Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      — Bonjour, mademoiselle! Que puis-je pour vous?       Марина растерянно улыбнулась хорошенькой девушке, вопросительно смотрящей на нее из-за стойки ресепшен. Она с трудом смогла отвести взгляд от золотом выступающих на стене букв «S&O», чуть ниже которых было ненавязчиво выгравировано: Agence de publicité.       — Меня зовут Марина Лазарева. У меня назначена встреча с мистером Морелем, — английский, когда-то изучаемый в школе, вспоминался с трудом, но Марина, по-видимому, справилась, — девушка одарила ее улыбкой и схватилась за телефон.       Она защебетала что-то по французски, дав Марине возможность оглядеться и еще раз поразиться интеллигентному богатству приемной в этом офисе. Мягкие белые кресла, изящные столики, круглый ковер на мраморном полу. Похоже, лодочники не жалели денег на развитие своего «карманного» агентства.       — Присаживайтесь, мадемуазель, — на идеальном английском предложила ей девушка, закончив переговоры. — Вас пригласят через минуту.       Садиться она не стала. Вместо этого подошла к огромному, во всю стену, зеркалу и движением пальцев поправила прическу. На самом деле, волосы не нуждались в дополнительной укладке, но самой Марине нужно было еще раз увидеть себя в этом дорогом платье и не менее дорогих туфлях на высоких каблуках, чтобы вспомнить: она не Золушка, попавшая во дворец. Она — высокооплачиваемая модель, которую специально пригласили на съемки в Париж.       — Здравствуйте, госпожа Лазарева, — послышался за спиной мужской голос. Он звучал по-русски, с едва заметным акцентом, и Марина обрадовалась ему, как родному.       — Здравствуйте, — обернулась и одарила улыбкой мужчину, одетого, вопреки ожиданию, не в костюм-тройку, а всего лишь в серые просторные брюки и рубашку с коротким рукавом.       — Мое имя Дэнис Ферэ. Позвольте проводить вас в конференц-зал.       Они прошли по длинному коридору, с обеих сторон которого располагались кабинеты сотрудников агентства. Некоторые двери были открыты, и Марина с интересом смотрела, как молодые и не очень люди работают за компьютерами, разговаривают по телефону, или стоят вокруг похожей на школьную доски, разглядывая выведенные на ней цифры и графики.       — Господин Морель немного задерживается, — сказал Дэнис, открыв перед Мариной дверь конференц-зала и галантно пропустив ее вперед. — Если не возражаете, мы могли бы пока побеседовать и выпить немного кофе.       — Конечно.       Они расположились у узкой части огромного овального стола, занимающего собой почти все пространство. Марина положила ногу на ногу и аккуратно расправила подол платья, Дэнис расположился чуть более вольготно, вынул из кармана брюк сигареты, придвинул поближе пепельницу.       — Мадемуазель Ковалева (в его исполнении это прозвучало как Ковальова) обычно не разрешает курить здесь, но для важных гостей мы делаем исключение.       Марина улыбнулась и вытащила сигарету из протянутой бело-голубой пачки.       — Строгая начальница? — понимающе кивнула.       Дэнис покачал головой и дал ей прикурить, затем закурил сам.       — Строгая — нет, — объяснил он. — Рациональная и сильная — да. Когда она пришла, никто не верил в успех, но факты говорят сами за себя.       — Какие факты вы имеете в виду?       Он снова качнул головой.       — Эта компания, — повел рукой, будто демонстрируя окружающее пространство. — Еще год назад представляла собой не более чем службу мониторинга прессы, и только. Десять сотрудников, один клиент. Не похоже на успех, не так ли?       Марина кивнула. И впрямь не похоже.       — Теперь нет, — продолжил Дэнис с гордостью. — Теперь пятьдесят три сотрудника, восемь крупных клиентов, большие связи и большие возможности. И это, заметьте, в консервативном Париже, где порой год уходит лишь на то, чтобы добиться встречи у какой-нибудь важной особы.       — И всего это добилась госпожа Ковалева?       — Non! Простите, нет! Не госпожа Ковалева, а команда, которую построила госпожа Ковалева. Vous savez? Понимаете?       Дверь приоткрылась, и еще одна хорошенькая девушка, похожая на ту, на ресепшен, внесла поднос с кофе. Дэнис подскочил, чтобы ей помочь, и Марина мимолетно подумала, что в России, даже если бы здесь сидело пятнадцать мужиков, едва ли хотя бы один поднял свой зад с кресла.       Девушка расстелила белоснежную салфетку, поставила поверх кофейник, чашки, сахарницу со специальными щипчиками. Рядом расположила блюдо с миниатюрными конфетами и, одарив их еще одной улыбкой, ушла вместе с подносом.       — Вы позволите? — Дэнис сам разлил кофе, но не начал пить, пока Марина не сделала первый глоток.       — Это восхитительно, — улыбнулась она почти искренне. Кофе и впрямь был великолепен, вот только нервозность и тревога не давали полностью насладиться его вкусом.       — Да, у нас отличный кофе, — в его голосе прозвучала гордость. — Позволите предложить вам сахар?       «Предложи мне лучше поскорее увидеть Женьку, — хотелось сказать Марине в ответ. — К черту твой кофе, к черту господина Мореля или как там его, я всего лишь хочу еще один раз посмотреть на нее, услышать ее голос, понять, что я ее не придумала, что она действительно была и продолжает быть в этом мире»       Но она не сказала. Цедила кофе, почти не слушая болтовню Дэниса, курила, поглядывала на часы. Время тянулось бесконечно, и невозможно было поверить, что длинная стрелка сделала всего четверть оборота, — казалось, этих оборотов должно было произойти пять, шесть, а то и больше.       Наконец, дверь снова приоткрылась. Марина судорожно вздохнула и расправила плечи.       Давно уже она не чувствовала себя настолько встревоженной и нервной. ***       Вопреки ожиданию, встреча прошла быстро и не менее быстро закончилась. Мсье Морель выразил Марине признательность за то, что она нашла возможность в столь сжатые сроки прилететь в Париж, сама Марина поблагодарила за приглашение. Они обсудили формат съемок, Морель назвал фотографа, с которым ей предстояло работать. Дэнис старательно переводил.       — Что ж, мадемуазель, надеюсь, что вы отлично проведете время в Париже, — подытожил Морель, когда стрелка на часах сделала еще полоборота. — Буду рад пригласить вас на ланч в любой удобный для вас день.       Марина удивленно моргнула. И это все?       — Простите, — сказала она быстро. Морель уже приподнялся, чтобы встать со стула, но тут же сел обратно, всем своим видом выражая готовность слушать. — Когда мы подписывали договор, мой агент сказал, что я буду сниматься для AB Yacht, но сами съемки организует их рекламное агентство. Вернее, представительство их рекламного агентства, расположенное в Париже.       — Все верно, — кивнул Морель. — Наше рекламное агентство, да.       — Но речь шла о том, что, учитывая важность выхода бренда на страницы французских журналов, съемки будет курировать ваш директор.       Дэнис не стал переводить ее слова, вместо этого ответил сам:       — Мадемуазель Лазарева, здесь возникло небольшое недоразумение. Господин Морель и есть директор агентства S&O Paris.       — А Ковалева? — подняла брови Марина.       — Мадемуазель Ковалева (он снова произнес это как «Ковальова») — одна из бенефициаров компании, но для общего удобства директором изначально должен быть гражданин Франции, то есть в данном случае…       — Я поняла, — перебила она. — Спасибо.       