Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      В такие вечера самым сложным было заставить себя выйти из машины.       Заглушить двигатель, проверить стекла, выключить фары, — с этим не было никаких проблем, а вот открыть дверцу и просто выйти казалось невыразимо трудным.       Окно на кухне. Все дело было в окне на кухне, которое не темнело среди других таких же, а источало ярко-желтый свет. Да, все дело было в нем, в этом проклятом окне.       В попытке потянуть время, Марина выкурила две сигареты, и лишь после этого забрала с заднего сиденья сумку и вышла из машины. В ноздри ударил запах чудесного питерского лета: влажный воздух, зеленая трава, раскинувшиеся листвой тополя и липы перед домом. Иногда этот запах будоражил и радовал, а иногда, вот как сейчас, навевал ненужные воспоминания. Сплетенные пальцы, быстрые шаги по мостовой, рассыпающиеся от налетающего ветра кудри… Обветренная кожа на щеках, горячие губы, шепчущие невнятные бессмыслицы, и сильные руки, обхватывающие то за талию, то за плечи, — обхватывающие мягко, тепло, защищая, а не пытаясь присвоить.       Она мотнула головой, стряхивая с себя воспоминания. «Все кончено, — напомнила, отстукивая каблуками последние метры сначала до подъезда, а затем вверх по ступенькам. — Все кончено, и нет смысла к этому возвращаться»       Повернув ключ в замке, Марина толкнула дверь и вошла в квартиру.       — Олеж, я дома! — крикнула, бросив сумку на пуфик в прихожей и одну за другой стаскивая с ног тесные туфли.       — Слава богу, — его голос был наполнен чем-то средним между тревогой и гневом, и вкупе со светящимся кухонным окном это заставило ее поежиться. — Я звонил тебе раз двести, но ты не брала трубку.       — Прости, — она глубоко вдохнула и прошла по коридору на кухню. Он, само собой, был там: сидел на подоконнике (это снова заставило поежиться), вертел в руках старенький кубик Рубика, но даже не пытался его собирать — просто крутил грани между пальцами.       — Всего лишь «прости»? И это все?       Марина подошла к мойке и налила себе воды в высокий стакан. Сделала несколько нервных глотков, чувствуя затылком гневный взгляд.       — У меня был тяжелый день, Олеж. Мы работали допоздна, телефон разрядился, а зарядку я сегодня с собой не брала. Прости.       Он хмыкнул, а через секунду она ощутила его ладонь на своих губах. Грубую шершавую ладонь, пахнущую пластмассой и потом. От этого запаха тошнота подступила к горлу, но Марина сглотнула и повернулась к Олегу лицом, тем самым убрав его руку.       — Скажи, любимая, я похож на дурака? — теперь в его голосе был не гнев, теперь в нем звучала ярость. — Когда телефон разряжается, то сообщает, что абонент недоступен, а когда я звонил, были только гудки.       — Значит, он разрядился как раз от твоих звонков, — парировала Марина. — Когда съемки закончились и я взяла его в руки, он был абсолютно мертвым. Хочешь убедиться? Сейчас покажу.       Сотовый лежал в сумке, а сумка осталась в прихожей, и она сходила за ней, а когда вернулась, Олег снова крутил кубик Рубика, но на сей раз его движения были быстрее и резче.       — На, смотри, — продемонстрировала потухший экран. — Между прочим, мне сегодня должны были позвонить насчет нового контракта, и наверняка звонили, но из-за тебя не смогли дозвониться.       — Нового контракта? — переспросил Олег. — Что еще за новый контракт?       — Съемки для журнала Космополитен, я говорила тебе о них.       — Те самые съемки, в которых я запретил тебе участвовать? Те самые, для которых тебе бы понадобилось уехать на неделю в Европу?       Марина медленно кивнула. Олег усмехнулся и продолжил:       — В таком случае нечего переживать, что тебе не смогли дозвониться. Они сочтут это за отказ, и будут абсолютно правы.       