Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      — Bonjour, Mademoiselle Jenny!       — Et vous, Pascal, passez une bonne journée!       Несмотря на ранний час, центр Парижа кипел и бурлил: накануне прошел последний этап знаменитой велогонки Тур-де-Франс, и Лэнс Армстронг в шестой раз подряд одержал в ней победу.       Парижане праздновали: повсюду пестрели сине-бело-красным национальные флаги, молодежь распивала вино прямо возле Статуи Республики, а люди постарше занимали излюбленные места на многочисленных верандах кафе, чтобы выпить из маленьких чашек крепкого кофе и обсудить прошедшую гонку.       Миновав площадь, Женя помахала рукой особенно веселой компании студентов, проверила на всякий случай шнурки кроссовок, и побежала, постепенно набирая темп. Ее путь лежал к бульвару Жуль Ферри, по которому она обычно добегала до сквера Лематье, и дальше по набережной, к каналу Сент Мартин.       За последний год ежедневных пробежек, маршрут менялся лишь трижды: в январе, когда она натерла ногу и вынуждена была повернуть обратно по улице Дью; в марте — когда вместе с ней отправился бегать Макс, и по его просьбе пришлось завернуть в парк Жардин; и пару недель назад, в середине июля, когда набережную перекрыли из-за строительных работ.       Но сегодня все шло по плану: отмахав привычные семь километров, Женя остановилась возле любимого бистро на набережной, вытерла со лба капли пота, улыбнулась встающему над Парижем солнцу, и вошла внутрь маленького темного помещения, все стены которого были увешаны старыми виниловыми пластинками.       — Доброе утро! — улыбнулся ей навстречу владелец бистро, старик Андри.       — Доброе утро, — кивнула Женя, принимая из его рук большую кружку кофе. Французский язык по-прежнему непривычно ощущался во рту и на губах, но теперь ей даже нравилось, что для правильного произношения приходилось задействовать практически все лицевые мышцы, и от этого мимика сама собой становилась богаче и теплее.       Она села за стойку, кивнула господину Жерве, заполняющему очередной лотерейный билет, и сделала глоток. Кофе, как и всегда, был упоительно вкусным, но старик Андри неустанно называл его flaque de café, не понимая, как вообще можно такое пить. Сам он предпочитал классический espresso, — очень крепкий, в чашках, больше напоминающих наперстки.       — Слышишь это? — спросил Андри, указывая на затемненное окно бистро, через которое с улицы доносились радостные вопли. — Если бы великий Марко Пантани не отправился к праотцам из-за проклятого кокаина, то чествовали бы сейчас его, а не выскочку Армстронга.       — Говорят, он использует допинг, — поддержала разговор Женя.       — Они все используют допинг! — воскликнул молчавший до поры господин Жерве. — Помяните мое слово, все они трусы и мошенники, и однажды это станет достоянием общественности!       Старик Андри покачал головой и обменялся с Женей понимающим взглядом.       — Спасибо, — сказала та, допив свой кофе и положив на стойку монету. — Хорошего вам дня.       Он кивнул и движением ладони сгреб монету в кассу, а Женя улыбнулась на прощание мрачному Жерве и по ступенькам поднялась на улицу. ***       Ее квартира располагалась на третьем этаже дома по Rue du Temple, одной из сторон упирающейся в Площадь Республики, а другой уходящей далеко к Лувру и набережной Сены.       Это был очень красивый дом: каменные линии фасада, причудливые узоры балконных ограждений, и окна в человеческий рост, впускающие внутрь максимальное количество света. К каждому подъезду вела широкая дорожка, выложенная брусчаткой, а чтобы открыть старинные тяжелые двери, требовалось приложить немало усилий.       