Прощальный обмен любезностями вышел скомканным и неловким. Марина равнодушно пожала протянутую руку, не менее равнодушно улыбнулась, почти не слушая, что говорит Морель. Она понимала, что это еще не конец, и то, что Жени не было на этой дурацкой встрече, еще ничего не значит, но… Должна же быть причина ее отсутствию, верно? И что, если она знала о ее приезде, знала, и… Решила, что не хочет ее видеть.       — Проводите меня в дамскую комнату, — попросила Марина, когда Морель наконец закончил расточать любезности и ушел, оставив их вдвоем с Дэнисом.       — Конечно, мадемуазель. Прошу.       Они вновь вышли в коридор, но на сей раз Марина намеренно не прибавляла шаг, оглядывалась по сторонам, отмечая детали: таблички на дверях кабинетов, какофонию звуков и голосов, даже раздающиеся то и дело рингтоны сотовых телефонов.       Неужели ее здесь нет? Неужели именно сегодня она решила не приезжать или намеренно забила день важными делами в других местах, чтобы лишить их возможности даже случайно столкнуться друг с другом в этом коридоре?       Марина вдруг рассердилась. Она терпеть не могла моменты, когда из взрослой и сильной женщины превращалась в растерянную девчонку, и всякий раз в таких случаях на помощь приходил гнев.       — Знаете, Дэнис, я передумала, — заявила, остановившись так резко, что он едва не сбил ее с ног. — Проводите меня в кабинет мадемуазель Ковалевой. Мы с ней старые знакомые, и я хочу поздороваться, раз уж я здесь.       Он смешно вытаращил глаза.       — К мадемуазель нельзя без записи, — растерянно пробормотал, зачем-то сунув руки в карманы брюк. — Она очень занятой человек.       — Плевать, — отрезала Марина. — Отведите меня, и узнаем, захочет ли она уделить мне минуту своего драгоценного времени.       И снова они двинулись по коридору, и снова застучали каблуки по покрытому мрамором полу, и снова с обеих сторон доносились звуки и мелькали таблички, но теперь Марина не обращала на них никакого внимания. Она сердилась, она тревожилась, она предвкушала.       «Мне нужно увидеть ее еще раз, — думала, на ходу прикладывая к щекам тыльные стороны ладоней, чтобы немного остудить горящую температурным огнем кожу. — Я должна увидеть ее еще раз»       Дэнис привел ее в небольшую приемную, обменялся несколькими словами с секретарем (Марина не удивилась, обнаружив в этом качестве женщину неопределенного, но точно выше среднего возраста, а не молоденькую девочку), затем замер, не глядя на Марину.       Секретарша подняла трубку телефона и произнесла что-то неразличимое на французском. Выслушала ответ и кивнула — мадемуазель Ковалева готова вас принять. Дэнис, не сумевший сдержать вздох облегчения, распахнул перед Мариной дверь.       Она вошла внутрь. ***       Впоследствии, когда адреналин схлынул и появилась возможность осмыслить случившееся, Марина так и не смогла вспомнить, как выглядел Женькин кабинет. Были стены серыми или синими? Стол стоял у окна или в углу, где окон не было вовсе? Лежал ли под ногами ковер — вроде того, который она видела ранее на ресепшен?       Она не знала. Сделав шаг и оказавшись внутри, она могла смотреть только на Женьку, а посмотрев на нее впервые, уже не сумела отвести взгляда.       — Здравствуй, Марина. Рада тебя видеть.       Хладнокровно, бесстрастно, без тени эмоций на лице.       — Здравствуй.       Дэнис куда-то исчез, оставив их вдвоем, и они просто смотрели друг на друга: Женька — возвышаясь над рабочим столом, Марина — по обратную сторону этого стола.       Она без стеснения разглядывала каждую деталь, каждую мелочь: собранные в аккуратный пучок на затылке кудрявые волосы, идеальные тонкие брови, темно-коричневую помаду на пухлых губах. Шрам на щеке, ничуть не портящий идеально ровную кожу, едва различимые носогубные складки, мягкий подбородок, под которым — боже мой! — торчал вверх воротник черной водолазки. И сильные руки под этой водолазкой, и тонкая талия, и бедра в черных же (кто бы сомневался?) прямых брюках. И длинные пальцы с коротко остриженными ногтями, чуть касающиеся поверхности стола.       Женька выглядела… Дорого? Успешно? Благополучно?       Да, все это было верным определением, но вместе с тем она выглядела холодной и сдержанной, повзрослевшей лет на пять, а то и все десять. И чужой. Окончательно и бесповоротно чужой.       «Моя девочка стала взрослой, — некстати подумала Марина. — Теперь я чувствую себя маленькой рядом с ней»       — Присаживайся, — сказала Женька, жестом руки указав на кресло. Это был новый жест, незнакомый, раньше она такими не пользовалась. — Хочешь кофе или перекусить?       Марина пожала плечами, сделала несколько шагов и села, положив ногу на ногу и намеренно забыв расправить подол платья на бедрах. Женька не обратила на это никакого внимания: она чуть наклонилась над столом, нажала какую-то кнопку и произнесла слова, от которых внизу живота все сжалось, а сердце в груди ухнуло в такт быстрому вдоху.       — Pourrions-nous avoir du café ici? Merci, madame Lepetit.       Она отпустила кнопку, бросила короткий взгляд на экран компьютера, и, подойдя к Марине, присела в кресло напротив. Теперь их снова разделял стол, но уже другой: кофейный, изящный, похожий на экзотический цветок с идеально ровной шляпкой.       — Итак, — осознав, что Женька и дальше планирует молча сидеть в ожидании кофе, Марина заговорила первой. — Поделись секретом, как можно за год так изучить французский язык?       Легкая улыбка тронула уголок ее губ. Это тоже было что-то новенькое: раньше она улыбалась широко, открыто. Нынешняя улыбка была скорее данью приличия, чем искренним жестом.       — Я знаю всего несколько сотен слов и постоянно путаюсь в грамматике. Говорят, лучший способ изучать язык — это погрузиться в среду, но в моем случае скорее сработало чтение книг на французском.       — Книг? — удивилась Марина.       — Да. Я читаю книгу и держу поблизости словарь, на случай, если попадется незнакомое ранее слово. Вот и весь секрет.       Секретарша принесла поднос с кофе. Расставляя чашки и кофейник, она сказала что-то на французском, и хотя Марина не поняла ни слова, по тону догадалась, что женщина чем-то недовольна и не стесняется об этом сообщить.       — Она напомнила, что у меня сегодня плотный график, — объяснила Женька, когда дверь за секретаршей снова захлопнулась. — Так что у нас есть время на чашку кофе, и не более того.       Марина усмехнулась.       — Если речь идет об этой кастрюле, — она пальцами коснулась огромной кружки, которая, очевидно, предназначалась Женьке, — то времени у нас более чем достаточно.       Она ожидала хоть какой-то реакции: блеска в глазах, улыбки, кивка, но ничего из этого не последовало. Женька просто разлила кофе, бросила в свою ужасающую кружку кубик сахара, и принялась размешивать: аккуратно, не издавая ни единого звука.       — Ты знала, что я приеду сегодня? — спросила Марина, внимательно следя за выражением ее лица.       — Да.       — И не планировала со мной увидеться?       — Нет, не планировала.       — Почему?       Это был провокационный вопрос и не слишком-то честный, но Марина устала от этого спектакля, от этой рафинированности и отстраненности. Не за этим она летела сюда пять часов, не ради этого она выворачивала душу наизнанку, уговаривая Олега ее отпустить.       — Потому что между нами все было решено еще год назад, и я не вижу смысла к этому возвращаться.       Вот так тебе, дорогая, получи. Девочка действительно выросла, научилась держать себя в руках, научилась сидеть с идеально ровными плечами, с достоинством приподняв подбородок. Да и как могло быть иначе? Еще в Петербурге было ясно, что если она захочет, то добьется чего угодно в этой жизни. Так и вышло, верно? Ведь так?       — Я скучала по тебе, — произнесла Марина тихо. Она смотрела в равнодушные Женькины глаза и никак не могла поверить, что эти же самые глаза еще двенадцать месяцев назад пылали огнем, блестели нежностью, искрили весельем. — Я здесь не для того, чтобы просить тебя вернуться и не для того, чтобы бередить старые раны.       — Вот как? — Женька подняла бровь, и Марина едва удержалась от того, чтобы зааплодировать. — Тогда зачем?       — Хотела еще раз увидеть тебя, убедиться в том, что я тебя не придумала и ты действительно была в моей жизни.       То, что она сказала, было искренним и честным, но не произвело на Женьку никакого впечатления. И стало ясно, что если бы она сказала «Я здесь, чтобы снова затащить тебя в постель» или «Я здесь, чтобы убить тебя», реакция была бы той же: она бы точно так же пожала плечами, качнула головой и сделала очередной глоток кофе.       Это было больно, даже больнее, чем просто снова увидеть ее — абсолютно чужую и недоступную. Страшнее всего было осознавать, что прошедший год действительно изменил все до неузнаваемости, и среди этих изменений главным было одно: Женьку, ее Женьку, больше не интересовало то, что чувствует, думает или говорит Марина. Ей было все равно.       Но, позвольте, разве такое возможно? Разве возможно всего за год оставить в прошлом все, что было между ними? Разве возможно всего за год излечиться от этой болезненной и чудесной привязанности, связавшей их воедино летней Питерской ночью?       Нет, невозможно. И подчиняясь возникшему в груди протесту, подчиняясь сжавшему виски «этого не может быть», Марина наклонилась вперед и коснулась ладонью Женькиных пальцев.       Это длилось всего секунду, не больше, но от этого прикосновения закружилась голова, по телу разлилось тепло, а в межреберье вспыхнуло короткое «Боже, она действительно настоящая!»       Но Женька убрала руку. Убрала, зачем-то пригладила и без того идеально ровный пробор на макушке, и опустила ладонь на собственное колено.       — Я не люблю, когда ко мне прикасаются без разрешения, — произнесла холодно. — Будь любезна, не делай так больше.       Марина усмехнулась. Эта напускная холодность больше не могла ее обмануть: в короткий миг, когда их пальцы соприкоснулись, она почувствовала их дрожь, их тремор, почувствовала температуру горячечной Женькиной кожи.       — Ты по-прежнему собираешься делать вид, что тебе плевать? — быстро спросила она, не отводя взгляда от потемневших Женькиных глаз. — Если так, то ты можешь просто выставить меня отсюда, выгнать взашей, или как это принято у вас в Париже? Вежливо попросить уйти?       — Чего ты добиваешься? — в голосе наконец-то прорезалось хоть что-то, кроме равнодушия, что-то, похожее на усталость.       — Поговори со мной, — мягко попросила Марина. — Выдели мне пятнадцать минут своего драгоценного времени и просто поговори нормально, не как манекен в дорогих тряпках, а как живой человек, по которому я так скучала все это проклятое время.       Женька сжала губы, отвернулась лицом к окну, притихла ненадолго. Видно было: то ли размышляет над услышанным, то ли пытается взять себя в руки, чтобы вернуться к вежливой отстраненности. Марина не торопила: сидела, нервно теребя кончиками пальцев подол платья, и покорно ждала.       — Хорошо, — прозвучало наконец долгожданное. Женька снова повернулась к Марине и посмотрела в ее глаза. — О чем на самом деле ты хочешь поговорить?       Такого вопроса она не ожидала, и на секунду растерялась.       — Расскажи мне, как ты живешь, — попросила, собравшись. — Я хочу знать, как сложилась твоя жизнь, как ты справилась с той бедой, что случилась между нами. Хочу знать, есть ли у тебя здесь друзья, как ты проводишь свободное время, какие места стали для тебя любимыми в этом городе.       — Многовато желаний для пятнадцати минут, — Женька снова улыбнулась уголком рта.       — Что ж, я всегда хотела больше, чем ты могла мне дать.       Их взгляды встретились, и если в глазах одной был вызов, то в глазах другой — что-то иное, куда больше похожее на сомнения. Она как будто колебалась: принять или нет? Ответить или не стоит?       Та, старая Женька, не стала бы. Эта, нынешняя, ответила:       — Судя по тому, что я помню, твоих потребностей даже десяток партнеров не смогли бы удовлетворить.       — Смотря какие партнеры, — усмехнулась Марина, пряча за этой усмешкой боль. — Олег в последнее время более чем справляется.       В Женькиных глазах заплясали искры. Пока еще слабые, но они хоть как-то разбавили чернильную пустоту.       — Вы поженились? — спросила она.       — Нет. Он продолжает настаивать, а я, как могу, тяну время и выдумываю причины для того, чтобы подождать еще немного. А ты? Завела себе любовницу? Или, может, любовника?       — Ça ne vous regarde pas, c'est ma vie privée.       И снова этот проклятый французский! Такой красивый, такой изящный, такой притягательный и такой раздражающий.       — Что ты сказала сейчас? — спросила Марина.       — Я сказала: «Не твое дело», — ответила Женька. — Моя личная жизнь больше не имеет к тебе никакого отношения.       Дверь открылась без стука, внутрь заглянула секретарша. Она многозначительно показала на часы и неодобрительно поджала губы. Женька улыбнулась ей — по-настоящему, искренне, эта улыбка не имела ничего общего с гримасами, которые она предлагала Марине! — и показала жестом: «Еще несколько минут»       А затем улыбка сползла с ее лица, она вновь перевела взгляд.       — За прошедший год я много раз думала о том, что скажу, если когда-нибудь снова встречу тебя. Я придумала сотни вариантов диалогов между нами, взаимных претензий, криков обиды и боли. У меня было очень много вопросов и так мало ответов, и иногда мне казалось, что я сойду с ума, если не сумею понять.       Она замолчала на секунду, качнула головой.       — Но вот она я, и вот она ты, и мы разговариваем, если это можно так назвать. Ты предлагаешь мне ответы, а я смотрю на тебя и понимаю, что они мне больше не нужны.       — Ты разлюбила меня? — шепотом, боясь разрыдаться, спросила Марина.       — Думаю, я наконец полюбила себя, — спокойно и ровно ответила Женька. — Ты была права, когда сказала, что без тебя у меня будет шанс построить нормальную спокойную жизнь. Когда ты ушла, я думала, что умру, но, как видишь, нашла в себе силы подняться на ноги и идти дальше.       — И ты… Ты больше ничего не чувствуешь ко мне? Совсем ничего?       Уголки губ опустились, в глазах на мгновение появился призрак грусти.       — А кто ты, Марин? — от неожиданности Женькиного вопроса она вздрогнула. — Вот мы сидим здесь и говорим с тобой, а я понятия не имею, кто передо мной. Женщина, которая любила меня и которую любила я? Женщина, которая заботилась, которая успокаивала, которая была рядом и учила преодолевать боль и страх? Или женщина, которая ушла от меня к подонку, напоследок сообщив, что изменяла мне в течение всех наших отношений? Я не знаю, кто ты. Не знаю, какая из этих женщин настоящая.       