На всякий случай, она отступила на шаг назад и только после этого сказала:       — Они уже звонили вчера, и я согласилась. Сегодня мы должны были договориться о дате подписания контракта.       Лицо Олега изменилось на глазах. Брови сошлись на переносице, губы сжались в полоску, скулы заострились. Он двинулся вперед, и Марина снова отступила, пока не уперлась спиной в стену кухни. Его ладонь, левая, — в правой он сжимал кубик — снова легла на Маринин рот и плотно прижалась, перекрывая доступ воздуха.       — Ты сейчас же позвонишь им и откажешься, — прорычал он. — Достаточно уже того, что я позволяю тебе ездить на ночные съемки здесь, в Питере. Никакой недели в Европе не будет.       Стиснув зубы, Марина покачала головой. Он, похоже, имел в виду, что ночные съемки несут под собой опасность, так? Но она-то знала: настоящая опасность не в ночных съемках, а здесь, в горящем желтым цветом окне кухни.       Олег медленно убрал руку, переложил в нее кубик Рубика, а затем правой ладонью ударил ее по лицу. Звук пощечины искрами рассыпался в тишине кухни, а ее сила была достаточной для того, чтобы заставить Марину мотнуть головой и удариться виском о стену.       — Не надо, — прошептала она. — Олеж, пожалуйста, не надо. Мне жаль, мне правда очень жаль.       Если бы ее спросили, о чем именно она сожалеет, то едва ли она смогла бы ответить. Точно не о съемках — нет, конечно, нет. Возможно, о том, что осталась, о том, что позволяет ему приходить сюда, в ее дом, о том, что никак не может набраться сил и выгнать его к чертовой матери.       Она могла бы это сделать. Могла бы просто дождаться, пока он уйдет на работу, и поменять замки. Могла бы попросить кого-то из знакомых мужчин защитить ее. Могла бы временно уехать к подруге, скрыться с радаров, пока он не успокоится и не перестанет ее искать.       Она могла бы, конечно. Наверное, она бы могла.       Второй удар выдернул Марину из горьких размышлений. Олег схватил ее за плечо и встряхнул:       — Ты вообще слышишь, что несешь, дура? Твоих куриных мозгов не хватает на то, чтобы понять, да?       — Олеж, прекрати, пожалуйста. Мне больно.       Это был неправильный ответ. Настолько неправильный, что через секунду Марина оказалась в воздухе: Олег легко перекинул ее через плечо и понес в комнату, а там бросил на диван с такой силой, что она ударилась головой о деревянный подлокотник.       И замерла. Застыла, не в силах пошевелиться или закричать, позвать на помощь, хоть как-то попытаться его остановить. Так было всегда, с самого начала, когда самый первый из бесконечной вереницы мужчин навалился на нее всем телом, одной рукой зажал рот, а другой залез между ног, под трусы и колготки. Тогда она тоже не сопротивлялась: на нее накатила невыносимая паника, невообразимый ужас, и она просто застыла.       Олег забрался на нее верхом, всем весом уселся на бедра, и Марина почувствовала сначала, как проклятый кубик Рубика падает ей на живот, а потом — как сильные руки сжимаются на ее горле. Она знала, что он не будет давить слишком сильно: иначе следы невозможно будет скрыть, а он всегда заботился о том, чтобы оставлять как можно меньше свидетельств. Но сегодня все было иначе, и пальцы на шее сжимались все сильнее, и дышать было почти невозможно, и чернота медленно пробиралась в глаза.       — О-лег… — из последних сил прохрипела Марина, и он как будто очнулся. За горло приподнял ее над диваном и швырнул обратно, но в легкие хотя бы хлынул воздух, и стало можно закашляться, втягивая в себя живительный кислород.       — Тупая шалава, — пробормотал он, рывком отрывая пуговицы на ее блузке. — Ты хочешь поехать в Европу, чтобы увидеться там со своей девкой, верно?       — Нет!       — Не делай из меня идиота! — он снова ударил ее по лицу, а потом приподнялся и ударил кулаком под ребра. — Я не позволю тебе снова наставить мне рога, поняла? Ты будешь трахаться только с кем я скажу и когда я скажу. Ты никогда больше ее не увидишь.       