а в аренду ее там не возьмешь.       — А я тебе сто раз объясняла, что можно самолетом добраться до любого крупного города поблизости и арендовать машину там!       Женя с Максом обмениваются понимающими улыбками и перестают вслушиваться в их перепалку. В конце концов, поездка оказалась хоть и утомительной, но веселой, и лететь (или ползти?) по трассе на Максовом джипе, вдыхать рвущийся в опущенные окна горячий воздух, есть на остановках сладкие арбузы и дыни, — это куда лучше, чем сидеть в тесном кресле самолета со всей съемочной группой и заниматься приготовлениями к работе.       Закончив с обедом, они выбрасывают мусор, складывают плед, прощаются со стариком, и снова рассаживаются по сиденьям: Женя за руль, рядом с ней Макс, а сзади — Серега и Яна.       — Господи, как горячо-то! — вскрикивает последняя, едва успев плюхнуться и закрыть дверь.       — Побереги ягодицы, — хохочет Макс, повернувшись к ней через спинку сиденья. — На море они тебе еще пригодятся!       Женя качает головой и заводит двигатель.       До Черноморска остается пятьсот километров. ***       Съемочная группа вместе с сотрудниками компании S&O и техническим персоналом целиком занимает небольшую гостиницу в сотне метров от моря. Жене достается просторный номер на втором этаже, с балконом и видом на пляж, через стенку от нее размещаются Макс с Сергеем, а еще чуть дальше по коридору — Яна.       — Зачем? — спрашивает Женя, улучив момент, когда они с Сергеем остаются вдвоем у открытого багажника, забитого сумками и чемоданами. — Ты все равно будешь жить с Яной, и все будут об этом знать.       — Они будут догадываться, — возражает Сергей. — Это другое.       — Поверь мне, Серый, никакой разницы.       Разложив на полках узкого шкафа одежду, Женя быстро ополаскивается в душе, надевает купальник, поверх — джинсовые шорты и майку без рукавов, сует ноги в шлепанцы, и выходит из номера в коридор. Ей хочется поскорее пройти через это: снова оказаться на пляже, снова по колено зайти в море, испытать все, что — она знает — бурей воспоминаний обрушится на ее плечи, и справиться с этим, и просто жить дальше.       Но стоит ей подойти к кромке воды, стоит ей вдохнуть горьковатый запах моря, как… ничего не происходит. Никаких воспоминаний, никаких чувств, — вообще ничего. Просто море — бескрайнее, бирюзово-синее, просто шуршащая песком и ракушками полоса прибоя, просто голубое небо над головой и ослепительно палящее солнце.       «А ты чего ожидала, мелкая? — звучит в голове ехидный голос. — Драмы? Накала страстей? Столько лет прошло, пора бы уже забыть о том, что случилось»       Сбросив прямо на песок майку и стянув по бедрам вниз шорты, Женя с разбега бросается в прибрежную пену, ныряет, затем отплевывается и мотает головой, отбрасывая назад прилипшие к лицу волосы. Она чувствует себя дельфином — свободным и счастливым, резвящимся в воде, и снова ныряет, и снова отплевывается, и опять, и опять.       А потом ложится на спину, раскинув руки в стороны и закрыв глаза, покачивается на легких волнах и улыбается обжигающему лицо солнцу.       — Кайфуешь?       Испугавшись, она резко дергается, уходит под воду, и тут же выныривает, сердито глядя на покачивающуюся на воде рядом Яну.       — Ты меня напугала!       — Да ладно, — смеется. — Хватит гундеть, посмотри, какой прекрасный день, и мы наконец добрались до моря!       Вместо ответа Женя брызгает ей в лицо соленой водой, Яна визжит, пытается отбиваться, и в конечном счете хватает за шею, цепляется крепко руками, и хохочет, опираясь локтями на плечи.       — Янка, прекрати, ты меня утопишь!       — Капитан ты или нет? Ты должна быть не-по-топ-ля-е-ма-я!       Последне слово она выкрикивает по слогам, потому что они вдвоем все-таки медленно, но уходят под воду, и выныривают разом, отфыркиваясь и глядя друг на друга веселыми глазами.       — Мне звонила Леся, — сообщает вдруг Яна, и Женя вопросительно поднимает брови. — Они с Джорданом в Карелии, живут в домике на берегу озера и целыми днями гуляют по лесу.       — И ты говоришь мне это, потому что?       Теперь уже Яна брызгает ей водой в лицо, и Женя прикрывает глаза ладонью, продолжая двигать ногами, чтобы удерживаться на воде.       — Я говорю тебе это, потому что она просила передать тебе, что с ней все хорошо, а когда я спросила, какого лешего она звонит мне, а не тебе, то внятного объяснения так и не услышала.       — И решила, что это объяснение дам тебе я? — смеется Женя.       — Конечно, нет, — парирует Яна, снова окатывая ее брызгами. — Так далеко моя фантазия не распространялась, но я подумала, что, возможно, смогу что-нибудь прочитать по твоему лицу.       Женя фыркает, набирает в легкие побольше воздуха, и ныряет, успев напоследок крикнуть:       — Читай лучше по ногам, так надежнее будет!       Под водой прохладно и хорошо, и она долго плывет, не поднимаясь на поверхность, скользит вперед, работая руками и ногами, и лишь когда в груди начинает колоть от недостатка кислорода, выныривает, оказавшись почти у самого берега.       Полотенца, конечно, нет — оно осталось в номере, и приходится натягивать майку и шорты прямо на мокрое тело, отчего одежда тоже становится мокрой, облепляет кожу.       — Эй, Ковалева! — кричит ей барахтающаяся на волнах Яна. — Наш разговор еще не окончен!       Вместо ответа Женя машет ей рукой и уходит обратно в отель, ступая голыми пятками по песку и держа на большом пальце руки оба шлепанца сразу. Войдя внутрь, она оглядывается по сторонам и решает было посидеть в баре, но вовремя вспоминает, что на ней мокрая одежда, и сначала надо переодеться, а уже потом плюхаться в мягкое уютное кресло у низкого столика.       В номере она первым делом смотрит на экран валяющегося на кровати сотового. «Нет сообщений». Ладно. Пусть так. Почему бы и нет, в конце концов? Да и странно было бы ожидать иного: Марина здесь, в этом же отеле, вместе со своим мужчиной (или уже женихом?), и если они не обменивались сообщениями все эти недели, то с чего бы начинать сейчас?       