Это было так честно и так больно, что слезы оказалось невозможно удерживать дальше. Это было больнее, чем все, что когда-либо делал с ней Олег, больнее, чем все обидные и жуткие слова, которые когда-либо бросали ей в лицо родители.       И все это было правдой.       — Я тоже не знаю, — хрипло выдавила она. — Я тоже не знаю, какая из них настоящая. Может быть, обе, или ни одна из них.       Все ее внутренности скрутило новым спазмом, она тяжело задышала ртом, как после удара в живот.       — Прости, — прошептала, принимая протянутую салфетку и прижимая ее к лицу. — Я сейчас уйду, дай мне одну минутку, пожалуйста, и я уйду. Ты права, мне не нужно было приходить к тебе, не нужно было устраивать весь этот цирк. Прости.       Кое-как промокнув потекшую тушь, Марина скомкала салфетку и поднялась на ноги. Она понимала, как выглядит сейчас — лицо красное, под глазами черные неровные круги, — но впервые в жизни ей было все равно. Прямо сейчас она понимала ясно и четко: всего того, на что удавалось опираться в последний год, больше не существовало. Все это принадлежало не ей, а какой-то другой Марине — придуманной, ненастоящей, нормальной. А у нее, Марины Лазаревой, больше ничего не было.       — Если тебе все-таки понадобятся ответы, напиши или позвони мне, и я отвечу на любой твой вопрос, — сказала она, подобрав с пола упавшую сумку и повесив ее на плечо. Руки дрожали, и пришлось ухватиться за ремешок, до боли сжав его в пальцах. — Спасибо, что поговорила со мной, и если вдруг тебе нужны мои извинения, поверь, я сожалею обо всем, что натворила. Обо всей боли, которую причинила тебе.       К горлу снова подступил ком, но Марина не позволила себе заплакать. Напротив, она постаралась улыбнуться, в последний раз посмотрев в Женькины глаза. Чистые, теплые, любимые глаза, в которых когда-то жила нежность, а теперь — только холод.       Раньше, встречая в книгах или фильмах упоминание о том, что герой хотел запомнить какой-то момент навсегда, она смеялась: ведь в жизни каждого есть много моментов, и разве можно выделить всего один, чтобы намертво сохранить его в памяти? Но сейчас, прямо сейчас, это больше не казалось смешным. Ей действительно хотелось запомнить — запомнить Женькино лицо, плечи, руки. Запомнить запах ее парфюма и тепло ее кожи. Запомнить тембр ее голоса, такт ее дыхания. Собрать все до самой последней крошечки, до капли, и сохранить в себе навсегда.       «Я думала, мы попрощались с ней год назад. Как же я ошибалась!»       Она в последний раз улыбнулась Женьке, в последний раз прошлась взглядом по ее лицу, и кивнула, не рискнув протянуть руку. Но вместо того, чтобы кивнуть в ответ, Женька вдруг утомленным жестом закатила глаза, скривила губы в странной гримасе, и простонала:       — Господи, как я устала от этих нелепых драм.       Марина смотрела на нее с открытым ртом.       — Что? — грубо спросила ее Женька. — Удивляешься, что я дерьмово исполняю отведенную мне роль? Что я должна сейчас сделать, по-твоему?       Она не отвечала, а лишь продолжала смотреть.       — О, дай угадаю! Наверное, я должна пожелать тебе счастья, а потом стоять у окна, глотать слезы, и смотреть вниз, чтобы увидеть, как ты выйдешь из здания и пойдешь по улице Парижа, чтобы исчезнуть навсегда? Такую развязку ты себе представляешь?       За спиной скрипнула дверь, но Марина не нашла в себе сил обернуться и посмотреть.       — Мать вашу, да дайте же мне минуту! — крикнула Женька. Дождалась, пока дверь захлопнется, и отошла к столу. Нажала на несколько клавиш на клавиатуре, пристально посмотрела в экран монитора.       Марина застыла на месте, не понимая, что делать дальше. Уйти? Остаться?       — Сядь ты уже, бога ради, — сердито велела ей Женька, продолжая что-то рассматривать на экране и щелкать по клавишам. — Королева драмы, твою мать. Сейчас я попробую отменить сегодняшние встречи, и если получится, то поедем куда-нибудь поужинаем что ли, а то от этого бесконечного кофе у меня скоро инфаркт случится. И не смотри на меня этими глазами побитой собаки! Я еще год назад сказала тебе, что больше не хочу дешевых киношных драм.       Она продолжала ругаться, продолжала колотить по клавиатуре, а Марина смотрела на нее, чувствуя, как растекается в груди что-то отчаянно-нежное, чувствительное, похожее на жидкий бархат, щекочущий подушечки пальцев.       По щекам ее без остановки текли слезы. ***       Когда они добрались до острова Сите, над Парижем еще вовсю светило солнце. Выходя из офиса, Марина была уверена, что Женька поведет ее к своей машине, но в реальности все оказалось совсем по-другому. Они подошли к забору, отделяющему тротуар от проезжей части, и Женька при помощи ключа убрала крепление, за которое к одному из столбиков был пристегнут большой красный велосипед.       — Ты шутишь? — вырвалось у Марины пораженное.       — Нет.       И она действительно не шутила: положила сумку в корзину, прикрепленную спереди, кивком предложила Марине сделать то же самое, и перекинула ногу через раму. Только сейчас Марина поняла, зачем Женька переобувалась в своем кабинете: в туфлях на каблуках ей было бы очень сложно крутить педали.       — Ты предлагаешь мне бежать за тобой бегом? — спросила с изумлением. — Или у тебя есть еще один велосипед?       Женька закатила глаза.       — Бросай сумку вперед и садись сзади, там же есть сиденье.       — Но на мне платье!       — Садись боком, какие проблемы?       Только теперь Марина окончательно осознала, что все это не шутка и не розыгрыш. Кое-как забравшись на сиденье, она заколебалась: обнять Женьку за талию или нет? Все-таки еще час назад она сказала…       — Держись за меня, не бойся. Я разрешаю.       Страшно было только первые секунд двадцать, а затем на смену страху пришли азарт и какой-то детский восторг. Женька крутила педали, велосипед летел по специальной дорожке, и то ли от скорости, то ли от ощущения сильного живота под руками и не менее сильной спины под щекой, сердце радостно колотилось в груди, а легкие счастливо наполнялись вкусным парижским воздухом.       Они ехали сначала вдоль широкого шоссе, потом — по узкой улице, покрытой брусчаткой. Марина буквально задыхалась от счастья, разглядывая старинные дома с огромными окнами, зеленеющие на фоне синего неба кроны деревьев, и то и дело попадающиеся по пути маленькие церквушки.       Проехав по мосту через Сену, Женька свернула правее и остановилась в нескольких метрах от набережной. Марина сползла с сиденья, только сейчас ощутив боль в ягодицах, и пока она одергивала подол платья и оглядывалась по сторонам, Женька уже успела прикрепить велосипед к очередному столбику и забрать из корзины обе их сумки.       — Что это? — спросила Марина, разглядывая длинное здание, похожее одновременно на старинный замок и королевский дворец.       — Больница.       — В смысле музей на месте больницы?       — Нет, просто больница.       «Просто больница» была огромной, с высокими арочными окнами, со старинными фасадами и строгой геометрией, свойственной архитектуре восемнадцатого века. Женька шла вдоль нее, будто не замечая, а Марина то и дело сбивалась с темпа, и чуть не упала, споткнувшись о подвернувшийся под ногу булыжник.       — А где Нотр-Дам? — спросила она, когда Женька уверенно свернула за угол и продолжила идти, глядя под ноги и не отвлекаясь на окружающие пейзажи.       — Там, — махнула рукой в сторону. — Но я не соглашалась быть твоим гидом, верно? Мы просто поужинаем и разойдемся каждая своей дорогой.       Они прошли мимо еще одного старинного здания («Это суд», — не дожидаясь вопросов, прокомментировала Женька), снова свернули налево, и, пройдя через арку, оказались во внутреннем дворике, сплошь уставленном покрытыми белыми скатертями столами.       — Маркус! — крикнула Женька так громко, что Марина испуганно отшатнулась. — Où étais-tu?       Из-за прозрачной двери под вывеской «Brasserie Frères Duval» вышел молодой парень, похожий на Женьку так сильно, что мог бы быть ее родным братом. Такой же худой, такой же кудрявый, с такими же темными глазами. Они обнялись, расцеловались в щеки, о чем-то быстро поговорили на французском. Маркус то и дело бросал на Марину заинтересованные взгляды, но было очевидно, что представлять их друг другу Женька не собирается.       Наконец, обмен любезностями закончился, Маркус усадил их за стол в самом углу дворика, и исчез, оставив после себя стойкий запах терпкого мужского одеколона.       — Это твой друг? — спросила Марина, роясь в сумке в поисках сигарет. — Или любовник?       — Любовница, — Женька первой добыла пачку, вытряхнула сигарету и закурила, не предложив Марине. — А что? Хочешь добавить его в свой список сексуальных партнеров?       Это было грубовато и, конечно, не слишком приятно, но все равно лучше, чем холодность и аристократическая пустота. Сигареты наконец нашлись, и пока Марина прикуривала, Маркус уже успел принести кувшинчик с рубиново-красной жидкостью (Боже, сделай так, чтобы это было вино, а не гранатовый сок!), тарелки из тонкого фарфора, приборы, завернутые в белоснежные накрахмаленные салфетки.       — Что ты будешь есть? — спросила Женька. — Кухня закрыта до семи вечера, но для нас могут приготовить что-то простое.       — Закажи на свой вкус.       Непонятная усмешка мелькнула на Женькином лице, и она оживленно заговорила на французском, дав тем самым Марине возможность слегка успокоить разбушевавшееся сердце и заодно заглянуть в забытый с самого утра на дне сумки телефон. Восемнадцать пропущенных вызовов, десяток сообщений. Все — от Олега.       Она вздохнула и бросила телефон обратно в сумку. Понимала, что когда вернется в Петербург, придется расплачиваться: и за то, что не отвечала, и за то, что улетела именно в Париж, а не в абстрактную Европу, и еще за сотню маленьких и больших прегрешений, которые обязательно накопятся к ее возвращению. Но прямо сейчас ей не хотелось об этом думать, не хотелось волноваться, не хотелось тревожиться. В конце концов, может она провести час или два так, как хочет сама?       Ведь может же, верно?       — Ты сказала, что я могу получить ответы, — заговорила Женька, стоило Маркусу снова оставить их наедине.       — Да.       — Могу ли я рассчитывать на то, что ты будешь честна?       Она смотрела на Марину, прищурившись, склонив голову, и, боже мой, это тоже было что-то новое, доселе незнакомое: недоверие и сомнение на красивом и любимом лице.       — Я не стану тебе лгать, — тихо сказала Марина. — Спрашивай что хочешь, я отвечу как есть.       Женька шевельнула бровями, будто сомневаясь в правдивости услышанного, побарабанила пальцами левой руки (в правой она держала сигарету) по столешнице.       — Макс сказал, что в тот первый день, в гримерной, это он тебя соблазнил. Это так?       — Нет. Он заигрывал со мной, это правда, но решающий шаг сделала я, а не он.       — Зачем?       Марина судорожно втянула в себя воздух. Такого вопроса она не ожидала, не знала, как на него отвечать. Но, черт побери, она обещала не лгать, и собиралась сдержать слово.       — У меня сложные отношения с сексом, — медленно, аккуратно подбирая слова, начала она. — Это прозвучит странно, но я боюсь мужчин, и единственный способ перестать бояться — это дать им то, чего они хотят. Иногда я даю даже до того, как попросят, и в той ситуации, похоже, было именно так.       Женька покачала головой.       — С чего бы тебе бояться Макса? — недоверчиво спросила она. — Вы только познакомились тогда.       — Ты не понимаешь. Я боюсь не Макса или какого-то конкретного мужчину, я боюсь их всех, в целом. Если они захотят чего-то от меня, то возьмут это силой, и я не смогу сопротивляться, не смогу дать отпор. Я не говорю, что так происходит всегда, слава богу, нет, но иногда это единственный способ почувствовать себя в безопасности.       Договорив, Марина потянулась к кувшину и понюхала содержимое. Там действительно оказалось вино, и она, едва сдержав стон облегчения, налила себе полный бокал. Посмотрела вопросительно на Женьку, но та покачала головой.       Первые несколько глотков она выпила, не ощущая никакого вкуса. Зато по телу разлилось тепло, стало немного легче дышать, и сердце слегка утихомирилось в грудной клетке.       — Ты сказала, что они давали тебе то, чего я дать не могла, — напомнила Женька, разглядывая лицо Марины с равнодушным вниманием. — Жесткий секс, если я верно понимаю.       А вот этого вопроса она ждала, и готовилась к нему, и несколько раз репетировала речь, которую произнесет. Но вопрос прозвучал, и все заготовки моментально вылетели из головы.       — Я так сказала? — повторила она, холодея от фальши в собственном голосе.       — Да, ты так сказала.       Маркус, появившийся с подносом, избавил ее от необходимости немедленно отвечать. Улыбаясь и воркуя по-французски, он поставил перед каждой накрытую глиняной крышкой глубокую тарелку, в центр стола водрузил салатницу, долил вина в Маринин бокал, в Женькин плеснул воды из бутылки. И удалился, пожелав им приятного вечера.       — Что это? — спросила Марина, касаясь кончиками пальцев крышки перед собой.       — Открой и узнаешь.       Она аккуратно подцепила крышку за специальную ручку, приподняла и принюхалась. Запах был восхитительным: смесь рыбы, томленых овощей и специй, с нотками белого вина и, кажется, уксуса.       — Что это? — повторила.       — Их фирменное блюдо, буйабес. Чем-то похоже на уху, но способ приготовления отличается, плюс здесь для этого используют не один сорт рыбы, а десяток. Мы будем продолжать обсуждать французскую кухню или ты все-таки ответишь на вопрос?       — Какой вопрос?       Женька моргнула, осознав, что и впрямь не задала никакого вопроса. Марина улыбнулась, наслаждаясь ее секундным замешательством — это маленькое мгновение стянуло фасад ледяной королевы, обнажив по ним что-то живое: сердитое, но живое.       — Тебе не хватало секса со мной с точки зрения количества или он не устраивал тебя качественно?       Ого, а девочка-то действительно подросла. Даже уши не покраснели — Марина специально смотрела, но нет, никаких признаков смущения.       — Женька, — как можно мягче произнесла она. — Меня все устраивало, и качественно, и количественно, и как угодно. Ни с кем и никогда мне не было так хорошо, как с тобой.       Это было абсолютно честно, но она, кажется, не поверила. Дернула плечом, склонила голову, из чего стало понятно: сейчас прозвучит очередная колкость.       — Ты выбрала интересный способ это показать.       — Нет. Я не выбирала, понимаешь? Проблема как раз в том, что я не выбирала.       