Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Эту ночь они проводят втроем — она, Макс и Яна. Вернувшись в гостиницу, не сговариваясь идут в сторону Серегиного номера, там по очереди плещутся в ванной, смывая с тел налипший песок, а после укладываются под одно одеяло на широкой кровати.       Засыпают молча, не разговаривая: Женя, уткнувшаяся лицом в Янину спину, думает о пальцах Марины, ласкающих кожу за ушами Олега, Макс, вероятно, — о грани, которая отделяет хороших друзей от плохих, а Яна, конечно, о Сергее, ожидающем своего рейса в безлюдном аэропорту.       Утром за завтраком Макс первым получает сообщение и зачитывает его вслух между двумя глотками кофе:       «Вернулся, попросил прощения, живем дальше»       Следом смс приходит Яне:       «Прости, что давил. Поговорим, когда приедешь в Питер»       И только затем Жене:       «Спасибо, что пыталась»       — Придурок, — вздыхает Яна, размешивая сахар в очередной чашке кофе.       — Начинаешь повторяться, — усмехается Макс в ответ. — Кэп, что у нас сегодня с планами?       Женя зевает, прежде чем ответить. Она бы с удовольствием вернулась в номер и проспала бы еще пару часов, но сегодня второй съемочный день, и если он пройдет хотя бы наполовину так же, как вчерашний, то весь график полетит к чертовой матери.       — Сегодня будем снимать то, что не сняли вчера, а потом то, что должны снять сегодня, — невнятно бормочет она, подавляя еще один зевок. — Ян, поскольку Серега улетел, тебе…       — Придется взять на себя его часть работы. Да. Я понимаю.       К их столику подходит режиссер, и по его лицу видно, что он тоже предпочел бы провести этот день в кровати, а не за работой.       — Где она? — спрашивает сквозь зубы, не утруждая себя приветствиями.       — Кто? — поднимает брови Яна.       — Лазарева, кто еще. Где ее носит?       Женино сердце пропускает удар.       — Она уже минут сорок как должна быть на гриме, — объясняет режиссер сердито. — Вот я и спрашиваю: где ваша чертова модель и какого хрена я должен искать ее по всей гостинице?       — В номер стучались? — быстро спрашивает Макс, и Женя чувствует благодарность за тревожные нотки в его голосе.       — Стучались, нет ее там. На мобилу тоже звонили, как-то уж догадались без мудрых рекомендаций. Я все понимаю, господа хорошие, — женихи, невесты, или как оно теперь модно? Помолвка? Но совесть-то надо иметь!       Он сердито фыркает и, наклонившись над столиком, хватает Женину чашку с недопитым кофе. Делает шумный глоток, вытирает рот рукой, и ставит чашку обратно. По белой керамике медленно ползет вниз коричневая капля, а за ней остается дорожка — неровная, кривоватая.       — Погоди, мужик, я что-то ничего не понял, — сквозь звон в ушах Женя с трудом различает голос Макса. — Какая помолвка, какая невеста, какой жених?       — Да ты что, Пономарев? — смех режиссера наждаком проходится по воспаленным нервам. — Тут такое шоу было, прям как в «Красотке»: предложение руки и сердца, кольцо, цветы, все как полагается. Но я тебе так скажу: если из-за этой самой свадьбы мы и сегодня ни хрена не снимем, то я за сроки не отвечаю, понял? Моя работа не в том заключается, чтобы моделек по гостиницам отлавливать.       Описанная им картина так ярко встает перед глазами, что становится не по себе. Марина в платье с открытой спиной, с рассыпавшимися по плечам тяжелыми прядями волос, и Олег, стоящий перед ней на одном колене, и букет белых роз, и подходящая музыка, и…       — Кэп, твою мать!       Женя вздрагивает и, очнувшись, понимает, что последние секунды в ее легкие не попало ни капли кислорода. Она судорожно втягивает в себя воздух, потом еще немного, и еще.       — Да. Да, простите, я что-то выключилась.       — Ты знала? — спрашивает ее Яна. И сама же отвечает. — Нет, конечно, не знала. Слушай, тебе нужно с ней поговорить. Может, все не так плохо, и она ни на что не соглашалась.       Яна права, но Женю сейчас заботит другое.       — Почему Марины нет в гостинице? — она достает из кармана сотовый и быстро, по памяти, набирает номер. — Куда она могла уйти в такую рань?       Из телефона слышатся только длинные тягучие гудки. Женя ждет, прикусив губу, и только когда гудки превращаются в короткие и быстрые, отключает связь.       — Мы с Максом на пляж, — говорит она, выбравшись из-за стола и спрятав телефон обратно в карман брюк. — Яна, поспрашивай у остальных — может, кто-то ее видел, ладно? Будут новости, сразу звони.       — Хорошо, но, может быть, имеет смысл позвонить Олегу?       — Давай. У меня нет его номера, но у помрежа наверняка есть. Все, мы ушли, если что — на связи.       Они быстрым шагом выходят из гостиницы под раннее теплое солнце и не сговариваясь расходятся в стороны: Макс идет в левую сторону пляжа, Женя в правую. Ноги увязают в песке, от прохладного ветра мерзнут и покрываются мурашками ничем не прикрытые руки и плечи, и шум моря вместо спокойствия лишь усиливает тревогу.       «Может, он заставил ее? — думает Женя, обходя стороной беспорядочно натыканные «зонтики» у кромки воды. — Пригрозил, что все расскажет родителям, и она вынуждена была согласиться»       Это так глупо, что невольно навевает воспоминания о многочисленных мыльных операх, которые Ксюха с Кристиной обожали смотреть в девяностые. «Рабыня Изаура», потом «Просто Мария», потом что-то еще: с одними и теми же актерами и фактически одинаковым сюжетом.       Но тем не менее, помолвка состоялась, так? На следующий день после обмена признаниями в любви, она все же состоялась. На следующий день после «я люблю тебя даже сильнее, чем раньше», на следующий день после «я надеялась, что ты сможешь простить меня за этот год».       Черт, да как такое вообще возможно?       Женя со злостью пинает подвернувшуюся под ноги бутылку из-под газировки. Ей нужно подумать. Нужно подумать, что будет, если все действительно так, и Олег действительно сделал Марине предложение, а та действительно его приняла. Если все это так — что будет тогда? Что будет с ними? Что будет с ней, с Женей?       Она выживет, конечно. В очередной раз соберет себя по ошметкам, проведет несколько десятков одиноких и полных боли ночей, задаст тысячу вопросов тускло поблескивающему в темноте зеркалу, а потом… выживет. Будет изредка видеть Марину на съемках, будет смотреть на нее — просто так! — и ждать. Ждать, когда острая и невыносимая боль превратится сначала в просто сильную, затем в выносимую, после в ноющую, и под конец — в никакую.       Так все и будет, верно? Ведь так же?       Карман брюк вдруг начинает жужжать и вибрировать. Женя останавливается, достает телефон, нажимает «ответить».       — Она нашлась, возвращайся, — Янин голос доносится словно издалека.       — Все нормально?       — Да. Более или менее. Возвращайся.       И она возвращается. Медленно идет по пляжу, растирает ладонями замерзшие плечи, и думает о том, что мелодрамы, слава богу, не вышло: она не нашла Марину сидящей на песке у полосы прибоя, не присела рядом, и им не пришлось вести глупый в своей безнадежности разговор, куда больше похожий на отрывок из все той же «Рабыни Изауры» или «Просто Марии». «Что ты здесь делаешь? Тебя все ищут» «Хотела побыть одна, мне нужно было подумать» «Скажи, это правда, что вы с Олегом теперь помолвлены?» «Да. Только не спрашивай, почему я согласилась, я все равно не смогу тебе ответить. Просто поверь, что если бы я отказалась, все было бы намного хуже» «Ты больше не любишь меня?» «Да. Я больше тебя не люблю»       На фоне играет тревожная мелодия, пена прибоя укутывает босые ноги, волосы развеваются на ветру (исключительно назад, чтобы случайно не прикрыть лицо), и камера дает крупный план: слеза, медленно стекающая по щеке.       — Женька! Эй, капитан! Мы здесь!       Янин вопль вырывает ее из кинематографических фантазий и, подходя к ним с Максом, стоящим справа от входа в гостиницу, Женя не сможет скрыть усмешки.       — Чего улыбаешься? — набрасывается на нее Яна. — Тут плакать впору, а она улыбается, гляди-ка.       — Просто так, — пожимает плечами Женя, принимая из рук Макса протянутую пачку сигарет. — Где Марина? С ней все хорошо?       Яна громко и с отвращением фыркает.       — Они, оказывается, после вчерашней помолвки… — она снова издает губами уничижительный звук. — Какой дебил вообще придумал это идиотское слово? Так вот, они оба отключили телефоны и легли спать, а перед этим как следует приняли на грудь, потому и не слышали, как к ним в номер ломились.       Женя молча курит в ожидании продолжения.       — Я сходила к администратору и попросила открыть номер, то есть сделала то, до чего идиот-режиссеришка не додумался своими куриными мозгами. Они были там — спали, мать их, в таком непотребном виде, что смотреть было противно.       Это еще не все, и Женя продолжает молчать. Смотрит исподлобья, чувствуя, как в груди уже растопырил ручки-палочки стеклянный человечек.       — У нее на пальце кольцо, Женька, — выпаливает Яна. — Они действительно решили пожениться. «Скажи, это правда, что вы с Олегом теперь помолвлены?» «Да. Только не спрашивай, почему я согласилась, я все равно не смогу тебе ответить. Просто поверь, что если бы я отказалась, все было бы намного хуже»       Женя аккуратно сминает окурок и выбрасывает его в урну. Собирает в хвост на затылке растрепавшиеся волосы, оборачивается к застывшим Яне и Максу, и… улыбается им обоим.       — Идемте работать, братва. Раз главная модель нашлась, нас наверняка тоже ждут на гриме.       — Кэп…       — Нет, Макс. Просто идемте работать.       И они идут. Проводят около часа в кресле гримера, затем переодеваются в импровизированной костюмерной (чертовы льняные брюки снова мнутся от малейшего движения, а белые майки без рукавов такие тесные, что в них едва можно дышать), выходят на пирс и нос к носу сталкиваются с Мариной.       На ее лице не видно ни следа вчерашних излишеств: кожа ровная, гладкая, чуть тронутая быстрым южным загаром. Белый сарафан облепляет скульптурные бедра, голые ступни тонут в мокром песке.       — Доброе утро, — улыбается Женя. — Поздравляю с… — она жестом указывает на пальцы. — В общем, поздравляю.       — Спасибо.       На лице Макса четко и ясно написано недоумевающее «И это все?», но Женя, не обращая на это внимания, идет дальше, к тройке операторов, устанавливающих камеру на движущемся кронштейне.       — Привет, ребята. Через сколько начнем снимать? И где наш режиссер?       — Две-три минуты, Жень. Он там, у яхты, с капитаном беседы беседует.       Она ступает босыми ногами на шатающиеся сходни, поднимается на борт, кивает режиссеру.       «В чем дело? — спрашивает тот жестами. — Я еще занят»       «Подожду, — так же жестами отвечает она. — Не торопись»       Яхту покачивает на легких волнах, швартовы трутся о сходни, и солнце начинает припекать уже по-настоящему, покалывая кожу. Под Жениными ногами — меловые отметки, сделанные для сегодняшней съемки, и она зачем-то касается их пальцем: проводит слева направо, а потом справа налево.       — Ну, в чем дело? — режиссер подходит сзади, хлопает ее по плечу, и от неожиданности Женя едва не бьет его локтем в живот, останавливается лишь усилием воли в самую последнюю секунду. — Сначала проходку снимем, потом уже сюда, так что…       — Дай график посмотреть, — перебивает Женя быстро.       — По-твоему, я его с собой в кармане таскаю? Спроси, что интересует, отвечу, — я этот график и без бумажки наизусть знаю.       Ее интересует количество съемочных дней, конечно. А еще — можно ли сверхурочной работой это количество сократить.       — А что, уже домой захотелось? — смеется режиссер. — Чем тебе тут не живется? Море, солнце, алкоголь — отдыхай себе на здоровье.       Женя смотрит молча, исподлобья, и он сдается.       — Слушай, если бы не вчерашний… — произносит несколько матерных слов, — то я бы мог сдвинуть тебя в графике и отпустить раньше. Но сейчас никак, прости: если я еще и график начну менять, мы точно… — снова ругательства, — не снимем.       — Ладно. Попытаться все равно стоило.       Они вдвоем возвращаются на пирс, режиссер уходит к камере, а Женя, повинуясь указаниям, занимает исходную точку.       — Все нормально? — шепотом спрашивает Макс. Его точка чуть левее, а Маринина — по центру и впереди, так, что с этого ракурса можно видеть только ее волосы, прикрывающие спину.       — Да, папа-медведь. Все нормально.       Первую проходку снимают на удивление быстро, проблемы начинаются лишь в следующей сцене — когда точки оказываются слишком близко друг к другу, и Макс должен вплотную стоять за Жениной спиной, а Марина — лицом к ней, да еще и сплетя пальцы.       Смотреть на нее — больно. Касаться ее — невыносимо.       — Ковалева, почему у тебя лицо каменное? — усиленный рупором голос режиссера разносится по всему пляжу. — Выдай мне какое-нибудь другое выражение, будь зайкой!       Она старается, но ничего не выходит: вместо улыбки получается гримаса, скулы заостряются, и вдобавок ко всему вдруг начинает дергаться глазное веко.       — Пономарев, твою мать, сделай с ней что-нибудь! Я не могу это снимать!       Сильные руки Макса опускаются на Женины бока и стискивают крепко, до боли. Она чувствует его дыхание на макушке, чувствует спиной жар его тела, и наконец немного расслабляется. Совсем немного, но этого оказывается достаточно, чтобы набраться сил и посмотреть Марине в глаза, а затем взять ее ладонь в свою и сплести пальцы, на одном из которых — она не видит, но чувствует — надето тонкое обручальное кольцо.       — Отлично, вот так замерли! Снимаем!       Маринины глаза — чернее черного. В них ничего невозможно прочитать, да Женя и не пытается. Часы в ее голове отстукивают мгновение за мгновением, все тело напряжено, а сердце сжато в неаккуратный пульсирующий комок в груди.       «Она больше не моя. Она никогда не была моей»       — Отлично, теперь дайте движения! — снова разносится над ними голос режиссера. — До следующей отметки!       Все трое поворачиваются спинами к береговой линии и медленно идут к яхте. Рука Макса — на Жениных плечах, пальцы по-прежнему сплетены с Мариниными, и каждый шаг похож на невероятно трудное восхождение: нет кислорода, невозможно дышать, но надо идти, надо делать один шаг за другим, и держать ровно плечи, и не забывать отводить руку под правильным углом, и ступать так, чтобы случайно не отдавить ничью босую ногу.       — Стоп, еще раз!       И снова они возвращаются на свои точки, и снова начинают движение, а потом еще раз, и еще один, и еще. В конце концов Женя сбивается со счета, и больше не понимает, как долго ходит туда-сюда по этому проклятому пирсу, как долго в ее ладони остаются пальцы Марины, и как долго она уже своими пальцами чувствует этот чертов кусок металла, впивающийся в кожу.       — Снято!       Женя немедленно отдергивает руку и, не глядя на Марину, быстрым шагом возвращается на пляж. Режиссер что-то отсматривает на рабочем экране, операторы дымят сигаретами, и это значит, что у нее есть как минимум пять минут, прежде чем съемки будут продолжены.       — Дим, дай телефон, — просит она, поймав на рукав пробегающего мимо помрежа.       Он не глядя сует ей трубку сотового и уносится дальше, на ходу поправляя на голове гарнитуру наушников. А Женя по памяти набирает номер.       — Алло? — после девяти гудков слышится вопросительное и смущенное.       — Привет, Лесенок, это я.       — Женька? — теперь в голосе ясно можно различить тревогу. — Что случилось? Ты почему-то у меня не определилась, и…       — Одолжила телефон позвонить, — перебивает она. — Как вы? Джордан уже предложил тебе выйти за него?       В телефоне что-то булькает, потом трещит, и лишь затем снова слышится Лесин голос.       — Да, уже предложил. Женька, что случилось? Что-то не так? Давай я прилечу. Не уверена, что мы сможем быстро добраться до аэропорта, но, думаю, завтра утром я могу быть у вас.       — Не нужно, все в порядке. Я просто хотела сказать, что Яна мне все рассказала, и я не злюсь на тебя, Лесенок. В твоих мыслях и чувствах ничего греховного и ужасного, слышишь? Ты не святая, ты человек, и имеешь полное право думать и чувствовать то, что хочешь.       Учащенное дыхание. Короткий вдох и еще более короткий выдох.       — Она все тебе рассказала? — спрашивает Леся, сделав акцент на слове «все».       — Если ты о том, что я вполне могу отказаться от своей сущности и жить с нелюбимым человеком, раз уж это получается у тебя и Сергея, то да, это она рассказала.       — И после этого ты говоришь, что не злишься?       — Да. Здесь не на что злиться, ты просто произнесла вслух то, как тебе хотелось бы, но это не значит, что я должна поступать именно так. Не беспокойся, Лесенок, все в порядке, слышишь?       Из телефона слышится всхлип. Он не похож на слезы, скорее на попытку осознать услышанное.       — Я тебя люблю, Женька, — сдавленно произносит Леся.       — И я тебя люблю, милая. Мне надо идти, режиссер уже машет руками, чтобы я возвращалась.       — Погоди, еще секунду. Твоя боль — моя боль, помнишь? Ты уверена, что я не нужна тебе там сейчас?       Пауза. Короткий удар сердца.       — Да. Я уверена. ***       Съемки заканчиваются в пять часов вечера, когда на фоне уходящего солнца софиты перестают давать нужное количество света.       — Смена окончена, всем спасибо! — устало объявляет режиссер, и Женя торопится уйти прочь, но Марина хватает ее за плечо и просит остаться.       Ее прикосновение на обнаженной обветренной коже — пытка. Ее запах — мука мученическая, а голос — проклятие, от которого невозможно спрятаться.       — Подожди, — просит она тихо, не убирая руки с плеча. — Давай поговорим, прошу тебя.       Это неизбежно, и Женя понимает, что это так, но, черт побери, где же взять силы еще и на это? Где взять силы, если каждый миллиграмм из них ушел на то, чтобы отработать этот чертов день, чтобы столько часов стоять рядом, касаться — почти интимно, и при этом сохранять, сохранять, сохранять проклятое лицо, не позволяя ни одной из клокочущих внутри эмоций отразиться на нем.       — Послушай, — просит она, не оборачиваясь. — Мы можем поговорить, конечно, это нужно сделать, но не сейчас, ладно?       — Хорошо, — Марина на удивление легко соглашается, но рука ее остается лежать на плече. — Вечером, после девяти? Я приду к тебе, если ты не против.       — Ладно.       Женя уходит, подставляя лицо прохладному ветру, отмеряет шаги по песку до гостиницы, и думает о том, что самым лучшим решением сейчас было бы побросать вещи в чемодан, вызывать такси и улететь к чертовой матери в Петербург, поближе к дому и подальше отсюда.       Но это нечестно. Нечестно по отношению к друзьям, ко всей съемочной группе, ко всем сотрудникам компании S&O. Если она позволит себе так поступить, то контракт будет разорван, компания моментально станет банкротом, и несколько десятков людей останутся без работы.       «Ты думала когда-нибудь о ком-то кроме вашей дурацкой четверки? — спросила ее вчера Яна. — О сотрудниках, об их семьях?»       Эти слова раз за разом звучат в голове, пока Женя заходит в гостиницу, поднимается вверх по ступенькам, и умолкают они лишь когда уже в коридоре она нос к носу сталкивается с Олегом.       Видит бог, больше всего на свете ей хочется его ударить. Сжать руку в кулак и ударить прямо по лоснящейся довольством физиономии, разбить свежевыбритую скулу, смазать в кровь кривящиеся в торжествующей усмешке губы.       Но вместо этого она лишь кивает и говорит:       — Слышала радостную новость. Поздравляю вас обоих.       Это не то, что он ждет услышать, и неожиданность Жениных слов слегка стирает радость и торжествующее выражение с его лица. Теперь он снова похож на парня, которого она встретила много месяцев назад в Питерском клубе, на парня, который помог ей пережить пришедшую ниоткуда паническую атаку. На парня, с которым встречалась Марина.       — И что, никаких сцен? — спрашивает он серьезно, без издевки. — Даже не спросишь, как так вышло?       Женя медленно качает головой. Ей неинтересно, как так вышло, она не хочет знать подробностей, она не уверена, что сможет с ними справиться.       — Слушай, — Олег хватает ее за локоть, но тут же отпускает, поймав предупреждающий взгляд. — Я сказал Маришке, что не против, если вы будете дружить снова. Мы все взрослые люди и можем вести себя по-взрослому, так? Мы оба совершили много ошибок, и большое счастье, что в человеческой природе есть умение прощать, согласна?       Дружить. Быть друзьями. Или остаться друзьями? Кажется, это снова что-то из мыльных опер, но на сей раз не из «Просто Марии», а из «Санта Барбары» или тому подобного дерьма, которое до сих пор продолжают крутить по телевизору вечерами.       Что вообще значит это дурацкое «остаться друзьями»? Когда-то она пыталась остаться друзьями с Лекой, и это вылилось черт знает во что, остро приправленное болью, горем, и перманентным враньем самой себе.       — Не думай, что мне было легко это сказать, — снова говорит Олег. — Как ни верти, она изменила мне, предала меня, ушла к тебе, пусть и на время. Но я…       — Крути, — перебивает Женя равнодушно.       — Что?       — «Как ни крути», а не «как ни верти». Так правильно говорить.       Улыбка сползает с его лица, взгляд становится колючим и холодным, и образ милого парня исчезает, испаряется, обнажив совсем другой образ, пугающий.       — Ты сейчас серьезно поправляешь меня? — спрашивает Олег, прищурившись.       — Да, — со вздохом кивает Женя. — Как ни крути, но да.       Она поворачивается, чтобы идти, но он хватает ее за плечо и рывком разворачивает обратно. На секунду тело застывает, сжимается в комок из страха, но это быстро проходит, и Женя точным ударом отбрасывает его руку.       — Еще раз прикоснешься ко мне, убью, — шипит она сквозь зубы.       — Да что ты? — издевательски смеется Олег. — В прошлый раз я здорово тебя отделал, так что кому из нас конец, это еще дедушка надвое сказал.       — Бабушка.       — Что? — он таращит глаза.       — Бабушка надвое сказала. Не дедушка.       Женя готова, полностью готова, и потому успевает почувствовать его замах еще до того, как он случается. Тело с легкостью уходит в сторону на полуразвороте, кулак пролетает мимо, и Олег, не удержав равновесия, летит следом за ним: падает на колени, держится за отбитый об пол локоть.       — Еще раз прикоснешься ко мне, и тебе конец, — повторяет Женя равнодушно.       — Это мы еще посмотрим, сучка.       Она медленно и спокойно уходит в свой номер, зная, что он не посмеет напасть снова. Может быть, позже, или в другой день, но только не сейчас. Войдя внутрь, сбрасывает с себя пропахшие потом тряпки, лезет под душ, включает холодную воду.       Волосы быстро намокают, слепляются прядями, лезут в глаза, но Женя просто стоит, упершись ладонями в стену душевой кабины, и позволяет теперь уже ледяной воде литься сверху на макушку. Ей хочется, чтобы голова снова начала работать, ей хочется, чтобы то, что весь день бухало в сердце, наконец дошло до мозга, — тогда она сможет обдумать случившееся, по-настоящему обдумать, и что-то сделать, и принять хоть какие-то решения.       Одно ясно точно: никакой дружбы не будет. Будет еще несколько месяцев совместной работы, а потом, когда весь отснятый материал уйдет на постпродакшен, все закончится и не будет уже ничего.       Не будет счастья сидеть, обнявшись, под одним пледом и пить крепко заваренный чай. Не будет длинных прогулок по осеннему Питеру, не будет сонного «еще пять минуточек», не будет обжигающих поцелуев, вопросов о погоде, не будет звонков и сообщений посреди рабочего дня, от которых немедленно начинают полыхать уши.       Но главное — не будет надежды на то, что когда-нибудь, пусть спустя год, пусть даже два, это еще может вернуться.       — Ковалева! Твою мать, дверь открой!       Женя выключает воду и, наскоро обернувшись полотенцем, выходит из ванной. Там целая толпа: взъерошенная Яна, нахмуренный Макс, незнакомый мужчина в форме администратора гостиницы.       — Какого?..       — Такого! — перебивает ее Яна. — Мы стучали, звонили, и ничего. Это теперь общая мода — запираться и ничерта не слышать?       Она слишком раздражена, слишком сердита, и Женя вдруг понимает, почему.       — Вы что, идиоты, решили, что я тут вены себе режу?       Смеяться в такой ситуации глупо, но она не может ничего с собой поделать. Посмотрев на все это, администратор бормочет себе под нос что-то вроде «совсем с ума посходили» и уходит, а Яна сердито пихает Женю в голое плечо.       — Хватит ржать! — командует, подталкивая ее в глубину номера. — Надень на себя что-нибудь и пойдем напьемся.       Пока она одевается, Яна с Максом сидят на кровати и даже не пытаются делать вид, будто не смотрят. Женя пару раз бросает на них многозначительные взгляды, а затем смиряется и быстро натягивает на влажное тело сначала белье, а потом узкую черную юбку и свежую майку без рукавов.       — Может, лучше штаны наденешь? — ехидно спрашивает Макс. — Не в ресторан же идем, а всего лишь пьянствовать.       Но она не хочет никаких штанов. Не сегодня, не в этом состоянии, когда все тело — как натянутая струна, и кажется, что еще один еле заметный поворот, и струна лопнет, заливая все вокруг свежей кровью.       — Я не буду пьянствовать, — объясняет, стоя перед зеркалом и пытаясь придать мокрым кудрям мало-мальски приличный вид. — Спустимся вниз, выпьем кофе, а потом я пойду спать.       — И для этого ты так вырядилась? — удивляется Яна.       — Нет, не для этого.       Осознав, что с волосами все равно ничего не сделать, Женя оставляет их рассыпанными по плечам, и, побросав в сумку сигареты, надевает на ноги босоножки.       — Ну? — смотрит через плечо. — Идете?       Они по лестнице спускаются вниз, занимают столик в баре, делают заказ. Сегодня здесь меньше людей, чем вчера, — часы на стене показывают восемь, ужин уже прошел, а любители выпить еще не собрались.       — Кэп, — говорит Макс, пригубив принесенное барменом пиво. — Ты вообще собираешься с нами поговорить?       — Нет, не собираюсь, — Женя задумчиво размешивает ложкой кипенно-черный кофе в белоснежной чашке.       — Не собираешься. Ладно. А что ты будешь делать, когда все это дерьмо выйдет новой панической атакой?       Она пожимает плечами. На самом деле, она ничего не будет делать, потому что никакой панической атаки не будет. Стрелки на часах сойдутся на девятке, затем длинная пойдет еще дальше, и еще немного, а когда она совершит полный оборот, можно будет вернуться в номер и лечь спать.       — Я так понимаю, вы с ней так и не поговорили? — спрашивает Яна сочувственно.       — Она собирается прийти на разговор в девять, — равнодушно отвечает Женя. — Но я подумала и решила, что здесь не о чем говорить.       — Ты обалдела?       — Как это не о чем?       Они набрасываются на нее вдвоем, разом, но она против обыкновения не пугается, а лишь делает первый глоток обжигающего кофе и прикуривает первую за сегодняшний вечер сигарету.       — Послушайте, — просит мягко. — Почти три месяца назад мы решили, что разойдемся на год, чтобы суметь сохранить контракт и не порушить отношения Марины с ее родителями. Мы думали, что сможем провести этот год раздельно, а потом сойтись снова, но, очевидно, она передумала. Здесь нечего обсуждать и здесь не о чем говорить. Я понимаю, что она хочет попросить прощения, объяснить, почему поступила так, а не иначе, но правда в том, что я не хочу все это слушать. Мне все равно, почему она так решила. Хоть знаю я о причинах, хоть нет, — это ничего не изменит.       — Откуда тебе знать? — быстро спрашивает Яна, отобрав у Жени сигарету и глубоко затянувшись.       Женя закатывает глаза.       — Хорошо, давай подумаем, — почти весело говорит она. — Представь, что ты на ее месте. У тебя есть парень, который в перспективе станет женихом, а потом и мужем. Ты живешь нормальной жизнью, и саму себя считаешь нормальной. И вдруг влюбляешься в женщину.       — И что дальше?       — А дальше ты понимаешь, что никакого будущего у вас нет и быть не может, что твои родители никогда не примут тебя такую, да и само осознание собственной ненормальности — отвратительное ощущение, поверь мне, уж я-то это прекрасно знаю. И вот ты пытаешься, уходишь от своего парня, почти живешь с любимой женщиной, но звоночки в твоей голове никуда не деваются, они по-прежнему там: напоминают, что ничего не выйдет, что если ты пойдешь такой дорогой, то обречешь себя на очень, очень сложную жизнь.       Макс в несколько глотков допивает пиво и со стуком ставит стакан на стол.       — Какого хрена ты называешь это ненормальностью? — спрашивает он со злостью.       Женя смеется.       — Разве не вы всю дорогу твердили мне, что ничего нормального тут нет, а? Разве не вы говорили, что ничего не выйдет?       — Да, но…       — Считай, что вы победили. Это ненормально. У этого нет будущего. Это просто… Как там Серега сказал однажды?       — Отвратительно, — подсказывает Яна.       — Точно. Отвратительно.       