Приняв душ и натянув на себя джинсы и футболку, Женя все же спускается в бар, плюхается в кресло, заказывает бокал вина у бармена, ни капли не похожего на Джордана, и распечатывает новую пачку сигарет. Мимо нее то и дело проходит кто-то знакомый: то режиссер, уже успевший изрядно принять на грудь, то мальчики-осветители, то кто-то из менеджеров. Она по капле цедит отвратительное вино, улыбается в ответ на приветствия, обменивается короткими шутками, но никого не приглашает присоединиться — даже Макса, который появляется в баре ближе к вечеру, сверкая цветастой рубахой и льняными шортами, покупает бутылку водки, и, так не дождавшись приглашения, уходит, состроив на прощание обиженную гримасу.       Когда лучи солнца, проникающие в бар сквозь стекло, окрашиваются в оранжево-красный, Женя сует в карман изрядно похудевшую пачку сигарет и снова идет на пляж. Там никого нет: только теплый песок под ногами, только шуршащая полоса прибоя, только редкие облака над морем, похожие на странные фигуры, нарисованные неумелой детской рукой.       Она садится прямо на песок, согнув колени и обняв их правой рукой. Неловко закуривает, вдыхает в себя прохладный воздух, смешанный с запахом сигаретного дыма. Ждет, когда солнце окончательно утонет в линии горизонта, когда цвет моря сольется с цветом неба, и вместо облаков над головой появятся первые звезды.       Но еще до того, как это происходит, за спиной слышатся шаги, скрип песка под ногами, и кто-то садится рядом, в полушаге, и Жене даже не нужно поворачивать голову, чтобы понять, кто это.       — Здравствуй.       — Привет.       Запах ее духов не изменился — раньше он был повсюду в Женином доме: на подушках, на пледе, на полотенцах. Чуть кисловатый, похожий на смесь лимона с кориандром, и так сильно отличающийся от запаха любой другой женщины.       Солнце опускается все быстрее и быстрее, и шум прибоя становится громче, и ветер из теплого превращается в холодный, но, черт побери, как приятно и легко сидеть рядом на песке и смотреть на темнеющее море. Просто так, верно? Просто так.       — Почему ты не с Олегом? — спрашивает Женя. — Я думала, он ни на шаг от тебя не отходит, боится, что мы случайно столкнемся или, не дай бог, останемся наедине.       — Я сказала ему, что сегодня очень нужна тебе, просто по-человечески нужна, и он, кажется, понял.       Женя удивленно моргает, поворачивает голову и смотрит на Марину. Между ними сантиметров тридцать, не больше, а кажется, что огромная пропасть.       — Главный кошмар твоей жизни случился именно здесь, в этом городе, — говорит Марина, так и не дождавшись вопроса. — Ты не должна быть одна хотя бы сейчас.       «Главный кошмар моей жизни случился, когда я своими собственными руками отдала тебя Олегу, — думает Женя равнодушно и отстраненно. — А то, что произошло здесь, — это история, которая больше не может причинить мне боль»       — Ты еще не пробовала местное вино в баре гостиницы? — спрашивает она вслух, губы сами собой раздвигаются в улыбке. — Вот это настоящий кошмар.       Теперь очередь Марины удивляться. Она хмурится, прикусывает нижнюю губу, и Женя с нежностью в груди вспоминает: она всегда так делала, когда нервничала или злилась. Всегда, каждый раз.       — Хочешь сказать, это место не будит у тебя тяжелых воспоминаний?       — Нет, — усмехается Женя. — Разве что тяжесть в желудке, но это скорее всего связано все с тем же дерьмовым вином в баре.       Она снова смотрит на море: солнце практически село, и по поверхности воды как будто растекается оранжево-красная пленка, отделяющая день от ночи, а свет от сгущающейся тьмы.       — За все это время ты ни разу не спросила, сплю ли я с ним, — произносит вдруг Марина, и в ее голосе звенит что-то очень похожее на ту самую пленку: тонкую, хрупкую, готовую сломаться от одного неосторожного прикосновения. — Тебе все равно?       — Нет. Но я не люблю задавать вопросы, ответы на которые и так знаю.       Она встает, отряхивает с джинсов налипший песок, бросает еще один взгляд на почти сравнявшееся по цвету с небом море, и, не глядя на Марину, прощается:       — Пойду спать. Тяжелый был день, а завтра съемки с шести утра.       И уходит, повернувшись спиной к морю, к небу, к оставшейся сидеть Марине, к брызгающей вслед каплями полосе прибоя. Уходит спокойно и размеренно, удивляясь, почему так и не пришла боль? Почему стеклянный человечек спокойно спит где-то под сердцем, сладко посапывает и не делает ни малейших попыток проснуться?       На лестнице, ведущей на второй этаж гостиницы, ей навстречу попадается Олег, и они кивают друг другу — он и она. Кивают и расходятся, и это ничего не меняет, и, вернувшись в свой номер, Женя раздевается и залезает под одеяло, и почти мгновенно засыпает, с удовольствием обнимая подушку и улыбаясь чему-то во сне. ***       В пять утра в баре накрывают завтрак, члены съемочной группы выползают из своих номеров, занимают места за низкими столиками, кто-то пьет кофе, кто-то набрасывается на омлет и блинчики, кто-то безуспешно клянчит пиво у сонного бармена.       Отдохнувшая и выспавшаяся Женя чувствует себя странно за одним столом с помятыми Сергеем, Максом и Яной. Она сегодня проснулась без будильника, успела даже искупаться в холодном предрассветном море, а они, похоже, встали с большим трудом и совсем недавно.       — Вы что, пили всю ночь? — между двумя глотками крепкого кофе Женя откусывает от блинчика, намазанного джемом.       — Иди в задницу, — ворчит Макс в ответ. Несмотря на все уговоры, посулы и даже угрозы, бармен отказался продать ему бокал пива, и теперь он вынужден цедить минеральную воду, с отвращением отворачиваясь от тарелок с едой. — Мы к тебе в номер раз пять стучались, и на сотовый звонили, но ваше величество так и не соизволило открыть или ответить.       — Я спала, — пожимает плечами Женя, доев свою порцию. — Если ты не будешь есть, можно я?..       — Да ради бога, — он подталкивает к ней тарелку.       — Мою тоже можешь забрать, — голос Сергея такой хриплый, будто он схватил грипп или ангину.       — И мою, — подхватывает Яна.       Женя смеется, глядя на каждого из них по очереди.       — Дурачье, — с нежностью говорит она. — Знали же, что смена сегодня рано начнется, зачем пили?       — Мы не пили, а выпивали, — хрипит Сергей. — Праздновали теплой компанией предстоящий мне вскоре развод.       — Серьезно? — Женя машет бармену, показывает на опустевшую чашку с кофе, и тот кивает в ответ. — Ты сказал Алене, что уходишь?       — Это Алена сказала ему, что уходит, — вместо Сергея отвечает Яна. — Видишь ли, Женечка, она запретила ему ехать в командировку, а он, скотина такая, не послушался и поехал. Пока мы сюда добирались, она не звонила, потому что была занята бесчисленными консультациями у юристов…       — Ага, консультировалась она, — перебивает Макс с отвращением. — А вчера вечером позвонила и полтора часа рассказывала, как заберет Ромку, оттяпает у Сереги половину доли в бизнесе, и до кучи еще квартиру, машину, и последние портки тоже.       Бармен плюхает перед Женей чашку с кофе, но она слишком занята, мучительно обдумывая услышанное, и не удостаивает его даже кивком, после чего он уходит, обиженный. Но ей и впрямь не до глупостей: если Алена выполнит угрозу, пострадает не только Сергей, пострадают они все.       — Она может это сделать? — спрашивает Женя.       — Откуда нам знать, чего она может, а чего нет, — пожимает плечами Макс. — Теоретически наверное сможет, сегодня будем звонить нашим юристам, попробуем выяснить точно.       — А вчера почему не позвонили?       — Потому что праздновали грядущий развод.       Осознав, что от них больше ничего сейчас не добьешься, Женя перестает спрашивать и закуривает первую на сегодня сигарету.       Если Алена действительно пойдет на такое, то одна восьмая компании будет принадлежать ей. Она получит возможность приходить в контору, мотать всем нервы, зарубать общие решения, и черт знает что еще. Конечно, ее доли не хватит на то, чтобы по-настоящему на что-то влиять, но усложнить им жизнь она сумеет абсолютно точно.       И Ромка… Как он будет жить без отца, с сумасшедшей матерью? Его жизнь и теперь не сахар, но сейчас Сергей хоть как-то умудряется сдерживать порывы чокнутой жены, хоть как-то облегчать существование сына. Что будет, если они останутся вдвоем — мальчишка-подросток и съехавшая с катушек мать?       — Мы что-нибудь придумаем, Серый, — говорит она, увидев, как режиссер машет руками, призывая всех заканчивать завтрак. — Обещаю, мы что-нибудь обязательно придумаем.       Смена начинается, и с первых минут становится понятно, что этот день едва ли будет легче предыдущего. Сначала выясняется, что за ночь причал успел пропитаться водой, и нужно ждать, пока он высохнет, прежде чем снимать проходки. Сердитый помреж отправляет Женю, Марину и Макса на грим, чтобы начать с крупных планов, но вместо обычных сорока минут процесс занимает почти полтора часа, из которых большую часть времени гример пытается привести опухшее Максово лицо хоть в какое-то подобие приличного вида, и когда, наконец, заканчивает, оказывается, что солнце сместилось и снимать крупные планы прямо сейчас невозможно.       Все нервничают, режиссер ругается матом, кто-то из световиков роняет софит в море, и к двенадцати часам не снято ни единого дубля. Устав от общего напряжения, Женя уходит в сторону, садится на край пирса, и закуривает, поглядывая на покачивающуюся на волнах белоснежную яхту — главную героиню сегодняшней съемки.       — Ковалева! — она не успевает докурить, а с берега уже раздается истошный вопль помрежа. — Ты охренела? Во что твои штаны сейчас превратятся, черт бы тебя побрал? Немедленно переодеваться!       Да, об этом она и впрямь не подумала: для сегодняшней съемки костюмер подобрал им с Максом льняные брюки, и особо предупреждал, что садиться в них никуда нельзя, иначе появятся некрасивые складки.       Делать нечего — приходится идти обратно в отель, где в комнате на первом этаже организовали костюмерную, гораздо больше похожую на склад бесчисленного барахла, сваленного кучами или болтающегося на вешалках.       И вот сюрприз: едва зайдя внутрь пахнущей пылью комнаты, Женя обнаруживает там полуголую и очень сердитую Марину, держащую в руках белоснежный сарафан.       — Ты тоже забыла о том, что в этом наряде нельзя сидеть? — весело спрашивает Женя, прикрывая за собой дверь.       — Хуже, — стонет Марина в ответ. — Столкнулась с барменом, и вот результат.       Она демонстрирует огромное коричневое пятно на подоле сарафана, но Женя смотрит ниже, на совсем другие пятна — красно-розовые, неаккуратные, расплывшиеся на коже бедер.       — Да у тебя ожоги! — восклицает она, моментально забыв о брюках, костюмере и съемках в целом. — Почему не вызвали врача?       — Я тебя умоляю, — отмахивается Марина. — Это был не кипяток, просто горячий чай. Само пройдет.       Женя делает шаг по направлению к ней, но останавливается, будто наткнувшись на невидимую стену.       «Это не твое дело. Она взрослая женщина и сама может решить, нужен ей врач или нет»       — Ладно, — вздыхает она и начинает развязывать пояс брюк. — Как знаешь, конечно, но на твоем месте я бы хоть мазью все это намазала.       Взгляд, который бросает на нее Марина, невозможно прочитать, да Женя и не пытается. Стягивает помятые брюки, перебирает вешалки в поисках новых, отглаженных, и совсем не слышит аккуратных шагов за спиной. Вздрагивает, ощутив, как сильные руки обнимают ее за талию, замирает, почувствовав прижавшееся сзади тело.       В голову лезет идиотское «Что ты делаешь?» и не менее идиотское «Не надо», но она не произносит ни того, ни другого.       — Мне кажется, я совершила большую ошибку, — шепчет Марина, опустив подбородок на Женино плечо. — Думала, что когда этот проклятый год закончится, ты сможешь простить меня за него, но теперь мне уже так не кажется.       