Марина попыталась увернуться от следующего удара, и не смогла. Она лежала под ним, распластанная, с разорванной блузкой, из-под которой бесстыже торчали вверх обнаженные груди, и чувствовала, как по щекам текут предательские слезы.       — Ты слышишь меня, тварь? Скажи, что ты слышишь меня.       — Мне больно, Олег!       — Мне тоже, твою мать, больно!       Он упал на нее сверху, всем телом, и кубик Рубика, зажатый между ними, впился в кожу живота, причиняя невероятную боль. Марина закричала изо всех сил, она не знала, что сейчас страшнее: игрушка, впивающаяся в живот, или эрекция Олега, которую она чувствовала низом живота.       — Заткнись, мразь, — он снова зажал ей рот правой рукой, а левой принялся стягивать вниз резинку штанов. — Заткнись и делай, что я говорю, и тогда, возможно, однажды я смогу простить тебя за то, что ты натворила.       Это длилось долго, бесконечно, отчаянно долго. Он трахал ее исступленно, яростно, с каждым движением вбивая в живот острые углы проклятого кубика. Но больно уже не было: Марина равнодушно принимала его толчки, вскрикивала, когда он требовал, обнимала за шею, когда приказывал. И кончила, когда он велел.       Все вернулось на круги своя. Он снова был хозяином, а она снова была его девочкой.       — Другое дело, — сказал Олег, когда все закончилось, и одним движением сбросил Марину с дивана на пол, а сам улегся на спину, закинув руки за голову. — Принеси мне сигареты с кухни и сделай кофе. А завтра утром позвонишь этим мудакам из агентства и скажешь, что никуда не поедешь.       Она кое-как поднялась на ноги, запахнула на груди разорванную блузку, посмотрела сначала вниз, где на едва прикрытых ошметками юбки бедрах уже зацветали новые синяки, а потом — на Олега, раскинувшегося на диване, даже не взявшего на себя труд натянуть штаны обратно.       Вышла из комнаты, торопливо добежала до прихожей, и как была, босая, выскочила в подъезд. ***       Ей потребовалось пройти несколько километров, прежде чем вернулась (хотя бы частично) возможность мыслить рационально. Она вдруг поняла, что стерла ноги до крови, что холодный ветер легко проникает под разорванные в клочья блузку и юбку, что макияж размазан по лицу, а волосы превратились в уродливый беспорядок, который мама в детстве назвала бы колтуном.       Мама. Господи, мама и папа. Конечно.       Она едва успела наклониться, прежде чем желудок вывернулся наизнанку. Надо позвонить родителям, надо попросить, чтобы они приехали за ней, забрали ее отсюда. От осознания, что это единственный вариант, и что больше звонить некому, ее снова вырвало.       Кое-как обтерев губы, она медленно пошла по улице, стараясь ступать осторожно и вертя головой в поисках круглосуточного магазина или кафе. Да, все правильно: она зайдет и попросит позвонить. Наберет по памяти номер родителей, и отец приедет за ней, укутает в теплый плед и отвезет домой. Отвезет туда, где она будет в безопасности.       Один шаг, второй, третий, десятый. Марина еле передвигала ногами, то и дело задевая плечом кирпичную кладку домов вдоль тротуара. Боль в ней смешивалась с гневом, а гнев с отчаянием. Как она могла допустить такое? Как позволила этому случиться?       Она знала, как. В ее ушах до сих пор постоянно звучало «Твоя сучка просто не знает, какая ты шалава. Если она узнает, то выбросит тебя на помойку, где тебе самое место». Он был прав, а она нет. Он показал ей, где ее настоящее место, показал, чего она стоит и на что может рассчитывать. Все ее ошибки — каждую, все до единой. Он показал ей, да. Показал так, что она поняла.       Марина остановилась, прислонившись лбом к двери в какой-то подъезд. Она задыхалась от слез и тошноты, от боли в животе, в ногах, в бедрах.       — Женька… — прошептала она отчаянно и рвано. — Женька, боже мой. Женька.       