Женя машет рукой бармену, показывая на опустевшую кружку, закуривает новую сигарету, и продолжает:       — Итак, ты пытаешься, стараешься, а затем возникает сложный выбор: либо отвратительные и ненормальные отношения, либо исполнение мечты всей твоей жизни: успех, много денег, признание от родителей и друзей, и прочие приятные вещи. И чтобы все это получить, тебе всего лишь нужно отказаться от ненормальных отношений и вернуться к нормальным.       — Погоди, — Яна опускает свою ладонь поверх Жениной, и только теперь становится заметно, как дрожали все это время ее пальцы. — Но ведь вы расстались только на год, и она планировала вернуться.       — Да, планировала. Ну и что? А прожив несколько месяцев в нормальности, поняла, что это ее устраивает. В этой нормальности она может не бояться и не стыдиться, может прилюдно целоваться со своим парнем, может ездить вместе с ним к родителям, может выйти за него замуж и родить детей, в конце концов. И вот здесь уже возник новый выбор, куда более простой: любовь без будущего или будущее без любви. Она свой выбор сделала.       Бармен приносит кофе, и Женя смотрит на стрелки часов. Восемь сорок пять. Осталось совсем немного, еще чуть-чуть, и она сможет упасть в кровать, накрыться с головой одеялом и отпустить стеклянного человечка, перестать его сдерживать. И пускай он перемалывает ее внутренности ручками-палочками, пускай грызет беззащитную плоть, — пусть! Там, наедине с ним, по крайней мере, не нужно будет держать лицо, не нужно будет произносить правильные и ненавистные слова, и можно будет просто выть в подушку, прижимая колени к груди, и ждать, когда все это закончится, когда станет хоть немного, но легче.       — Мне не нравится то, что ты говоришь, — заявляет вдруг Макс. — Это не похоже на тебя, кэп.       — Да ладно, на самом деле очень даже похоже, — возражает Яна. — Абсолютно в ее репертуаре: сама все придумала, никого ни о чем не спросила, выводы сделала и пошла дальше. Мне только одно интересно: неужели ты ни на секунду не допускаешь, что ошибаешься? Что все может быть по-другому?       Женя долго и пристально смотрит на нее, прежде чем ответить. Подбирает слова, обдумывает то, что собирается сказать. А потом вдруг как будто что-то обрывается в груди — может, та самая струна — и она говорит, не думая:       — Марина вчера согласилась выйти замуж за Олега, приняла кольцо, сказала «да». Чего вы от меня хотите? Чтобы я вела себя по-взрослому? Чтобы дала ей возможность… как это называется в идиотских мелодрамах? Ах, да, объясниться. Чтобы я дала ей возможность объясниться, точно. Но я не хочу слушать никаких объяснений! Что бы она ни сказала, это только сделает мне еще больнее, как вы не понимаете? Она скажет, что хочет остаться друзьями — еще одно идиотское клише, бред сивой кобылы, который никогда не работает. Я не собираюсь с ней дружить! Будь моя воля, я уехала бы отсюда еще утром, но я, мать вашу, взрослая, и понимаю, что если уеду, то подведу этим очень и очень много людей, и поэтому мне придется остаться и терпеть эту пытку еще сколько? Неделю? Десять дней?       Она понимает, что почти кричит, и заставляет себя сбавить тон голоса.       — Так что пошли вы в задницу со своими душещипательными разговорами, вы оба!       — Кэп…       — Иди ты в задницу, Макс! Можешь позвонить Сереге и Лесе, порадовать. Вы получили то, что хотели: теперь нашему бизнесу ничего не угрожает! Ты хотел знать, зачем я надела сегодня эту чертову юбку? Да потому что я больше не могу быть сильной, не могу быть смелой, храброй и хрен знает еще какой! Сегодня я просто девчонка, которую в очередной раз бросили, выкинули на помойку! Которой вчера признались в любви, а сегодня послали к черту.       Макс и Яна смотрят на нее, открыв рты, но Женю уже не остановить. Она выбирается из-за стола, хватает сумку и, забыв о сигаретах и зажигалке, почти бежит прочь: к двери, ведущей на первый лестничный пролет. И стучат каблуки по ступенькам, и сердце бьется под горлом, и дыхание перехватывает от каждого движения, и проклятая юбка складками собирается на бедрах.       Она в ярости. Ей хочется кричать, хочется драться, хочется распахнуть окно этажом повыше, забраться на подоконник и шагнуть вниз, — туда, где все это закончится, где не будет этого лицемерного сочувствия, этой лицемерной поддержки, этих лицемерных советов.       Какое право они имеют вообще хоть что-либо говорить в этой ситуации? Они — те, кто с самого начала был против, кто так и не смог принять ее такую, кто бросал косые взгляды, шептался за ее спиной, надеялся, что все в скором времени рухнет само по себе. Какое, черт возьми, они имеют право?       — Жень…       Марина ловит ее возле пятачка, где лестница переходит в коридор. При виде нее злость разгорается только сильнее, и Женя просто проходит мимо, отстукивая каблуками полный ярости мотив.       «И-ди к чер-ту, и-ди к чер-ту»       Она долго ковыряется в сумке, пытаясь найти ключ от номера, а когда находит — Марина уже стоит за ее спиной, стоит молча, не пытаясь приблизиться или что-то сказать.       — Хорошо, — шипит Женя сквозь зубы, открывая дверь. — Ладно.       Войдя внутрь, она перехватывает сумку и вытряхивает на кровать все ее содержимое. Сжимая в кулаке новую пачку сигарет и коробок спичек, выходит на балкон и обессиленно падает в пластиковое кресло. На второе кресло неслышно садится Марина.       Первая сигарета ломается между пальцами, вторую кое-как удается прикурить. Женя сидит, напряженная, натянутая, и курит, глядя на темнеющую вдалеке линию, где море встречается с небом.       — Ты в бешенстве, — слышит она тихое. — Я понимаю.       О нет, она не в бешенстве, она в ярости. Эта ярость кипит внутри, расходится пузырьками по венам, и это совершенно новое, незнакомое ощущение. Никогда до этого она не позволяла себе так злиться, никогда до этого не испытывала такого чистого, ничем не замутненного, гнева. И только теперь в голову приходит запоздалая мысль: а, может быть, зря? Может быть, стоило разрешить себе почувствовать это раньше?       — Дорог… — Марина сбивается, умолкает и начинает снова. — Я знаю, как все это выглядит, Жень. Но я хочу попробовать объяснить, если ты готова меня выслушать.       — С каких это пор мои желания или нежелания стали иметь значение? — фыркает Женя в ответ, по-прежнему глядя на линию горизонта.       — Они всегда имели значение, не передергивай.       Марина права, но от этого только хуже. Отчаянно хочется зацепиться за что-то в ее словах, зацепиться и начать кричать, топать ногами, что-нибудь разбить к чертовой матери.       — Он заставил тебя? — спрашивает Женя резко. — Угрожал?       — Нет. Нет, ничего такого. Послушай, я правда понимаю, клянусь, и в этой ситуации я выгляжу не лучшим образом, но…       Порыв ветра налетает с моря и обжигает холодом открытые плечи. Это немного приглушает гнев, остужает его, и Женя находит в себе силы покоситься на Марину, посмотреть на нее. Она сидит с прямой спиной, опустив взгляд на колени, и нервно теребит пальцами подол сарафана.       — Вчера утром ты сказала, что любишь меня, — глухо произносит Женя. — А вечером согласилась выйти за него замуж. Почему?       Марина тяжело сглатывает, прикусывает на мгновение нижнюю губу.       — Я не знала, что Олег собирается делать мне предложение, это случилось неожиданно и вокруг было очень много людей. Он все подготовил так, что люди сразу начали аплодировать, поздравлять нас, и… Я не могла сказать «нет» в той ситуации, никак не могла.       — То есть ты выходишь за него замуж, потому что тебе было неловко отказаться в присутствии других людей?       — Ты не понимаешь, — она с силой стискивает в кулаках ткань сарафана. — Он не простил бы мне такого унижения, да еще и прилюдного.       — И что бы он сделал? — спрашивает Женя насмешливо.       — Уничтожил бы меня и мою жизнь.       Марина делает глубокий вдох, поворачивается к Жене вполоборота и смотрит: так пристально, что щека немедленно начинает гореть огнем.       — Все вернулось на свои места, он снова стал моим хозяином, а я его девочкой. И вчера я поняла, что так и должно быть, что я не заслуживаю ничего другого. Почти целый год я верила, что все может быть иначе, что я могу стать нормальной, могу быть рядом с нормальным человеком, но… Я не смогла, Жень. Прости, но я не смогла.       Это странно, это поразительно странно, и это никак не укладывается в голове. Женя гасит сигарету, поворачивается лицом к Марине, смотрит в глаза.       — Он все-таки угрожал тебе, так?       — Нет, — в ее голосе холод и пустота. — Он не угрожал, но теперь я знаю, что без него я ни на что не способна, без него моя жизнь не имеет смысла. Посмотри на меня: сколько всего случилось со мной за последний год, и все это из-за того, что я оттолкнула его, поверила, что могу принимать решения сама.       Женин взгляд падает на Маринину шею, плечи, опускается к рукам. Она ищет следы синяков или кровоподтеков, готовая в любую секунду вскочить с места, выбежать из номера, найти Олега и убить его к чертовой матери. Но никаких следов нет. Ровная чистая кожа, родинки на правом плече, беззащитно торчащие косточки ключиц.       — Хорошо, — говорит она, стиснув пальцы в кулаки. — И что такого случилось с тобой за последний год? В чем конкретно ты не справилась?       Глаза Марины — как у больного щенка: большие, влажные и грустные настолько, что сжимается сердце.       — Я почти перестала бывать у родителей, много пила и много работала, пыталась тебя соблазнить, а в итоге практически силой затащила в свою постель. Бросила Олега, ничего толком ему не объяснив, не дав ему шанса все исправить. Спала с тобой, такой чистой, такой честной, и покрывала тебя своей грязью.       — Погоди, — Женя мотает головой. — Погоди, я… Что ты несешь? Это же… Это же чушь!       — Нет, не чушь. Все эти месяцы я смотрела на тебя издалека, и видела: без меня тебе лучше. Ты улыбалась, смеялась, обнимала друзей, ты жила свободно и чисто — так, как и должна была. Вчера ты сказала мне в костюмерной, что не хочешь больше боли и кошмара, что хочешь просто быть счастливой, и я окончательно поняла, что не могу больше мешать тебе в этом.       — Но ты не мешала! — возглас вырывается сам собой, и Женя с ужасом понимает: Яна была права, здесь и впрямь все сложнее, чем казалось с самого начала.       — Женька, господи, ну конечно, мешала! — выкрикивает Марина в ответ. — Со мной с самого начала было сложно, со мной тебе постоянно приходилось себя ломать — не в одном, так в другом. Ты отпустила меня к Олегу, чтобы у меня была возможность исполнить свою мечту об успехе, слышишь? И ладно бы ты хотя бы злилась на меня, это еще можно было бы пережить, но ты даже не злилась! Ты сделала это из любви, и я просто не могу больше принимать эту любовь. Ее слишком много, я не заслуживаю этого, ясно? Я этого не заслуживаю!       Ошеломленная и растерянная, Женя снова мотает головой. Она задыхается, не в силах вместить в себя услышанное. Все это — бред, фантасмагория, идиотизм, — ведь не может же Марина серьезно говорить, что не заслуживает чего-то, не может же она серьезно считать, что…       — Это Олег внушил тебе, что ты недостойна? — одним движением она оказывается на ногах, нависает над сжавшейся Мариной, держась за спинку ее кресла. — Это он внушил тебе эту чушь?       Марина молчит, прячет глаза, и становится ясно: да. Она не ошибается. Это Олег.       — Послушай меня, — просит Женя, перемещая ладони на Маринины замерзшие плечи. — Что бы он тебе ни говорил, как бы не убеждал, все это глупость и бред, ясно? Ты заслуживаешь любви, заслуживаешь нормальных отношений, заслуживаешь быть человеком, а не вещью. Он не твой хозяин, ты не принадлежишь ему.       — Ты ошибаешься.       Она сбрасывает с себя Женины руки, встает и оказывается с ней лицом к лицу. Невыносимо стоять так близко, невыносимо ощущать дыхание на подбородке, невыносимо чувствовать жар и запах ее тела.       Но еще более невыносимым оказывается услышать то, что она произносит через секунду.       — Я сделала свой выбор, Женька. Не буду лгать, меня по-прежнему невыносимо тянет к тебе, и я правда люблю тебя. Но я приняла решение, и вот оно, это решение.       Ладонь поднимается вверх, Женя видит дрожащие пальцы, на одном из которых блестит в тусклом свете кольцо. Проклятый кусок металла, его хочется сорвать, выбросить, отгрызть зубами, отодрать ногтями. Но ничего из этого больше нельзя, и остается только на секунду прижаться к пальцам губами, ощутить на них соленую влажность и осознать: это ее слезы. Ее собственные, бегущие по щекам вниз, слезы.       — Не уходи, — шепчет Женя. Все ее внутренности скручены узлом от невероятной боли, от невыносимого горя. — Прошу тебя, не уходи. Только не так.       — Прости меня, — Марина прижимается щекой к ее щеке, и она тоже мокрая, эта щека, и тело, прижавшееся к Жениному, вздрагивает от спазмов удерживаемых рыданий. — Прости, прости меня, я не могу больше, правда не могу.       Будто противореча каждому из произнесенных слов, их тела действуют по-своему: сжимают друг друга в объятиях, стискивают, сдавливают, словно пытаясь слиться в одно целое.       Каждое движение, каждый вдох, каждая судорога, пробегающая по мышцам, — все это кричит только одно: «Останься». Останься со мной, не бросай меня, останься на любых условиях или вообще без условий, останься так, как можешь, так, как сумеешь.       Но вместе с тем есть что-то еще. Что-то неуловимое, слабое, что-то, что очень сложно разглядеть, когда стоишь так близко, когда изо всех сил прижимаешь к себе горячее тело, цепляешься за него руками, словно понимая: стоит разжать хватку, — и все. Все закончится.       — Нет, — вырывается вдруг у Жени. — Нет.       Марина отстраняется от нее, оставляя ладони лежать на плечах. На ее заплаканном лице удивление, а в темных глазах что-то другое. Надежда?       — Нет, — повторяет Женя, тщетно пытаясь восстановить сбитое дыхание. — Ты не выйдешь за него замуж, я не пожелаю вам счастья, и мы прямо сейчас выключим этот дерьмовый фильм и нормально поговорим.       — Фильм?       — Да, фильм! Чертово кино с дерьмовым сценарием и дерьмовыми поворотами сюжета! Мне надоело, ясно? Мне надоело не понимать, надоело додумывать, надоело отпускать и жертвовать своими чувствами ради того, чтобы люди, которых я люблю, были счастливы. Я, мать вашу, живой человек, ясно? Я живой человек, который заслуживает чего-то другого. Не этого!       Она хватает Марину за руки и затаскивает ее за собой в номер. Ногой захлопывает дверь на балкон, отчего тесная юбка трещит по шву, и Женя, ругаясь сквозь зубы, неловко стаскивает ее с себя, оглядываясь в поисках джинсов.       — Сядь! — бросает в сторону застывшей как изваяние Марины. — Сядь, и… Просто сядь, а я надену штаны, принесу сигареты, и мы поговорим.       