Она умолкает, и нужно что-то ответить, хоть как-то отреагировать, но Женя не знает, что говорить. Сказать, что все не так, и они вместе приняли это решение? Марина и сама это знает. Сказать, что через год все просто станет как раньше? Это ложь, которая никого не сможет обмануть.       Поэтому вместо ответа Женя аккуратно убирает с живота Маринины руки, отходит на несколько шагов в сторону и продолжает перебирать вешалки.       — Ты спишь с кем-нибудь? — слышится из-за спины холодное, с нотками обиды в голосе.       — Нет.       — Почему? Если бы ты завела себе кого-то на этот год, тогда мы бы были в одинаковом положении, и…       Брюки внезапно находятся, Женя с силой сдергивает вешалку, едва не опрокинув тем самым весь кронштейн, и резко оборачивается лицом к Марине.       — Тебе так было бы проще, верно? — бросает она отрывисто. — Ты спишь с Олегом, я с кем-то еще, и никакого чувства вины.       Марина вспыхивает, скулы ее краснеют, глаза — будто черные точки в обрамлении длинных ресниц. От неуловимого движения руки смятый в ком сарафан ударяется в Женин живот, и она провожает взглядом его падение на грязный пол.       — Черное и белое, — сквозь зубы шипит Марина. — Почему всегда только черное и белое, а, Жень? Мы вместе решили, что так будет лучше, вместе решили, что этот контракт важен для нас, помнишь? Так какого же дьявола ты теперь ведешь себя так, будто я — пустое место?       Она почти срывается на крик, и кажется, что еще немного, и бросится с кулаками. Женя смотрит на нее исподлобья, отчаянно ищет внутри хоть какое-то чувство, пусть вот хоть злость например, но там ничего нет. Вообще ничего.       В голове некстати крутится мысль о том, что ругаться вот так — в пыльной костюмерной, будучи одетыми лишь в нижнее белье, — глупо и нелепо, и если кто-нибудь войдет, а войти может вообще кто угодно, они окажутся в самой неловкой из всех возможных ситуаций.       — Мариш, чего ты от меня хочешь? — спрашивает Женя устало.       — Я хочу, чтобы ты признала, что тебе тоже больно! Что ты тоже сходишь с ума и считаешь дни до момента, когда этот кошмар закончится. Я хочу, чтобы ты не притворялась, что тебе плевать на то, что я вынуждена спать с Олегом, на то, что…       — Остановись.       Марина умолкает на полуслове. Она тяжело дышит, грудь под тонким кружевом белья порозовела, губы дрожат, и кажется, что одно неверно сказанное слово отделяет ее от того чтобы зарыдать.       — Я целовалась с Лесей, — говорит Женя медленно. — Недавно, перед тем как уехать сюда. Мы долго разговаривали, а потом она попросила поцеловать ее так, как я целовала тебя, и я сделала это.       Она умолкает на секунду, до боли кусает изнутри щеку, и продолжает:       — Ее родители очень важны для нее, так же, как твои важны для тебя. Их мечта — это выдать дочь замуж, помогать ей с внуками, вместе ходить в церковь по воскресеньям, и Леся решила, что они заслуживают исполнения своей мечты гораздо больше, чем она заслуживает исполнения своей.       Горло перехватывает спазмом, и Женя судорожно сглатывает слюну с металлическим привкусом крови.       — Ты делаешь то же самое, Мариш, — с трудом выговаривает она. — Исполняешь не свою мечту, а мечту родителей. Живешь не свою жизнь, а их жизнь. И это не хорошо и не плохо, это просто так, как есть, и после разговора с Лесей я задумалась: а что, если я поступаю иначе только потому, что у меня нет никаких родителей? Что, если только благодаря этому я могу иметь собственную жизнь, собственные мечты, и реализовывать все это, ни на кого не оглядываясь?       В дверь стучат, и обе — и Марина, и Женя — быстро смотрят в ее сторону, понимая, что еще несколько секунд, и этот разговор закончится, а главное все еще не сказано, и оно, это главное, кажется сейчас самым важным, самым ценным.       — Две минуты! — кричит Женя в сторону двери.       — Одна максимум! — слышится в ответ приглушенное. — Свет уходит, надо снимать, давай в темпе.       Женя послушно принимается натягивать брюки, но Марина хватает ее за кисть руки.       — Договаривай, — в ее голосе больше просьбы, чем приказа, и только поэтому Женя подчиняется.       — Я хочу сказать, что если уж у меня есть возможность жить собственную жизнь, исполнять собственные мечты, то эта жизнь точно не должна состоять из боли, ревности и бесконечного горя. Ты хочешь, чтобы я сказала, что считаю дни до момента, когда кошмар закончится? Но я этого не делаю, Мариш. Я больше не хочу жить в кошмаре, не хочу сходить с ума, не хочу день и ночь думать о том, достойна ли я того, чтобы через год ты вернулась ко мне.       В дверь снова стучат, и Марина, отпустив Женину руку, с силой притягивает ее к себе, вцепляется пальцами в голые плечи, смотрит в глаза — очень близко, слишком близко.       — Ты любишь меня? — спрашивает быстро и резко.       — Я люблю тебя, — кивает Женя в ответ. — А ты? Ты меня любишь?       — Да. И, кажется, даже сильнее, чем раньше.       От очередного удара дверь распахивается, но они остаются на месте, не отпрянув, не отодвинувшись, не пытаясь притворяться, что все в порядке.       — Ковалева, ты офигела? Я же сказал: одна минута! Твою мать, ты что, плачешь? Господи, за что мне все это… Надевай бегом свои штаны и марш грим поправлять! Все давно на точках, одну тебя где-то черти носят.       Он все кричит и кричит, но эти крики доносятся как будто издалека, ударяются о стену и улетают обратно. Женя смотрит Марине в глаза и улыбается. И Марина улыбается ей в ответ. ***       Вечером в фойе гостиницы все празднуют первый съемочный день. Несмотря на то, что отснято всего двенадцать минут рабочего материала, из которых в продакшен пойдет в лучшем случае десятая часть, праздник — это традиция, к которой каждый из съемочной бригады относится очень трепетно.       На барной стойке — батарея разномастных бутылок, под высоким потолком плавают клубы сигаретного дыма, люди перемещаются туда-сюда, то и дело сбиваясь в небольшие группы, перекрикивают «Безнадега точка ру» и «Метко судьба стреляет», бьющие по ушам из огромных колонок, и снова перемещаются, пританцовывая и слегка покачиваясь.       