И как будто в одну секунду мимо нее вновь пронеслись воспоминания. Чистота кожи, нежность поцелуев, встревоженный взгляд, объятия — теплые, без капли сексуального подтекста. Разговоры до самого утра на диване в гостиной, запах кофе и сигарет, теплое касание руки на предплечье.       — Я не заслуживаю всего этого. Нет, не заслуживаю.       Она с силой оттолкнулась от двери в подъезд и пошла дальше, приволакивая правую ногу и спотыкаясь на каждом шагу. Из-за заливающих глаза слез едва не пропустила вывеску «24 часа», но все-таки заметила ее и из последних сил заколотила в запертую дверь.       Секунда, другая, третья, десятая. Послышался звон отодвигаемой щеколды, и вместо двери открылось маленькое окно, в котором, чуть склонившись, можно было разглядеть сонное лицо какого-то мальчишки.       — Простите, — сбивчиво сказала Марина. — У вас есть телефон? Я… Попала в беду, и мне срочно нужно позвонить.       — Пошла отсюда, шалава! — раздалось из окошка сердитое. — Иди проспись!       Она застыла, ошеломленная. Как же так? Неужели… Нет, не может быть, этого просто не может быть.       — Пожалуйста, помогите мне! — снова заколотила в металлическую дверь, сбивая кожу на пальцах в кровь. — Помогите, прошу вас!       — Сейчас милицию вызову! Кому сказал, пошла отсюда!       Милиция. Господи, почему она сразу об этом не подумала? Милиция…       Да, но что она им скажет? Что ее избил и изнасиловал ее же собственный жених? Мужчина, кольцо которого она до сих пор носит на пальце? Они посмеются над ней, — вот что они сделают.       — Послушайте, у меня нет с собой денег, но есть украшение, — быстро заговорила Марина. — Это кольцо, оно довольно дорогое, вы сможете сдать его в ломбард или подарить своей девушке. Просто дайте мне позвонить, прошу вас. Один звонок.       Из магазина долго не доносилось никаких звуков. Она почти отчаялась, когда снова лязгнула щеколда и дверь скрипнула, открываясь.       — Покажи, — велел парнишка, демонстративно держащий в руках монтировку.       Марина протянула руку, показывая кольцо. Он кивнул и шире открыл дверь, пропуская ее внутрь.       — Телефон там.       Она прошла по узкому коридору, потом — через открытую дверь — в каморку, где парнишка, по-видимому, спал. Там прямо на полу валялся грязный матрас, прикрытый старым пледом, на колченогом стуле стояла кружка с чаем, а на подоконнике — Марина взвизгнула от радости — телефон.       — Давай быстро, — велел парнишка, встав за ее спиной. — И не вздумай сбежать, дверь я все равно запер, поняла?       Марина схватила трубку и принялась крутить диск, набирая номер. Только бы они не спали, только бы ответили. Только бы не спали, только бы ответили.       — Алло?       — Мама! — она крепче сжала трубку пальцами и сглотнула, сдерживая новый поток рыданий. — Мамочка, позови, пожалуйста, папу.       — Марина? — в голосе матери прозвучало удивление. — Почему ты звонишь так поздно?       — Мам, пожалуйста, я все объясню потом, сейчас мне нужно, чтобы ты позвала папу.       — Но отец спит, — удивление усилилось в несколько раз. — Что у тебя случилось, девочка?       Она всхлипнула, на секунду сжала зубы и сказала:       — Олег избил меня, мама, он сделал мне очень больно, и я ушла из дома босая и без сумки. Нужно, чтобы папа приехал и забрал меня отсюда. Прошу тебя, разбуди его, я…       — Марина, что ты несешь? — мать не дала ей договорить. — Ты что, пьяна? Олег чудесный мальчик, и он совершенно не точно не мог сделать ничего подобного. Признайся честно, ты напилась и вляпалась в неприятности, а теперь боишься идти домой. Я права?       Это было, пожалуй, больнее, чем все нанесенные сегодня побои. Марина застыла на месте, хватая воздух открытым ртом.       — Я говорила, что эта твоя работа не доведет до добра! — голос матери острыми гвоздями впивался в голову. — Мы с отцом растили порядочную дочь, а вырастили проститутку! Думаешь, если тебе теперь много платят, так это все меняет? Нет, девочка, это всего лишь значит, что ты стала дорогой проституткой, поняла?       — Да, мама, — выдавила Марина чуть слышно. — Я поняла.       Она почувствовала прикосновение ладони к плечу и, обернувшись, встретилась взглядом с парнишкой. Он все слышал. Он слышал каждое слово из тех, что произнесла вслух ее мать.       — Немедленно возвращайся к Олегу и попроси у него прощения! Только такой святой мальчик, как он, может тебя выносить, уж поверь мне, я знаю. Позвони мне завтра, я должна знать, что все уладилось.       Быстрые гудки. Марина еще несколько секунд слушала их, прежде чем повесить трубку обратно на аппарат.       — Спасибо, — равнодушно сказала она в никуда, не глядя на парнишку.       — Пожалуйста, — в его голосе зазвучала насмешка. — Давай сюда кольцо, чучело. Или хочешь по-другому расплатиться?       Она покачала головой, стащила с пальца кольцо и положила его рядом с телефоном. Ничего не видя перед собой и натыкаясь плечами на стены, вышла в коридор и кое-как добралась до двери.       — Уверена? — услышала теперь не насмешливое, а презрительное. — Ты не смотри на рост, прибор у меня что надо, тебе понравится.       — Открой дверь, — прошептала сквозь слезы.       — Ну и черт с тобой. Вали отсюда, и чтобы я тебя больше не видел.       Он распахнул дверь. и от сильного толчка в спину Марина не удержала равновесия и рухнула коленями прямо на асфальт. Кое-как поднялась на ноги, вытерла ладонью слезы на лице, и медленно, шаг за шагом, побрела обратно домой. ***       Утро наступило слишком быстро, но когда Марина проснулась, рядом хотя бы не было Олега. Она ощупала свое тело, отмечая наиболее болезненные места: колени, бедра, живот, затылок. Несколько ногтей оказались сломаны, пальцы покрыты ссадинами, на грудине наливался силой темный до черноты синяк, еще один — почти такой же — обнаружился на внутренней стороне бедра.       — Милая, ты проснулась? Иди скорее умываться, я приготовил завтрак!       Когда она вернулась домой, было уже четыре часа утра, и Олег спал, голышом развалившись на кровати. Остатков сил едва хватило на то, чтобы помыться и выбросить в мусорное ведро всю истрепанную одежду, а потом прилечь на край постели и закрыть глаза, удерживая подкатывающие к горлу стоны. Она могла бы спать на диване, но знала: если он проснется и обнаружит ее там, будет только хуже, а ничего хуже она бы уже не пережила.       Встав с кровати, Марина обнаружила на простыне размазанные пятна крови, и поняла, что зря не обработала ночью ссадины на ступнях, локтях и коленях. Делать это сейчас уже не имело смысла: за ночь раны покрылись корочками и не нуждались в дополнительной обработке.       Стараясь идти нормально, хоть это и стоило немалых усилий, она добрела до кухни и села на стул у окна. Олег хлопотал у плиты: чисто выбритый, благоухающий одеколоном, голый по пояс, он раскладывал по тарелкам омлет.       — Любимый завтрак для любимой девочки, — весело объявил он, водружая одну из тарелок перед Мариной и наклоняясь, чтобы поцеловать ее. Лицо обдало таким резким запахом зубной пасты и одеколона, что она с трудом подавила тошноту. — Ты моя девочка, ты же знаешь это, правда? Я жить без тебя не могу.       Олег уткнулся лицом ей в шею, и Марине ничего не оставалось, кроме как погладить торчащие волосы на его затылке.       — Олеж, — тихо сказала она. — Если ты правда не можешь без меня жить, пообещай, что не станешь больше меня бить.       — Конечно, — он поднял голову и посмотрел ей в глаза обычным, нормальным взглядом. — Милая, ты же понимаешь, что я совсем не хочу делать тебе больно. Это ты своими дурацкими поступками и словами вынуждаешь меня быть грубым, а я совсем этого не хочу.       — Я знаю, и мне очень жаль. Олежка, прости меня. Мне правда жаль.       