Джинсы, конечно, оказываются на самом дне чемодана, и Женя, сидя на корточках, с ожесточением разбрасывает остальное барахло, прежде чем выудить то, что нужно. Она слишком сильно дергает за застежку-молнию, и вскрикивает от боли в прикушенной коже, но тут же проглатывает крик и оборачивается к Марине.       Вот теперь она готова. Никаких юбок, никаких каблуков, — джинсы, майка, босые ноги и растрепавшиеся на голове кудри.       — С самого начала, — говорит она, подтащив к кровати стул и усевшись на него верхом. — Давай начнем с самого начала.       Марина испуганно смотрит на нее и молчит. Она снова сидит на самом краю, с прямой спиной, ладони сложены на коленях.       — Он твой хозяин, а ты его собственность, — произносит Женя со злостью. — Когда мы с тобой были вместе, это было так?       — Нет! Конечно, нет, я…       — Так. Хорошо. Ты скучала по этому? Ты хотела, чтобы он снова стал хозяином, а ты вещью?       — Нет, но…       — Тогда какого дьявола ты решила вернуться в это? С чего ты взяла, что не заслуживаешь ничего другого, если это «другое» было у нас с тобой, и ты совершенно точно этого заслуживала?       Женя понимает, что кричит, но не может заставить себя остановиться. В этом крике соединяется все: и кошмар последних месяцев, и тяжелые решения, и ненависть к себе, и злость, и обида, и боль — очень, очень много боли. Это невозможно удержать, и впервые в жизни она позволяет себе не удерживать.       — Я не заслуживала, — шепчет Марина сквозь слезы. — Да, у нас было другое, подарок, которого я была недостойна, и который настало время вернуть.       — Да прекрати ты уже! — Женя вскакивает на ноги, всплескивает руками. — Какой еще, к чертовой матери, подарок? Мы встречались, мы почти жили вместе, мы строили планы, помнишь? Мы любили друг друга!       — Нет.       — Нет?       Это похоже на удар, нанесенный снизу вверх в межреберье. Это похоже на падение с высоты на спину, от которого на несколько секунд пропадает возможность дышать. Это похоже на волну электричества, прошедшую от пяток вверх по всему телу, по каждой мышце.       — Ты любила не меня, а свою фантазию, Женька, — устало произносит Марина, пряча взгляд. — Я купалась в твоем чувстве, я наслаждалась тем, какой ты меня видела, но я всегда помнила, что это не я. Ты придумала меня себе и полюбила то, что придумала. Поразительно, что только ты единственная во всем мире оказалась на это способна: увидеть во мне хоть что-то хорошее и выстроить вокруг этого большую и чистую любовь. Любовь, которой я не заслуживаю.       Ошеломленная, Женя хватается обеими руками за спинку стула, встает коленями на сиденье. Смотрит сверху вниз, хмурится, силится понять.       — Объясни, — она больше не кричит и не требует, теперь в ее словах только просьба. — О чем ты говоришь?       Марина тяжело вздыхает, стискивает пальцами колени.       — Дорогая моя, я женщина, бывшая в употреблении. За прошедшие годы меня трахало так много мужиков, что ты даже представить себе не можешь. Я грязная с ног до головы, на мне буквально нет ни одного чистого места. Мне платили за секс, — если не деньгами, то услугами, помощью, чем-то еще. И, как бы ты ни старалась убедить себя в обратном, мне это нравилось.       — Чушь.       — Нет, не чушь. Тебе сложно это понять, я знаю, всегда знала, и видела, что ты стараешься не замечать эту часть меня, стараешься ее не видеть, как ребенок, который закрывает глаза ладонями и думает, что теперь его никто не заметит. Но это так не работает, Женька! Господи, ты не заметила даже того, что я бросила тебя и ушла трахаться со своим бывшим, лишь бы сохранить возможность стать известной, добиться популярности. Ты и это предпочитаешь не видеть!       Женя мотает головой, но Марина жестом останавливает ее, не давая произнести ни слова. Теперь она смотрит в глаза и, черт возьми, лучше бы и дальше отводила взгляд: ведь теперь каждый звук, который она издает, каждая фраза, которая прорывается между припухших от недавнего ветра на балконе губ, — все это бьет в самое глубокое, в самое потаенное, в самое (казалось бы) защищенное.       — Ты хотела, чтобы я была счастлива, моя дорогая, и пожертвовала ради этого слишком многим. Среди нас двоих ты вновь оказалась сильной, а я слабой, потому что позволила тебе совершить эту жертву. Но так дальше нельзя, и я больше не стану тебя мучить.       — Я не понимаю, — Женя обессиленно оседает на стул, опускает подбородок на холодную металлическую спинку, прикрывает уставшие от слез глаза. — Я просто не понимаю.       — Знаю, моя дорогая, — голос Марины мягкий и утешающий, но от этого только больнее. — Это вне твоей системы координат, поэтому ты не можешь понять. И, возможно, тебе даже не стоит пытаться.       В дверь стучат. Стук сильный и настойчивый, и обе отлично знают, кто там — в коридоре — стоит, переминаясь с ноги на ногу, хмурится, колотя кулаком и сжимая зубы.       — Мне пора идти, — говорит Марина чуть слышно.       — Нет.       — Да, дорогая. Мне действительно пора идти.       Скрип матраса, шорох съехавшего на пол уголка покрывала, шаги — осторожные, мягкие. Прикосновение кончиков пальцев к макушке, запах духов, смешанный с запахом пота.       — Я не отпущу тебя так, — сквозь зубы шипит Женя. Она поворачивается всем телом, обнимает Марину за бедра, вжимается щекой в ее живот. — Ты не можешь так уйти.       Стук в дверь становится громче, настырнее, и сердце в груди бьется в такт этому стуку: короткими рваными ударами.       — Женька, — Марина опускает ладони на Женины щеки и мягким движением заставляет задрать голову и посмотреть вверх, в глаза. — Не заставляй меня делать тебе еще больнее, прошу. Я сказала максимум из того, что ты сможешь пережить, и не хочу говорить остальное.       — Что остальное? — сердце пропускает один удар, затем другой. Под ударами кулака дверь скрипит, будто готовая вырваться из коробки и кучей досок рассыпаться на пол.       — Я хочу, чтобы ты запомнила меня такой, какой придумала, какой создала в своей голове. Чистой, смелой, заботливой и нежной, доброй и открытой. Хочу, чтобы в твоей памяти продолжала жить такая я, понимаешь? И именно поэтому ты должна отпустить меня, должна дать мне уйти.       Женя медленно разжимает руки, медленно встает, медленно делает шаг назад. Одним движением Марина тянется за ней, но тут же отступает, будто наткнувшись на невидимую стену. Что ж, все так и есть: стена снова здесь, между ними, и ее невозможно сломать, как проклятую дверь, через нее невозможно пройти.       — Иди, — Женя скрещивает руки на груди. — Только не строй иллюзий: ты уходишь не из-за меня и не из-за того, что недостойна. Ты уходишь к ублюдку, который бил тебя, насиловал и причинял боль. И именно такой я тебя и запомню.       Марина отшатывается от ее слов, спотыкается, едва не рухнув на пол. Черты ее лица заостряются, в глазах — то ли ужас, то ли презрение, невозможно разобрать.       — Это нечестно, — шепчет она отчаянно.       Женя качает головой. Она боится, что стоит опустить руки, и сердце выскочит из груди, ломая ребра, грудную клетку и заливая все вокруг холодной ярко-красной кровью.       — Сказать тебе, что на самом деле нечестно? — прищуривается, кривит губы, стараясь не закричать от продолжающихся (кажется, уже целую вечность) ударов в дверь. — Выдержать всего пару месяцев разлуки, а потом собраться замуж за бывшего — вот это нечестно. Признаться в любви, а вечером того же дня уйти к другому — это нечестно. Соблазнить меня, заставить поверить, что все возможно, что мы возможны, подождать, когда я полюблю тебя, а потом уйти — это, твою мать, нечестно.       Она понимает, что сорвалась на крик только когда Марина кричит на нее в ответ. Кричит, наступая, заставляя пятиться к балкону:       — Правда? Правда, Жень? А как насчет того, чтобы отпустить меня к ублюдку бывшему? Это, по-твоему, честно? Как насчет того, чтобы видеть во мне одни фантазии и отмахиваться от реальности? Это честно? Он хотя бы видит все то дерьмо, которое есть во мне, и не убегает в ужасе! А что сделаешь ты, если увидишь? Что ты сделаешь, когда поймешь, что я не ангел с крыльями, а живой человек, который совершил в своей жизни очень много ошибок и который расплачивается за каждую из них!       — Так покажи мне! — выплевывает Женя. — Ты не даешь мне возможности увидеть, ты только говоришь о дерьме внутри себя, и думаешь, что я убегу в ужасе. Покажи и проверь, твою мать!       На секунду они замирают в нескольких сантиметрах друг от друга: тяжело дышащие, растрепанные, с искаженными яростью лицами. И слышатся из-за двери громкие крики, и удары на несколько мгновений затихают, чтобы затем возобновиться вновь, и Марина смотрит в Женины глаза, а Женя смотрит в Маринины.       — Я спала с Максимом. В день, когда мы познакомились, ты ушла из гримерной, а мы остались, и я трахалась с ним прямо там.       Сердце падает вниз так резко и быстро, что кажется, будто в груди его больше ничего не удерживает. Она помнит этот день, помнит его поминутно: и пустую дорогу в Кронштадт, и столкновение автомобилей, и насмешливый голос женщины, похожей на дорогую проститутку, и смех, и подначивание, и… И ночь, проведенная вместе у Жени дома, на полу спальни, с бутылкой вина, сигаретами и открытыми нараспашку чувствами.       «Я спала с Максимом. Ты ушла из гримерной, а мы остались, и я трахалась с ним прямо там»       — Это было до того, как мы начали встречаться, — Женя бормочет какие-то глупости, понимая, что ей нужна минута, просто минута, чтобы уложить все это в голове, чтобы хоть как-то с этим справиться.       Но Марина не дает ей такой возможности.       — И до, и после, и во время, — жестко и холодно произносит она. — С Максимом, с Олегом, с Трохиным, и еще с десятком мужиков, которых ты даже не знаешь. Они давали мне то, чего не могла дать ты.       Дышать. Нужно дышать. Нужно заставить себя втянуть в легкие хотя бы немного воздуха, а потом вытолкнуть его обратно, но у Жени не получается. Она по-прежнему не понимает, не может понять, и эти проклятые крики за дверью только мешают, не дают сосредоточиться.       — Ты врешь, — кое-как удается прохрипеть ей. — Это неправда.       — Я не вру, моя дорогая. Ты хотела, чтобы я показала тебе то дерьмо, из которого состоит моя жизнь? Вот оно. Я трахалась с каждым из них, а потом приезжала к тебе и спала с тобой в одной постели. Один из итальянцев, с которыми мы все встречались в Москве, тоже трахал меня несколько раз, поэтому я прекрасно знала, какие условия они собираются предложить, и заранее подготовилась к нашему последующему разговору. Я собиралась подвести тебя к мысли о том, что мы должны встречаться тайком, но разве такая как ты могла бы на это согласиться? Нет, конечно, нет, ведь все должно было быть честно, верно, Жень? И ты придумала разойтись на год, ты пожертвовала всем на свете ради моих амбиций, и скажи мне, только честно скажи… Теперь, когда ты все знаешь, ответь: заслуживаю ли я этой жертвы? Заслуживаю ли я тебя?       Колени подгибаются, Женя неловко и некрасиво падает на них, мимолетно удивившись тому, что боль в ногах не идет ни в какое сравнение с той болью, которая потоком льется по всему ее телу. В ушах звенит, дышать по-прежнему толком не получается, и кажется теперь, что это к лучшему: пусть воздуха вообще больше не будет, пусть он не поступает в легкие, и тогда, через несколько минут, все это закончится. Все это просто закончится.       Она заставляет себя поднять голову и посмотреть на Марину. Видит слезы на ее щеках, на подбородке, видит размазавшуюся вокруг губ помаду, и вдруг понимает: все правда. Все так и есть. Она не врет. Сейчас она не врет.       И все заканчивается. Женя не слышит удара, от которого дверь слетает с петель, не слышит грохота шагов, не видит склонившихся над ней людей. Она сидит на полу на коленях, судорожно втягивает в себя возникший из ниоткуда воздух, и слушает замедленный стук собственного сердца.       Все, что сказала Марина, — это правда. Но только это не вся правда, так? Потому что было и другое: было тепло, была нежность, были сплетенные пальцы и понимающие взгляды. Была одна кружка чая на двоих, влажные Питерские сумерки, книжки в потрепанных переплетах, небрежно завязанный пояс халата. Детали, маленькие, почти незаметные детали, от которых невозможно отмахнуться, которые точно были, и они тоже — тоже! — были правдой.       Кто-то пытается подхватить ее под мышками, чтобы помочь подняться, но Женя отталкивает эти руки и встает сама. Сейчас она опирается на каждое из своих воспоминаний, на каждое, путь даже мимолетное, чувство или ощущение, и этого оказывается достаточно, чтобы она сумела подняться сама.       Подняться, оттолкнуть в сторону Яну, отпихнуть кричащего что-то ей в лицо Олега, и подойти к застывшей в ужасе Марине.       — Погода, — кое-как удается просипеть волшебное слово, их слово, слово, которое принадлежало только им двоим.       — Землетрясение, — сквозь слезы улыбается Марина.       Женя сосредоточенно кивает.       — Ты не вещь, — стены плывут перед глазами, но усилием воли она удерживается на ногах. — И ты заслуживаешь жертвы, заслуживаешь уважения, заслуживаешь нормальной жизни. Я в ужасе, но готова остаться. А ты? Ты готова?       Она читает ответ в заплаканных глазах еще до того, как размыкаются губы. Снова кивает, силится выдавить улыбку, но чувствует, что рот не слушается, и вместо задуманного выходит уродливая гримаса.       — Дождь. Град. Цунами, — выдавливает Женя сквозь эту гримасу. — Будь счастлива, Марина.       — И ты, моя дорогая. И ты.       Олег под руки уводит содрогающуюся от рыданий, едва перебирающую ногами Марину. Женя смотрит им вслед, вслушивается в удаляющиеся по коридору шаги, и лишь когда наступает полная тишина, находит в себе силы обернуться к Максу и Яне.       — Попросите администратора завтра дать мне другой номер, — просит она чуть слышно.       — Кэп…       — Не надо. Просто попросите дать мне другой номер, пожалуйста. ***       На следующее утро вестибюль гостиницы гудит, словно пчелиный рой. Все обсуждают случившееся ночью, пересказывают друг другу выдуманные подробности, но когда вниз по ступенькам спускается Женя, все затихает, как по команде. Она ловит на себе взгляды — много, очень много взглядов, но не отвечает ни на один из них.       Чуть позже, когда начинается съемочный день, и команда собирается на яхте, Женя послушно встает на меловую отметку, одной рукой держась за штурвал, другой сжимая ладонь Марины, а спиной чувствуя широкую Максову грудь.       — Внимание, дамы и господа! Тишина на площадке! Мотор, камера, поехали!