Олег с Мариной тоже там: разговаривают с режиссером, смеются, мужская рука на женской талии, галстук на шее ослаблен, волосы слегка всклокочены, на розовой рубашке под мышками видны пятна пота.       — Прекрати пялиться на них, — Яна щипает Женю за бедро, и та возмущенно вскрикивает. — Серьезно, хватит на них смотреть. У нас тут проблемы посерьезнее твоей бывшей, помнишь?       Они вчетвером сидят за столиком: «с одной стороны мальчики, с другой девочки», — не упускает случая прокомментировать Макс. Сергей мрачно пьет кофе, остальные цедят вино и таскают из общей пачки сигареты.       — Я думаю, тебе нужно взять Ромку и увезти его заграницу, — говорит Женя.       — Отличная идея, — хмыкает Яна. — Только вот для вывоза ребенка заграницу нужна доверенность от второго родителя, а его чокнутая жена скорее эту доверенность съест на завтрак, чем даст Сергею.       Других идей ни у кого нет. Телефонный разговор с юристом, занявший почти два часа, расставил все точки: в этой стране ребенка с отцом не оставит ни один суд.       — Может, напьемся, братва? — предлагает вдруг Макс. — Раз уж ничего дельного все равно не придумать…       Сергей с силой бьет ладонью по столу, сердито косится на него.       — Хватит смеяться, — даже не просит, а приказывает он. — Завтра я утренним рейсом полечу в Петербург и буду просить прощения, стоять на коленях, а она вдоволь покуражится и надо мной, и над Ромкой. Поэтому просто хватит смеяться, понял?       Но никто и не смеется. Яна бледнеет на глазах, и Женя берет ее руку в свою, сжимая поддерживающим жестом.       — Серый, погоди, — просит она. — Черт с ней с заграницей, давай увезем Романа в Таганрог?       Макс крутит пальцем у виска, Сергей прикусывает нижнюю губу.       — Серьезно, — настаивает Женя. — Да, Алена пойдет в милицию, но вы все еще женаты, так? Милиционеры обязательно начнут допрашивать твоих друзей, а мы скажем, что вы с Ромкой уехали отдыхать, вот и все.       — А что вы скажете, когда они придут снова, через месяц или два? — мрачно спрашивает Сергей.       — Скажем, что ты периодически звонишь и у вас все хорошо, и что ты можешь позвонить и в милицию тоже, если они хотят убедиться. Подумай сам: никакими законами отцу не запрещено увозить сына в другой город России.       За столом повисает тишина. Сергей закуривает, Макс подливает себе вина, Яна под столом благодарно сжимает Женину руку. А сама Женя против воли снова косится в сторону, где возле барной стойки, обнявшись, покачиваются в танце Олег с Мариной.       Сердце сжимается на мгновение, когда взгляд падает на толстые мужские пальцы, касающиеся голой кожи спины, но Женя заставляет себя сделать глубокий вдох, и это проходит.       «Ты любишь меня? Ты уверена, что все еще меня любишь?»       — Нет, — она вздрагивает от резкого голоса Сергея. — Не получится, капитан. До Ромкиного совершеннолетия еще три года, ему надо ходить в школу, а мне нужно работать. Что мы будем делать в твоем Таганроге?       — Не надо в Таганроге, — быстро возражает Яна. — Можно уехать в Москву, там легче затеряться, там можно найти работу и школу.       — И ты поедешь с нами?       И снова тишина. Женя смотрит на Макса, тот взглядом показывает «Давай свалим», но не хочется оставлять Яну и Сергея одних — черт его знает, до чего они вдвоем договорятся, и не получится ли так, что в итоге их отношения пополнят чертово лето расставаний.       — Серенький, — тихо и почти умоляюще произносит Яна. — Я меньше года назад уже увезла Киру в другую квартиру, другую школу, она только-только завела себе новых друзей, а теперь ты хочешь…       — А теперь я хочу, чтобы мы уехали все вместе, — перебивает Сергей. — Ты сама хотела, чтобы я ушел от Алены, так что же теперь включаешь задний ход?       — Но это нечестно! Я хотела чтобы ты развелся с женой-идиоткой, а не чтобы тащил меня и мою дочь в другой город начинать все заново!       Сергей встает на ноги так резко, что задевает коленями стол, и тот, припадочно дернувшись, роняет два бокала на покрытый затейливой плиткой пол, и они бьются — конечно, черт побери, они бьются, — и звонко рассыпаются на осколки.       — Тебя и твою дочь, — повторяет Сергей, выделяя слово «твою». — Я понял. Спокойной ночи, братва. Завтра утром я улетаю домой.       Он уходит, наступая подошвами ботинок прямо на осколки, и никто не пытается его остановить — ни застывшая Яна, ни закативший глаза Макс, ни ошарашенная Женя.       — Кажется, в шахматной партии это называется «цугцванг», — медленно произносит она спустя несколько десятков быстрых ударов сердца.       — Сказал бы я, как это называется, но при дамах такие слова лучше не произносить.       Макс озадаченно трет лысую макушку, зачем-то расстегивает воротничок рубашки и решительно поднимается с кресла.       — Пойдемте к морю, дамы. Проветримся, подышим и подумаем, как быть дальше.       Но прежде чем оказаться на воздухе, им приходится пройти через все фойе гостиницы, а там — люди, много, очень много людей, и многие останавливают их дурацкими возгласами и предложениями выпить, и режиссер во всю глотку орет что-то, потрясая открытой бутылкой шампанского, и Олег с Мариной целуются, сидя на узком диване почти у самого выхода.       И все бы ничего, но на долю секунды Женя замечает знакомый, до боли знакомый жест: кончики пальцев, ласкающие кожу за ушами во время поцелуя. Жест, который всегда обдавал все ее тело огнем. Жест, который — казалось — принадлежал только им двоим.       — Идем, кэп, — Макс хватает ее за руку и тащит за собой. — Не стоит тебе на это смотреть.       На пляже все трое сбрасывают с ног обувь и идут босиком вдоль кромки прибоя. Штанины брюк быстро намокают, и Женя останавливается, чтобы закатать их до колен. Она наклоняется слишком быстро, и, вероятно, поэтому все выпитое в баре одним махом подступает к горлу.       — Эй, ты чего? — Яна поддерживает ее за плечи. — Что такое?       — Все нормально, — кое-как откашливается, проглатывает слюну. — Пора прекращать пить местный алкоголь, он слишком дерьмовый даже для нас.       Он слишком дерьмовый, да. Даже для таких, как они, — чокнутых авантюристов, возомнивших себя победителями, одиноких детей, которым однажды причудилось, что они нашли друг друга.       — Давайте посидим, — Макс первым падает на песок и ложится на спину, опираясь на локти. От света луны его макушка блестит желтым, почти сливаясь по цвету с глазами.       Женя и Яна садятся по обе стороны от него, вздрагивают от холода, переглядываются.       «Так странно, — думает Женя, задирая голову, чтобы посмотреть на усыпанное звездами небо. — Столько жертв ради работы, которая в конечном счете не принесла счастья никому из нас»       — Помнишь, как мы праздновали первый контракт? — Макс как будто читает ее мысли. — Сидели ночью на ступеньках у Невы, пили шампанское прямо из бутылки, Серега рассказывал свои тупые анекдоты, Леська из вежливости смеялась.       — А мимо проходили огромные корабли, — подхватывает Женя с усмешкой. — И мы придумывали истории, откуда и куда они плывут, и кто ими управляет, и чем команду будут на другой день кормить на завтрак.       Да, она помнит. Конечно, помнит, — и прохладный ветер, ерошащий волосы, и наброшенный на Лесины плечи пиджак, и крики чаек, и запах воды, перемешанный с запахом приближающегося рассвета. А еще — нежность, эдакую суровую нежность, с которой тогда они, все четверо, смотрели друг на друга.       — Ты спрашивала меня, стоит ли оно того, — говорит вдруг Макс. — Я ответил, что да, и что мы имеем в итоге? Ты рассталась с женщиной, которую любишь, Серегина Алена окончательно поехала крышей из-за перспективы иметь не просто много, а очень много денег, Леся встречается с пацаном, который оставил тебе шрам на лице, а я никак не могу уговорить родителей бросить это чертово хозяйство и переехать поближе к Питеру.       — Они снова отказались? — быстро спрашивает Яна.       — Да. Они снова отказались. И я спрашиваю себя: если все так, тогда какого черта мы вообще здесь делаем? Зачем нужна эта чертова работа, эти клиенты, эти деньги, если все это не принесло счастья никому из нас?       Женя тихонько вздыхает, продолжая смотреть на звезды. Издалека, от гостиницы, слышатся отголоски музыки: мелодия знакомая, и она, подумав, понимает, что это за песня.       — Забавно, — говорит вслух. — Еще десять лет назад невозможно было представить, что две девушки, которые открыто воспевают любовь друг к другу, будут петь на Евровидении, а их песни будут звучать на всех без исключения радиостанциях России.       — Это ты к чему? — недовольно морщится Макс. Он недоволен тем, что Женя пытается сменить тему, ему хочется поговорить о работе, а не о какой-то попсовой группе, но на самом деле тема все та же, и Женя не дает сбить себя с толку.       — Это я к тому, что мы пока не знаем, принесет нам счастье этот контракт или нет. Прямо сейчас — похоже, что нет, но кто знает, что будет через месяц? Через год?       Она ложится рядом с Максом на песок, устраивается щекой на его плече, кладет ладонь на твердый даже через ткань рубашки живот.       — Не подлизывайся, — он все еще недоволен, но Женя фыркает ему в шею, зная, что этот жест вызовет вспышку смеха.       — Папа-медведь, — хихикает она, принимаясь щекотать живот через рубашку. — Настоящий папа-медведь!       Они несколько секунд барахтаются в песке, но в конечном счете Макс, конечно, побеждает: скручивает Женю узлом, обхватывает руками, как маленькую, дует ей в макушку, растрепывая волосы.       — Мала еще со мной бороться, — заявляет он с такой гордостью, что Женя невольно смеется.       И только ехидное покашливание рядом заставляет их обратить внимание на Яну. На сердитую, нахмуренную Яну, сидящую чуть в стороне и обнимающую собственные колени руками.       — Иди к нам, — предлагает Макс, но она качает головой. — Почему нет? Давай, ползи сюда, устроим массовые объятия, глядишь, на душе легче станет.       Яна снова качает головой, и только теперь становится заметно, что ее глаза красные, щеки порозовели, а лямка от платья неловко съехала с плеча.       — Знаете, иногда я вас всех ненавижу, — голос хриплый, будто простуженный. — Смотрю на вас и думаю: как можно быть такими детьми? Такими идиотскими, дружными, любящими друг друга без условий и правил детьми. Ну как, а?       Она умолкает на мгновение, а затем продолжает:       — Вы вообще замечаете хоть иногда, что происходит за пределами вашей прекрасной четверки? Такое ощущение, что других людей для вас не существует, а если и существуют, то они всегда, вечно на втором плане. Посмотрите на себя: мы с Сергеем поссорились, а вы даже не пытаетесь поговорить со мной об этом, и я знаю, хорошо знаю, почему! Потому что вы оба сразу же приняли его сторону и считаете, что обсуждать здесь нечего. Вы говорите о том, что контракт с итальянцами не принес вам счастья, а как насчет счастья всех остальных? Сотрудников, менеджеров, съемочной группы. Жен, мужей, мам, пап… Как насчет них? Тех, кому вы никогда не скажете «твоя душа — моя душа», тех, у кого нет милых прозвищ, тех, кто не может позвонить любому из вас среди ночи с просьбой приехать утешать. Как насчет них, а?       Женя смотрит на Макса, а тот — на Женю. В скрещении их взглядов — беспокойство, недоумение, тревога.       — Хватит переглядываться! — Яна с силой швыряет в них горсть песка. — Поговорите со мной, вы, придурки! Ответьте хоть что-нибудь!       Они не знают, что отвечать. Смахивают с плеч песок, нарочито медленно распутывают руки и ноги, садятся рядом, положив руки на колени. Очень хочется снова посмотреть друг на друга, но это взбесит Яну еще сильнее, и потому они этого не делают.       — Мы не встали на его сторону, — неуверенно и тихо произносит Женя. — Дело не в этом.       — Правда? — насмешливо переспрашивает Яна. — А в чем же тогда?       — В том, что вы оба наши друзья, — приходит на помощь Макс. — Ты расстроена, Серега расстроен, вы наговорили друг другу лишнего, и если мы полезем в это, то можем сделать только хуже.       Женя вздыхает и качает головой.       — Не надо, — просит она, ухватив большую Максову руку и стиснув ее пальцами.       — Чего не надо? — удивленно спрашивает он.       — Не надо врать, папа-медведь. Дело не в том, что мы боимся сделать хуже, а в том, что мы отчасти виноваты в случившемся.       Она жестом останавливает вскинувшегося Макса, тяжело сглатывает, и продолжает, глядя на Яну:       — Мы должны были остановить вас тогда, в конторе. Но это была та самая проклятая ночь, когда мы поняли, во что нам обойдется этот контракт и наше будущее, и у нас просто не хватило сил на то, чтобы поступить правильно.       Яна кривит губы в насмешливой ухмылке, открывает рот, чтобы ответить, и вдруг… Закрывает его снова.       — Вам с Серегой нельзя было сходиться, только не тогда, понимаешь? Мы знали, что он не уйдет от Алены, знали, что Ромка всегда будет у него на первом месте, и как бы сильно он ни влюбился в тебя, было очевидно, что если перед ним встанет выбор, он выберет сына.       — Я никогда не просила его делать выбор! — восклицает Яна с болью.       — Конечно, — успокаивающе кивает Женя. — Конечно, ты не просила, я знаю. Просто…       Она умолкает, пытаясь оформить в связную речь жуткое месиво мыслей, крутящихся в голове, и оформить его так, чтобы не сделать еще больнее. Но не успевает: вместо нее это делает Макс.       — Ян, Серега не умеет быть любовником, он может быть только мужем, пойми. Ты не просила его сделать выбор, но он всегда знал, что выбирать придется. Сегодня он попытался выбрать тебя, и это не сработало. Больше никакого выбора он делать не будет.       В темноте Женя ловит испуганный Янин взгляд и кивает, прочитав в нем невысказанный вопрос. Да, Макс прав — вероятнее всего, Сергей уже собрал вещи и заказал по телефону билет на первый утренний рейс до Петербурга. И не потому что его обидели слова, сказанные Яной в баре, — вовсе нет! А просто потому, что в его системе координат возможность выбора испарилась, будто ее и не было.       — Невероятно, — вырывается у Яны с хрипом. Она наконец садится на песок, но делает это так, словно ноги больше не могут удерживать ее в вертикальном положении. — Господи, я знала, что вы все придурки, но не понимала, насколько.       — Все ты понимала, — качает головой Женя. — Все видела и все понимала, не ври хоть себе, пожалуйста. Ты просто не знала, что наша дружба — это не только возможность позвонить в любое время дня и ночи и получить поддержку. Мы не врем друг другу, Ян. Никогда не врем, и, что еще тяжелее, — не позволяем друг другу врать себе самим.       Она ожидает в ответ чего угодно, но только не смеха. А Яна смеется — действительно смеется, хохочет, хлопая ладонями по едва прикрытым полами платья бедрам. И кажется, будто она сошла с ума: резко, в минуту стала сумасшедшей, и… Это пугает, до чертиков пугает и заставляет покоситься на Макса: мол, ты тоже это видишь?       — Значит, не врете друг другу, — произносит Яна сквозь продолжающий вырываться из глубины груди смех. — Хорошо. Ладно.       Она встает на колени и подползает ближе, оставляя под собой впадины в холодном песке. Садится на пятки перед ошеломленными Женей и Максом, заглядывает им в лица, и снова смеется.       — Давай, — говорит она между смешками. Хлопает Макса ладонью по бедру — сильно хлопает, резко, так, что звук шлепка заставляет Женю вздрогнуть всем телом. — Расскажи своему капитану правду.       Макс молча смотрит на нее — смеющуюся, растрепанную, очень и очень сердитую.       — Что такое? Женька только что сказала, что вы не врете друг другу. Так давай, расскажи ей.       Он поворачивает голову к Жене, и только теперь она замечает, какая синюшная бледность разлилась по его лицу. Это пугает даже сильнее, чем истерический Янин смех, и сердце сжимается в предчувствии, и из груди как будто выходит разом весь воздух.       — Мы были рады, когда ты решила расстаться с Мариной, чтобы сохранить контракт, — его голос звучит так глухо, что слова едва получается разобрать. — Мы все были этому рады.       Женя пожимает плечами. И что? Она прекрасно знала, что это так, прекрасно знала, что друзья только терпели Марину рядом с ней, что по-настоящему они так и не приняли ее.       — Когда мы обсуждали ваш разрыв, то сошлись на общей надежде, что снова вы уже не сойдетесь.       Это тоже не вызывает никакого отклика, никаких эмоций. Женя с удивлением косится на Яну: это все? Вся правда, которую ей нужно было услышать?       Оказывается, не вся. И когда Яна размыкает губы, когда из ее рта вылетают следующие слова, это выбивает изнутри остатки воздуха одним резким ударом, и горло перехватывает спазмом, и уши словно стискивает тяжестью с обеих сторон.       — Им не нравилось, что ты рисковала судьбой компании ради сучки с симпатичной мордашкой, ради эксперимента, который не закончился бы ничем хорошим. Ты считаешь, что пожертвовала своими отношениями ради будущего друзей, а твои друзья считают, что это следовало сделать давным-давно.       Тишина. Биение сердца под горлом. Шум прибоя, обрушивающегося на смятый от влажности песок. Он все нарастает, этот шум, словно ударами дрели вдалбливается в голову, и кажется, что еще немного, и по черепной коробке в разные стороны поползут трещины.       — Ты знала, что они часто собираются втроем, чтобы поговорить о тебе? Я знаю это, потому что Сергей много раз уезжал от меня раньше обычного, чтобы успеть на этот их «тройничок» — так они это называют. Им не нравилось то, как Марина влияла на тебя, не нравилось, как ты изменилась рядом с ней, они терпели, скрипя зубами, но в конечном счете все эти перемены ставили под угрозу их будущее, и они боялись этих перемен.       