На мгновение Марине показалось, что сейчас ее ударят еще одной ехидной фразой, но вместо этого по Женькиному лицу вновь разлилось безразличие и равнодушие. Она аккуратно сняла крышку со своей тарелки, положила ее на специальную подставку и принялась за еду. Вначале отломила кусок багета и обмакнула его в бульон, затем при помощи вилки и ножа подцепила кусочек рыбы с овощами.       — Они обращались со мной так, как я этого заслуживала, — с трудом выдавливая из себя слова, сказала Марина. — Этого ты не могла мне дать.       Женька бросила на нее короткий взгляд.       — То есть для того, чтобы ты не изменяла, я должна была изучить искусство избиения женщин? Что ж, прости, что оказалась неспособна на это.       И снова боль. Марина нервно глотнула вина, вытряхнула сигарету из пачки.       — Не обязательно избиения, — сказала глухо.       — Да? Есть другие способы?       — Есть. И прямо сейчас ты наглядно показываешь, что отлично владеешь одним из них.       Удар, грохот, звон металлической спинки опрокинутого на пол стула. Женька вскочила на ноги, уперлась обеими руками о поверхность стола. Холодности как не бывало: кожа лица порозовела, черты исказились, выражая крайнюю степень гнева и отвращения.       Из кафе к ним уже спешил Маркус, но Женька остановила его жестом руки и отправила обратно. И сверху вниз посмотрела на Марину.       — Давай, — замирая от ужаса, сказала та. — Ударь меня, я вполне заслужила.       Секунду ей казалось, что Женька действительно ударит. Тогда бы все стало легче и проще: мир снова был бы знакомым, понятным, не слишком теплым и доброжелательным, но в него вернулись бы старые установленные правила, и уж что-что, а играть по этим правилам Марина умела как никто другой.       В этих правилах было раз и навсегда записано, что она — проститутка, шалава, дрянь. Она ничего не может и ничего не стоит. Единственное, что у нее есть ценного, — это красивое лицо и тело, которое, по словам одного из ее многочисленных мужчин, «просто создано для того, чтобы его трахали»       По этим правилам, единственный способ получить хоть чуточку тепла и безопасности — это не сопротивляться. А единственный способ вернуть себе хоть крупицу контроля — сделать все самой, до того, как все сделают без ее воли.       Но Женька никогда не вписывалась в эти правила, она как будто не знала их вовсе, и, возможно, именно поэтому на несколько счастливых месяцев Марина позволила себе поверить, что бывает и по-другому.       — Ты правда хочешь, чтобы я тебя ударила? — услышала она и удивилась: в Женькином голосе не было злости, не было гнева, только изумление.       — Да, правда хочу. Я причинила тебе много боли, я врала тебе, играла тобой, я изменяла тебе. И я действительно хочу…       — Попроси прощения.       Марине показалось, что ей послышалось. Она с открытым ртом смотрела, как Женька подбирает отброшенный стул, ставит его на место, садится, скрещивает перед собой руки в замок. Попросить прощения? Серьезно?       — Такое нельзя прощать, — отчаянно прошептала она.       Женька покачала головой.       — Простить можно что угодно. Все мы совершаем ошибки, у каждого за плечами есть поступки, которыми мы не гордимся. Получить удар по лицу — не единственный способ искупить сделанное.       Она через стол протянула салфетку, и Марина послушно промокнула слезы на щеках. Тяжелое дыхание, дрожь по всему телу, холод на шее, под затылком.       «Получить удар по лицу — не единственный способ искупления»       — Я хочу попробовать объяснить тебе, почему я так поступила, Жень. Я знаю, что если попрошу, то ты простишь меня, но я бы хотела, чтобы ты поняла. Если ты готова послушать.       Короткий кивок, дернувшийся уголок губ, внимательный взгляд.       Марина набрала в легкие побольше воздуха, попыталась успокоиться.       — Помнишь, я рассказывала, что до тебя у меня никогда не было нормальных отношений? Все, кто был до Олега, просто пользовались мной, как красивой игрушкой, как куклой для удовлетворения мужских желаний. Когда мы стали встречаться с тобой, для меня все было открытием. Я поверить не могла, что так вообще бывает, и что такое может происходить со мной. Но я постоянно, каждый день, каждую минуту чувствовала, что обманываю тебя.       — Ты сразу начала изменять?       — Нет. Помнишь ту ночь, когда я рассказала тебе о своей жизни с Олегом? Как он превратил меня в статуэтку на полке, как стал моим хозяином.       — Помню.       — Это впервые случилось после той ночи. Ты уехала на работу, я тоже, и весь день не находила себе места. Меня жутко пугало то, как сильно ты стала важна для меня, мне постоянно хотелось звонить тебе, писать сообщения, или вообще бросить все к чертовой матери и поехать туда, где ты. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой счастливой и такой зависимой от другого человека, и тогда я начала думать: а что будет, если ты уйдешь? Если ты уйдешь, бросишь меня, что тогда останется? Я привыкну к тому миру, который ты мне показала, привыкну к теплу, нежности и уважению, но кроме тебя никто не захочет мне этого дать! И я поняла, что должна вернуться в реальность, должна напомнить себе, что ты — это подарок, чудесный, но временный, и рано или поздно его придется вернуть.       Марина замолчала, судорожно втягивая в себя воздух. Она почти не могла дышать, грудную клетку сдавило в тиски. Женька молча протянула ей новую салфетку, подвинула поближе пачку сигарет и собственный стакан с водой.       После нескольких глотков ей стало легче: может, от воды, а, может, от осознания, что Женькины губы минуту назад касались этого же стакана.       — Меня разрывало на куски, Жень. Наивная дура, я считала, что смогу это совместить, подстраховаться. Считала, что если буду иногда позволять мужчинам возвращать меня в реальность, то это поможет, что таким образом я оставлю контроль за собой. Идиотка. Просто идиотка.       — Почему идиотка? — спросила Женька без тени насмешки. — Судя по тому, что я слышу, это работало.       — Ни черта это не работало! — выкрикнула Марина в ответ. — Это делало только хуже, потому что я окончательно запуталась в своих чувствах. Я любила тебя с каждым днем все сильнее и сильнее, и ненавидела себя за то, что вру, за то, что приношу всю эту грязь в твою постель, в твою жизнь. Я сходила с ума, принимала решение больше не играть в эти игры, но проходило несколько дней, и мне снова становилось страшно, и я опять шла в свою проклятую реальность.       — Замкнутый круг.       — Да, именно он. Чертов замкнутый круг.       Женька вздохнула, постучала пальцами по столу. Во время всего рассказа Марина избегала смотреть на нее, избегала даже мимолетно встретиться с ней взглядом.       — Что случилось потом?       — Потом Марко сказал, что они довольны вашей работой и хотят сделать из вас аффилированную компанию, но подозревают, что вы откажете. Он спросил, могу ли я повлиять на тебя, убедить, и мне хватило совести ответить, что нет. А через несколько дней он сообщил, что они придумали новый план: сделать нас троих лицом бренда, а вашу компанию — основным рекламным агентством.       — Он знал, что мы вместе?       — Все знали, Жень. Сотрудники, клиенты, эти чертовы итальянцы. Конечно, все знали, Марко прямо говорил, что если вы примете их предложение, нам с тобой так или иначе придется либо расстаться, либо держать наши отношения в тайне.       