Сама квартира была небольшой: риэлтор, который год назад передавал Жене ключи, называл ее «с одной спальней», больше похожей на кладовку (в ней помещалась лишь полутораспальная кровать и небольшая тумбочка). Зато кухня, совмещенная с гостиной, была большой, светлой и вмещала в себя не только грандиозный по размерам диван, телевизор и стереосистему, но и небольшой рабочий уголок с удобным компьютерным столиком и не менее удобным креслом.       Еще здесь была душевая комната с раковиной, туалет, в котором Женя постоянно задевала стены локтями, и небольшая кладовка, — единственное место, где было удобно хранить зимние вещи и принадлежности для спорта.       Но главным, что до сих пор поражало воображение, была современная соковыжималка, сверкающая полированными боками на кухонной стойке. Чтобы научиться ею пользоваться, ушло несколько дней, но зато теперь каждое утро после пробежки Женя забрасывала в контейнер овощи или фрукты, включала режим отжима, и уходила в душ, зная, что когда вернется, ее будет ждать большой стакан свежего, пахнущего летом и солнцем сока.       В это утро она ополаскивалась чуть дольше обычного. Вымыла отросшие почти до лопаток волосы, прошлась по телу жесткой мочалкой, а затем постояла немного, задрав голову вверх и ловя губами прохладные капли воды. Почему-то именно сегодня ей было немного грустно: может, оттого, что от лета остался лишь один месяц, а, может, из-за неуклонно надвигающейся встречи с клиентами, на которой хочешь или нет, но придется обсудить новый контракт и планы на следующий год.       Скорее всего, будут предлагать остаться. На это не раз намекал директор европейского отделения AB Yachts, с которым Женя встречалась как минимум дважды в неделю. В последнюю встречу он без устали говорил о том, что работы еще очень много, что наскоро реорганизованное агентство хоть и справляется с задачами, но требует постоянного контроля и развития, что пора выходить на национальное телевидение, что не за горами партнерство с администрацией Жака Ширака, что необходимо расширять команду, и так далее, и так далее…       Срок аренды квартиры заканчивается в конце августа, вместе со сроком действия текущего контракта, но одно напрямую зависит от другого, и если контракт будет продлен или подписан заново, то и срок аренды можно будет увеличить, либо же попросить другую квартиру: побольше и удобнее.       Женя усмехнулась своим мыслям и выключила воду. Наматывая на мокрое тело огромное полотенце, подумала: «И за каким чертом мне нужна квартира побольше? Для меня одной здесь места более чем достаточно»       Она вышла из душа, шлепая босыми пятками по покрытому паркетом полу, забрала свой стакан сока (сегодня клубнично-яблочного), и, включив кофеварку, прямо в полотенце вышла на балкон. Там стояли собственноручно купленный ею металлический столик со стеклянной столешницей, удобный стул с мягким сиденьем и затейливая старинная пепельница, обнаруженная полгода назад на одном из блошиных рынков Парижа.       — Доброе утро, мадемуазель Дженни, — поздоровался с ней сосед, выкуривающий сигарету на балконе этажом выше.       — Доброе утро, господин Мюрай, — улыбнулась Женя в ответ. — Хороший день сегодня, не правда ли?       — Великолепный! Не желаете присоединиться ко мне для позднего завтрака внизу, у мсье Паскаля?       — Благодарю, но у меня другие планы, господин Мюрай.       Этот разговор с теми или иными вариациями происходил между ними всякий раз, когда они одновременно оказывались на своих балконах. В первые несколько случаев Женя пугалась, но затем поняла, что Мюрай не собирается настаивать или каким-либо образом демонстрировать свое негодование по поводу ее отказа, и его приглашения стали носить в большей степени ритуальный характер: как свежий сок или утренняя пробежка.       Из кухни послышался писк кофеварки, и Женя поспешила налить себе кофе в огромную кружку, выкрашенную в цвет французского флага. Подумав, она сбросила полотенце и, порывшись на полках кладовой, выудила оттуда мягкие хлопчатобумажные шорты и синего цвета широкую футболку с рукавами, доходящими до локтей. Оделась, прихватила кружку, выудила из хлебницы кусок багета, из холодильника достала брусок остро пахнущего сыра, и со всем этим добром вернулась на балкон.       