Яна больше не смеется, теперь ее тон больше похож на учительский или даже родительский: наставительный, четкий. Она как будто объясняет неразумному ребенку прописные истины, она как будто пересказывает дидактический материал, делая паузы, чтобы ребенок успел осознать услышанное.       — Перед тем, как уехать с Джорданом, Леся заезжала ко мне в гости на бокал вина, Жень. Она рассказала, что между вами произошло, а еще сказала, что больше всего на свете в ту ночь хотела окончательно отдалить тебя от Марины, сделать так, чтобы ты никогда не смогла к ней вернуться.       Бред, глупость, больное воображение. Леся не могла. Только не она, нет. Все, что происходило в Летнем саду, а потом в храме, было искренним, честным. Это не могло быть тем, о чем говорит Яна, нет.       — Хочешь знать, что еще она сказала?       Нет, она не хочет. Совсем не хочет, ни капли, но Яну уже не остановить, и следующие слова новыми ударами падают на беззащитную Женину голову.       — Что если она может встречаться с нелюбимым мужчиной, а Сергей жить с нелюбимой женой, то и ты тоже могла бы. Или как Макс менять партнеров, ни к кому не привязываясь, — тоже отлично, почему нет? Но не уходить по самую макушку в любовь, которая ни к чему не приведет, которая поставит под удар вашу дружбу, ваш бизнес, вашу общую семью из четырех человек.       — Она не могла этого сказать! — отчаянным возгласом вырывается у Жени.       — Могла и сказала, — жестко запечатывает Яна. — Сказала, что ненавидит себя за все это, что это грех, и бог рано или поздно покарает ее, но она ничего не может с этим поделать. Она любит тебя, Жень, они все, твою мать, тебя любят.       Женя молчит, ошеломленная, раздавленная. Она едва может дышать, грудь стискивает болезненными спазмами, и нет сил даже на то, чтобы поднять руку и убрать за уши упавшие на лицо волосы.       Она чувствует на предплечье прикосновение Макса и мимолетно думает: почему у него такая холодная рука? Как будто не живая, а сделанная из металла и долго простоявшая на морозе.       — Кэп, — его голос тихий и неуверенный, и это так страшно — слышать его таким, это так жутко. — Давай поговорим, ладно? Скажи что-нибудь, пожалуйста.       Но сказать не получается. Женя слишком занята, пытаясь дышать, пытаясь хоть как-то продолжать разгонять по венам ставшую вдруг слишком густой кровь. Она не может говорить, не может думать, и все ее ощущения съеживаются вдруг в одной точке, где-то в середине живота, и эта точка остается единственно живой, пока вокруг все становится мертвым.       — Послушай, — просит Макс рядом. — Мы не врали тебе, пойми, это были просто разговоры: нам нужно было куда-то это деть, проговорить вслух, иначе мы не смогли бы правильно вести себя с твоей подружкой.       Это слово занимает три удара сердца. Всего три коротких удара, но они вдруг замыкаются в кольцо, бесконечное кольцо, которое с каждой секундой начинает крутиться все быстрее и быстрее.       «Под-руж-кой. Под-руж-кой. Под-руж-кой»       И точка внутри умирает вместе со всем остальным.       — Ладно, — каким-то чудом Жене удается сделать глубокий вдох. Появляются силы на то, чтобы наконец убрать с лица лезущие в глаза волосы, на то, чтобы отряхнуть налипший на джинсы песок. — Хорошо.       — Хорошо? — повторяет Яна вопросительно.       — Да. Хорошо.       Она хлопает по карманам в поисках сигарет, но там пусто, и приходится посмотреть на Макса и принять из его рук помятую пачку и зажигалку. Огонек не успевает поджечь кончик сигареты — от сильного морского ветра он моментально гаснет, и только когда Макс своими ладонями прикрывает пламя, Жене наконец удается прикурить.       — Ненавидишь меня, да? — спрашивает Макс.       — Нет. Конечно, нет.       — Зря. Думаю, я вполне заслужил.       Женя пожимает плечами. Может, и заслужил, но что значит эта заслуга наряду со всеми остальными за прошедшие пять лет? Что значит выпаленное сдуру «подружка» по сравнению со всеми выплаканными слезами, разделенными поровну кусками батона, последними, выкуриваемыми по очереди, сигаретами? Что значит «не считали это жертвой», если поставить рядом сотни разговоров за литрами кофе, крепкие руки на плечах, и постоянное — постоянное, черт побери! — спасение от ужасного, давящего, разъедающего душу изнутри одиночества?       Ничего. Это не значит ровным счетом ничего.       — Кэп…       — Нет, Макс, — она качает головой и делает еще одну затяжку. — Не надо, ладно? Ты ни в чем не виноват, и мне не за что тебя ненавидеть.       Где-то рядом раздается сдавленный «ох» от Яны, но Женя смотрит только на горящий в окончательно сгустившейся ночи огонек сигареты.       — Это я приняла решение разрушить свои отношения с Мариной, а не вы. Никто из вас не подталкивал меня к этому, более того — вы пытались меня отговорить, помнишь?       — Да, но…       — Нет, — повторяет она быстро. — Никаких «но». Мы никогда не просили друг друга думать одинаково, знаешь? Когда мы говорили «твоя душа — моя душа», речь всегда шла о поступках, а не о мыслях. В каждом из нас есть по тонне дерьма, мы не ангелы с крыльями, никогда ими не были и никогда не будем. И вопрос только в том, хватает ли у нас сил поступать по совести, вот и все. Тебе не за что просить у меня прощения, Макс, и Сереге с Лесей тоже. Каждый из нас сделал то, что должен был, а что мы при этом думали и чего хотели — не так важно, правда?       Они смотрят друг на друга, и Женя силится улыбнуться, но ничего не выходит. В глазах Макса — и грусть, и гордость, и неверие, и, пожалуй, любовь. Да, любовь, и пусть она не такая, какой, возможно, хотелось бы, пусть она не очень-то похожа на ту любовь, которую Женя хотела и которую придумала себе, но она там — в этих черных зрачках, в сошедшихся на переносице бровях, в складке кожи, собравшейся между ними.       — Вы просто придурки, — слышит она всхлип рядом. — Просто чертовы придурки, и я ненавижу вас всех, слышите? Всех до единого.       — Да, — на этот раз у Жени все-таки получается улыбнуться. — Мы просто чертовы придурки, и боюсь, что с этим уже ничего не поделаешь.