Марина умолкла, заметив, что к ним приближается Маркус. Быстро темнело, по периметру дворика зажглись фонари, и столики больше не стояли пустыми: кафе постепенно наполнялось гостями.       — Скажи ему, что мне жаль, и я сейчас приведу себя в порядок, — попросила Марина, когда Маркус подошел, растерянно посмотрел сначала на нее, потом на Женьку, и недовольным тоном спросил что-то по-французски.       — Он спрашивает, что с тобой случилось и может ли он тебе помочь, — объяснила Женька. — Ты можешь плакать сколько угодно, французы не боятся проявления чувств, и всегда готовы поддержать, если это необходимо.       Марина подняла голову и улыбнулась Маркусу, а тот вдруг улыбнулся в ответ и осторожно, мягко погладил ее по плечу.       — Tout ira bien pour toi, je te le promets.       — Что он сказал? — спросила Марина.       — Что с тобой все будет хорошо.       Она всхлипнула, и Маркус, наклонившись, обнял ее, обхватив сильными руками. Странное дело: в его прикосновениях не было ничего опасного и ничего сексуального, только тепло и сострадание, очень похожее на то, которым когда-то делилась с ней Женька.       — Маркус, apporte un verre d'eau, — попросила та.       — Oui, bien sûr.       Он еще раз улыбнулся и убежал, а Марина сквозь слезы решилась-таки посмотреть Женьке в лицо.       — Я попросила его принести тебе воды, — объяснила та. — Сейчас ты попьешь, затем умоешься, а потом мы попросим упаковать остатки еды с собой и поедем ко мне.       Щеки Марины вспыхнули.       — Нет, я не собираюсь с тобой спать, — покачала головой Женька. — Но у меня мы сможем поговорить без необходимости соблюдать приличия. Я хочу услышать твою историю до конца. Если ты по-прежнему готова мне ее рассказать.       Марина кивнула, выдавливая улыбку. Она была готова. ***       Женькина квартира оказалась маленькой, уютной и буквально кричащей о том, что здесь живет один-единственный человек. На кухонной стойке стояла одна кружка с недопитым с утра кофе, в ванной висело одно банное полотенце и одно для рук, а футболка и шорты, которые Женька выдала Марине, были на размер больше, чем нужно.       — Умойся и переоденься, если хочешь, — сказала она, протягивая стопку аккуратно сложенных вещей. — Наверняка устала за день от этого платья.       С кем-то другим Марина бы восприняла это, как соответствующий сигнал, но с Женькой, как и раньше, все было по-другому. Отправив Марину в ванную, она скрылась в спальне, и вернулась оттуда уже переодевшейся в спортивные шорты на резинке и свободную майку без рукавов.       Они устроились на угловом диване, стоящем в просторной кухне-гостиной. Женька сделала чай, открыла дверь на балкон, впуская внутрь свежий вечерний воздух, включила торшер.       От мягкого рассеянного света, от вида другой, домашней Женьки, от запаха ее рассыпавшихся по плечам и спине отросших кудрей, у Марины засосало под ложечкой. Ужасно хотелось прикоснуться, обнять, провести кончиками пальцев по рукам — от плеч к запястьям, уткнуться носом в ямку между подбородком и горлом.       — У тебя телефон звонит, — сказала вдруг Женька, кивая на брошенную в прихожей сумку.       — Пусть звонит. Я не хочу сейчас ни с кем разговаривать.       Марина молча грела руки о кружку с чаем, смотрела на играющий по поверхности свет. Она знала, что нужно продолжить, что ее привели сюда с вполне определенной целью, но, видит бог, ей и впрямь не хотелось говорить.       — Такое ощущение, будто ты уже перезнакомилась со всеми жителями Парижа, — сделав над собой усилие, произнесла она. — В жизни не видела, чтобы у кого-то было так много знакомых.       Женька усмехнулась.       — Здесь все по-другому, люди совсем другие, и с ними гораздо легче поддерживать ни к чему не обязывающее знакомство. Если я вижу кого-то второй раз, то обязательно поздороваюсь, а уж если третий, то мы будем считаться практически приятелями.       — До такой степени? — изумилась Марина.       — Не совсем, конечно, но что-то вроде того. Жизнь здесь многому меня научила, и в первую очередь тому, что за хорошее отношение не нужно расплачиваться, оно просто есть, как нечто само собой разумеющееся, и не требует оплаты.       Это прозвучало, как приглашение к продолжению разговора, и Марина обреченно кивнула.       — У тебя здесь можно курить? — спросила она, поискав взглядом пепельницу.       — Только на балконе. Хочешь пойти туда?       Нет, она не хотела. В конце концов, сюда они приехали, чтобы поговорить, не пряча эмоций, и делать это на балконе, на виду у Женькиных соседей, казалось не самой лучшей затеей.       — Ты остановилась на том, что Марко…       — Да, я помню. Как я уже говорила, когда мы летели в Москву, я уже знала, что именно они собираются вам предложить, и мучительно искала решение. Я хотела подвести тебя к мысли, что мы можем скрывать наши отношения, я была готова на все, лишь бы сохранить тебя, лишь бы не потерять.       Это был кромешный ад. Марина прекрасно помнила тот день, рейс Санкт-Петербург-Москва, спящую в соседнем кресле самолета Женьку, и ненависть, ненависть к себе, — ослепляющую, оглушающую, неистовую.       Имела ли она право так поступать с Женькой? Имела ли право обрекать ее на мучительный год, на ночи, проведенные не вместе, на необходимость делить свою женщину с другим человеком? Делить осознанно, по согласию, — разве это не самое ужасное, что может быть?       — Если бы ты знала, как я себя ненавидела… — прошептала Марина. — Тогда я окончательно поняла, что из себя представляю. Мелкая дрянь и сволочь, готовая издеваться над любимым человеком ради своих низменных целей. Я всегда знала, что во мне много дерьма, что я вовсе не хорошая, но тогда я поняла, что на деле все еще хуже, гораздо хуже.       Она коснулась лица заранее приготовленной салфеткой. Сейчас, когда макияжа не было, слезы хотя бы не разъедали глаза дополнительной болью.       — Ты хотела крутить роман одновременно со мной и Олегом? — спросила Женька сухо.       — Я и так крутила роман одновременно с тобой и Олегом, — через силу выдохнула Марина. — Это было условием, на котором он отпустил меня к тебе.       Женька молчала. Сидела, не двигаясь. На журнальном столике в кружке остывал ее чай, в приоткрытую дверь балкона доносился веселый гомон. Еще раз промокнув глаза салфеткой, Марина заставила себя повернуться на диване так, чтобы видеть сгорбленный Женькин силуэт, видеть ее окаменевшее лицо.       Сейчас она ощущала ее боль, как свою собственную. Тяжелую, мерзкую, обрушившуюся на голову бетонной плитой.       «Я и так крутила роман одновременно с тобой и Олегом»       — Ты хочешь сказать, что спала с нами обоими? — спросила Женька глухо. — В одно и то же время?       — Да.       — И рассказывала ему о том, как это происходит у нас?       — Да. Иногда. Когда он заставлял меня это делать.       Больше всего на свете Марине хотелось забрать свои слова обратно. Забрать, затолкать в сумку, и сбежать отсюда поскорее и подальше. Что угодно, лишь бы не видеть это каменное лицо, лишь бы не чувствовать, какую боль она снова — в который раз? — причиняет.       Но вместе с тем, она понимала, что рассказать правду, всю правду, — это единственный способ хоть как-то искупить то, что она натворила. Пусть не сейчас, пусть позже, но однажды Женьке обязательно станет легче. Она перестанет задаваться вопросами и искать оправдания, перестанет ждать и надеяться, и тогда у нее появится шанс излечиться и жить дальше.       