Год назад, когда по возвращении из Черноморска она съездила в Москву и встретилась с представителями AB Yachts, переговоры заняли не один день. Женя настаивала на том, что отснятого с ее участием материала более чем достаточно и дальнейшая работа в роли модели ее не интересует, итальянцы же упирались и аппелировали к контракту, в котором все ясно прописано, и если синьорина Ковалева не желает выполнять условия, тогда…       С большим трудом им удалось договориться. Она согласилась в сжатые сроки закончить съемки, подписала бумаги, подтверждающие, что весь постпродакшен будет проходить без ее участия, и в начале августа улетела сначала в Рим, а оттуда — в Париж.       Год. Целый год прошел с тех пор, двенадцать месяцев, наполненных работой, снова работой и опять работой. Она вкалывала как проклятая: учила французский, нанимала персонал, составляла планы и утверждала концепции. Порой настолько уставала, что не могла заснуть: лежала в своей спальне-каморке и плакала, понимая, что европейский рынок не для нее, что она замахнулась на большее, чем сможет потянуть, что здесь совсем другие люди, другой подход, другой менталитет, и куда уж ей — бывшей учительнице литературы из города Таганрога — со всем этим справиться?       «Ты чокнулась, — кричал ей в лицо Сергей за неделю до отъезда из Петербурга. — Ты облажаешься и уничтожишь все, чего мы добились! От того, получится у тебя или нет, зависит не только твоя судьба, но и все мы, понимаешь? Ты же понятия не имеешь, как там все устроено, не знаешь языка, у тебя нет связей! Ты чокнулась, ясно?»       Он был прав, безусловно, но права была и сама Женя, когда в ответ сказала ему спокойно и холодно: «Это мой выбор и мое решение. И если мы все еще друзья, тогда засунь себе в задницу все тревоги и страхи, и поддержи меня хоть как-нибудь, придурок»       И вот теперь, двенадцать месяцев спустя, сидя на балконе квартиры в двух шагах от Площади Республики, Женя знала, что все-таки справилась. Пусть не идеально, пусть с сотней совершенных ошибок, пусть ценой невероятных усилий и каторжного труда, но она справилась.       — Вот так, Серега, — усмехнулась, отодвигая в сторону опустевший стакан с соком и принимаясь за кофе. — Вот так.       Телефон зазвонил, когда она уже заканчивала ранний завтрак и прикуривала первую за это утро сигарету. Прежде чем ответить, бросила взгляд на часы: 7:30 утра. Значит, в Петербурге как раз начался рабочий день, Леся приехала в офис, заварила себе чаю и звонит ей, устроившись на подоконнике кабинета с широко распахнутыми окнами.       — Привет, Лесенок.       — Привет, парижанка! Я так и знала, что у тебя все-таки появится акцент! Странно, что ты еще не забыла русский язык окончательно и бесповоротно.       Женя засмеялась.       — Одного года маловато для того, чтобы забыть язык, на котором разговаривала всю свою жизнь. Расскажи лучше, как твои дела? Как семейная жизнь?       Через тысячи километров сотовой связи послышался тяжелый вздох.       — Жизнь как жизнь, — скучно ответила Леся. — Темка целыми днями на работе, я тоже, видимся только ночью и в выходные.       — Но когда видитесь, все в порядке?       Снова вздох.       — Да. Наверное. Я не знаю, Женька, все это слишком ново и странно для меня, и я еще не привыкла, вероятно. Он очень хороший, заботится обо мне, любит, буквально на руках носит, а я…       — А ты?       — А я постоянно думаю о том, как хорошо мне жилось с родителями, а до этого с тобой.       Забытая между пальцами сигарета обожгла кожу, Женя, чертыхаясь, бросила ее в пепельницу и сунула кончики пальцев в рот, отчего следующие ее слова прозвучали невнятно и неразборчиво:       — Когда вы обвенчались и купили собственную квартиру, ты радовалась, что сможешь устроить там все, как пожелаешь. Что изменилось?       — Ничего, — быстро ответила Леся. — Мы сделали ремонт, купили мебель, я даже цветы выращиваю на подоконниках, представляешь? Но все это какое-то чужое, какое-то странное, как будто не до конца мое.       Женя вздохнула и, вынув пальцы изо рта, принялась задумчиво разглядывать покрасневшую кожу. Потом откинулась спиной на стуле, задрала ноги на чугунное ограждение балкона, прищурилась от солнечных лучей.       — Милая, дай себе время, — попросила мягко. — Мне кажется, ты действительно еще не привыкла, а в нашем сугубо нежном возрасте начинать жить с кем-то новым — это большой шаг, большой стресс. Я уверена, что все наладится так или иначе.       Леся долго молчала, было слышно только ее дыхание, и Женя не торопила: прикурила новую сигарету, покачала ступнями ног из стороны в сторону.       — Теперь не только акцент, — услышала она наконец. — Теперь ты и говоришь, как иностранка.       Засмеялась, выпуская губами струйку дыма.       — Брось, Лесенок. Это все еще я.       — Не знаю, Жень. Не уверена. Скажи, когда ты собираешься возвращаться домой?       Женя поняла, что это именно тот вопрос, ради которого Леся позвонила ей сегодня. Все остальное — фон, флер для поддержания разговора, а главный вопрос прозвучал прямо сейчас.       «Когда ты вернешься домой?»       — Через три дня у меня будет разговор с итальянцами, — ответила она. — Синьор Гуэрра прилетит в Париж, и мы уже назначили встречу.       — Это не ответ.       — Это единственный ответ, который сейчас у меня есть. Мы встретимся, поговорим, и тогда я приму решение.       Леся фыркнула в телефонную трубку.       — Не морочь мне голову, — сердито бросила она. — На такие встречи приходят уже с готовым решением, и я ни за что не поверю, что ты собираешься в этот раз сделать по-другому. Скажи честно, ты вообще планируешь возвращаться?       Она не знала. Прямо сейчас, когда все тело расслаблялось под утренним парижским солнцем, когда на губах оседал привкус хорошего табака, а снизу слышался чудесный французский гомон и звон чашек и блюдец, — нет, не планировала. Ей было хорошо, и невозможно было представить, как можно добровольно бросить все это, променяв на холодный и тоскливый Петербург, на одинокие ночи, полные боли, на возможность снова увидеть Марину.       Марину, да. Увидеть Марину.       — Я еще не решила, — сказала Женя вслух в ответ на Лесино «але, Париж, куда пропала?»       — Серьезно?       — Да, серьезно. У меня нет решения, я все еще в раздумьях.       Леся тяжело вздохнула, посопела немного, снова вздохнула.       — Мне тебя не хватает, — сказала тихо. — Нам всем тебя не хватает.       — Знаю, милая. Я тоже скучаю.       Это было правдой, и обе знали, что так оно и есть. Когда они виделись последний раз? С Лесей — год назад, перед отъездом, с Максом весной, когда он на выходные прилетал в Париж, чтобы подписать очередную порцию документов, с Сергеем — в январе, на общей встрече в Риме. Но все это было таким быстрым, таким мимолетным, будто увиделись не старые друзья, а просто знакомые: «Привет, рад тебя видеть, отлично выглядишь, до новой встречи»       — Ты так и не завела себе друзей в Париже? — спросила Леся.       Женя засмеялась.       — Вас мне точно никто никогда не заменит, Лесенок, — она бросила еще один взгляд на часы. — Прости, мне пора собираться, иначе начнутся пробки и я опоздаю на работу.       — Ладно, — с грустью согласилась Леся. — Позвони мне, когда примешь решение. И решая, помни: я очень скучаю. Мне очень тебя не хватает.       — Хорошо, милая. Люблю тебя.       Она едва успела отключить телефон, когда на плечи сзади опустились ласковые ладони, а затылок защекотало дыханием:       — Доброе утро, моя дорогая.       — Доброе утро.