Он снова наклонился и поцеловал ее, глубоко, с силой. Она ответила, молясь, чтобы поцелуй закончился до того, как ее вырвет.       — Вот и отлично, милая. Давай есть, а то все остынет и получится, что я зря старался.       От запаха омлета у Марины закружилась голова, но она знала, что если не будет есть, это вызовет новую волну гнева, а прямо сейчас ей нужен был добрый и расслабленный Олег. Поэтому она взяла вилку и принялась есть, не ощущая никакого вкуса. Это было похоже на пытку: кусок за куском впихивать в себя ненавистные яйца, улыбаться благодарно, и снова впихивать кусок за куском.       Когда еда, наконец, закончилась, Марина с облегчением закурила и, потянувшись, включила кофеварку. Ее тихое гудение успокаивало, придавало сил.       — Олеж, — начала она, собравшись с силами и разлив готовый кофе по кружкам. — Скажи, что мне нужно сделать для того, чтобы ты позволил мне подписать этот контракт?       Он быстро глянул на нее, потом опустил голову и продолжил есть. Это был хороший знак.       — Я не хотела говорить тебе раньше, хотела сделать сюрприз, но теперь понимаю, что это было глупо и нужно было сказать сразу. Я хочу, чтобы у тебя была машина, Олежка, ты не должен ездить в метро и толкаться в толпе.       Он снова ничего не сказал, но Марина видела: слушает.       — Я даже присмотрела несколько вариантов, хотела, чтобы ты сам выбрал, и рассчитывала, что денег по этому контракту как раз хватит на покупку. Прости, что не сказала сразу, я действительно дура, мне просто хотелось хоть как-то загладить свою вину перед тобой.       Затушив сигарету, она отпила еще кофе и поморщилась от боли в грудине. Что ж, ставки сделаны, ставок больше нет. Теперь нужно было сидеть и молчать: ждать, когда он заговорит сам.       Это длилось довольно долго: десять или даже двадцать минут. Марина медленными глотками пила кофе, курила, а Олег ел, шумно соскребая с тарелки куски омлета. И вновь невольно вспоминалась Женька: ее смешные пижамы, растрепанные волосы, огромные кружки (маленьких она не признавала). Ее дурацкая и милая привычка сидеть на подоконнике, вытянув вдоль него ноги, ее улыбки, ее очки, которые вечно терялись в недрах квартиры, и которые она носила только в случаях крайней необходимости. А еще — ее удивительная способность есть аккуратно и беззвучно, так, чтобы вилка или нож ни разу не коснулись тарелки, и чтобы ни одна крошка не просыпалась мимо.       «Моя девочка. Моя дорогая милая девочка»       — Я не хочу ездить на машине, которая будет куплены за твои деньги, — Олег заговорил так быстро, что Марина вздрогнула, выдернутая из воспоминаний. — То, что ты предлагаешь, это унизительно.       — Это не мои деньги, — возразила она тихо. — Нет моих или твоих, помнишь? Они наши.       На лице Олега проступила легкая усмешка.       — Когда ты оплачивала ремонт своим родителям, деньги были твоими, — напомнил он. — И когда отправляла их в санаторий, тоже.       — Тогда мы еще не были женихом и невестой, Олеж. А теперь все у нас будет общим, ведь так?       Против этого ему нечего было возразить. Он позволил ей еще немного себя поуговаривать, и она сделала это — легко и просто, как будто играя привычную, знакомую до оскомины, роль.       — Ладно, — сказал наконец. — Дай мне слово, что не собираешься встречаться со своей подружкой, и я, так и быть, отпущу тебя.       Марина изобразила на лице изумление: «Как ты мог подумать, что я собираюсь с ней встречаться? Скорее всего, съемки вообще будут в другой стране, Европа большая, а я понятия не имею, в каком городе она сейчас живет и чем занимается».       — Хорошо, — повторил Олег. — Но запомни: если узнаю, что ты снова меня обманываешь…       — Нет, — быстро сказала Марина. — Никогда, клянусь.       Она бросила взгляд на перекидной календарь, стоящий на кухонном столе.       И ровно через семь дней улетела в Париж.