И пусть она возненавидит ее, Марину. Пусть. В конце концов, уж это она точно заслужила, на все сто процентов.       — С Максом ты тоже… — Женька не смогла договорить, замолчала на полуслове, тяжело сглотнула.       — Нет. С ним это было один раз, в гримерной, больше никогда. Я знаю, что ты мне не поверишь, никто бы на твоем месте не поверил, но я никогда, никогда не хотела причинять тебе боль. Клянусь тебе, я не хотела!       Женька кивнула, протянула руку, нащупала кружку. Ее пальцы дрожали, и это получилось далеко не с первого раза, но она справилась, поднесла кружку к губам, сделала несколько быстрых глотков. Марина вспомнила, как успокаивала и утешала ее во время панических атак или приступов горя, и с отчаянием пожалела, что сейчас причиной этого состояния является она сама, и утешать не имеет никакого права.       — Если ты и так встречалась одновременно со мной и Олегом, — Женькин голос зазвучал спокойно и уверенно, и Марина поразилась тому, как быстро она смогла взять себя в руки, — то в чем состоял твой план? На что именно ты собиралась меня уговорить?       Марина зажмурилась, прежде чем ответить.       — Я хотела легализовать это, хотела, чтобы ты сама на это согласилась. Тогда бы все, что я натворила раньше…       — Списалось бы. Как будто этого не было.       — Да. Но вместе с тем, я понимала, что ты никогда на это не пойдешь, никогда не согласишься. Господи, ты сказала «это будет нечестно по отношению к Олегу», и ты не представляешь, как сильно и остро я любила тебя в этот момент, и как сильно ненавидела себя саму.       Женька усмехнулась, смешок горечи вырвался из ее рта.       — Что ж, я неплохо облегчила тебе задачу. Думаю, теперь я понимаю, о чем ты говорила год назад. Да. Правы были мои друзья, я действительно полная дура.       Она встала с дивана, вышла в коридор, и через несколько секунд вернулась обратно. Ногтями сорвала обертку с пачки «Голуаза», вытряхнула сигарету, прикурила, и бросила пачку на диван, между собой и Мариной.       Курила молча, сидя с расставленными ногами, опираясь локтями в колени. Глубоко вдыхала дым и резко выдыхала. А когда сигарета истлела полностью, бросила окурок в кружку с недопитым чаем, и закурила новую.       — Осталось прояснить только одно, — сказала она, глядя на пол между своими ногами. — Ты действительно собиралась вернуться ко мне через год, или это тоже было враньем?       Марина вспыхнула, инстинктивно прижала руку к груди.       — Это не было враньем! — почти выкрикнула она. — Нет, Женька, господи, конечно, не было! Я думала, что за этот год смогу измениться, смогу прекратить кошмар, в который превратила свою жизнь. Я думала, что этот год поможет мне стать достойной тебя, но… Ничего не вышло.       — Что ты имеешь в виду? — глухо, безжизненно.       Тошнота подступила к горлу вместе со слезами, Марина с силой прикусила внутреннюю сторону щеки, нащупала сигареты.       — Дай прикурить, — хрипло, сквозь зубы попросила.       Женька не глядя бросила зажигалку в ее сторону. Не хотела на нее смотреть, не хотела даже случайно ее касаться. Сидела, будто изваяние, даже волосы, упавшие на щеки, не заправляла за уши, позволяя им болтаться по обе стороны от лица.       — Олегу не понравилось то, что я сделала, — горький дым вошел в легкие, и тошнота уменьшилась, стало можно говорить. — Оказалось, что он вовсе не хотел, чтобы мы с тобой расстались, ему нравилось чувствовать себя мужчиной, контролирующим меня полностью, во всех аспектах. Он… Наказал меня.       — Наказал? — равнодушно, холодно, без тени интереса.       — Сначала избил так, что я несколько дней ходить не могла. Обычно он старался не оставлять следов, понимал специфику моей работы или просто боялся, что кто-то заметит и вмешается, но когда я вернулась из Москвы, он будто с ума сошел. Кричал на меня, обзывал тупой шлюхой и дрянью, и бил, пока я не потеряла сознание.       — А потом?       Снова тошнота, но теперь с примесью паники. Нет, эту часть она не сможет рассказать. Только не сейчас, только не Женьке. Ни за что.       — Все дни, пока я лежала в постели, он ухаживал за мной. Готовил мне еду, читал книгу вслух, гладил по голове. Был образцовым парнем, как будто демонстрировал разницу: что бывает, когда я послушна, и что бывает, когда нет. И потом, когда мне стало лучше, мы много говорили обо всем, что случилось.       — И?       — Олег объяснил мне, в чем я была неправа. Сказал, что раз ты не захотела делить меня с ним, то ты хороший человек и я не имею права измазывать тебя своей грязью. Он сказал: посмотри на нее, без тебя ей гораздо лучше. И со временем я поняла, что он прав.       Больше всего на свете Марина боялась, что в ответ на сказанное Женька равнодушно кивнет или произнесет вслух: «Да, он был прав», но действительность оказалась еще хуже. Она оттолкнулась локтями от колен, выпрямила спину, отбросила назад непослушные кудри, и повернулась к Марине лицом. Это снова было холодное, высеченное из камня лицо без единой эмоции, без единого чувства.       — Спасибо, что ответила на мои вопросы, — и голос, чертов голос, такой вежливый, такой отстраненный. — Думаю, теперь я знаю все, что хотела знать.       Это было похоже на «иди к чертовой матери отсюда», но дело было в том, что Марина не хотела уходить. Обессиленная, раздавленная, выплакавшая сегодня так много боли, она не могла представить себе, как наденет свое мятое платье, сунет ноги в туфли, выйдет в парижскую ночь и пойдет искать такси. Не могла представить, как на самом деле в последний раз посмотрит в Женькины глаза, как в последний раз почувствует ее запах, услышит ее голос.       Никогда до этого момента она не ощущала этого так остро, болезненно-остро.       — Я люблю тебя, — просто и тихо сказала она. — Я любила тебя, когда творила весь этот кошмар, и люблю тебя сейчас.       — Это ничего не меняет, — покачала головой Женька.       — Знаю. Ты просила правды, и это тоже она. Никогда в жизни я не могла представить, что способна так сильно и глубоко любить, и уж тем более не могла представить, что моя любовь способна причинить такую боль.       Они сидели и молча смотрели друг на друга — долго, очень долго. Часы на стене отстукивали последние минуты уходящего дня, а через приоткрытую балконную дверь внутрь заползал ночной холод.       — Если хочешь, можешь остаться на ночь, — сказала вдруг Женька. — Я посплю здесь, на диване, а ты в спальне.       Марина недоверчиво моргнула. Действительно? Правда?       — Это ничего не меняет, — услышала она еще раз. — Но если хочешь, можешь остаться до утра.       — Хочу. Спасибо. Я… Правда хочу. ***       Она проснулась очень рано, но Женьки уже не было дома. На столе в кухне-гостиной лежала свежая французская газета, от мраморной стойки отражались лучи восходящего солнца. Марина зевнула, включила кофе-машину, и принялась открывать и закрывать кухонные шкафчики в поисках кофе.       Открыв самый нижний, она увидела стопку тетрадей — обычных ученических тетрадей с зелеными обложками. На обложке верхней было написано «12 шагов к исцелению от травмы».       Марина рывком задвинула ящик обратно. Сердце колотилось как бешеное, к глазам снова подступили слезы. Она выключила кофе-машину и медленно побрела обратно в спальню.