Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      — Доброе утро, моя дорогая.       — Доброе утро.       Женя повела плечами, сбрасывая Маринины ладони, и недовольно поморщилась.       — Я же просила не прикасаться ко мне без разрешения и не называть меня так больше.       — Прости.       На балконе был лишь один стул — тот, на котором сидела Женя, и Марине пришлось стоять, прислонившись бедром к чугунному ограждению. Она чувствовала себя помятой, растрепанной, — как и всегда по утрам.       — Поделишься сигаретой?       Женя протянула ей пачку вместе с зажигалкой и Марина закурила, поглядывая вниз, на крышу веранды бистро мсье Паскаля.       — Ничего, что мы обе здесь в таком виде? — спросила она. — Твои соседи не подумают, что…       Это было смешно, и Женя позволила себе усмехнуться.       — Договаривай, — предложила она весело. — Подумают, что ты моя любовница? Это ты хотела сказать?       Марина молча смотрела на нее.       — Я больше не скрываю ни от кого, кто я такая. Когда я перестала этого стыдиться, то поняла, что людям по большей части наплевать, а тем, кому не наплевать, отныне приходится справляться с этим без моей помощи.       Одним глотком допив кофе, Женя поднялась на ноги и потянулась, растягивая уставшие после пробежки мышцы. Она уловила Маринин взгляд, скользнувший по голой полоске живота под задравшейся футболкой, но это не вызвало никаких чувств.       На самом деле, с чувствами все было сложно еще со вчерашнего дня: с момента, когда Марина ворвалась в ее кабинет, стеклянный человечек в груди как будто перевел все эмоции в режим «Выключено», и только благодаря этому стало возможно говорить, спрашивать, слушать. Вон даже сюда Марину притащила непонятно зачем, да еще и предложила переночевать. Глупо, нелепо, но, в конце концов, почему нет?       Психотерапевт, которого она посещала дважды в неделю весь последний год, любил повторять: «Позвольте этому быть и посмотрите, что будет». Первое время Женя не понимала: как это так — просто позволить «этому» быть? Ей казалось, что таким образом ей предлагают потерять остатки контроля, от которого и так уже не слишком много осталось, потерять даже иллюзию спокойствия и безопасности. Но со временем стало ясно, что «позволить этому быть» значило не пустить все на самотек, а прекратить сопротивляться тому, что уже случилось.       — Хочешь позавтракать? — спросила она, одернув футболку и привычным движением собрав волосы в «хвост» на затылке.       Марина согласилась, и после недолгих сборов, за время которых Женя надела офисный костюм, нанесла макияж и привела в порядок волосы, а Марина, постоянно чертыхаясь, влезла в несвежее вчерашнее платье, они вдвоем спустились вниз и заняли единственный свободный столик на узкой веранде. Мсье Паскаля не было видно, вместо него заказ принял незнакомый мальчишка, чем-то на него похожий: наверное, сын или племянник. Женя попросила большую кружку кофе и Сroque-monsieur, Марина ограничилась круассаном и каппучино.       Было немного странно сидеть с ней за маленьким круглым столиком, касаться коленом (иначе было не разместиться), и одновременно с тем отвечать на приветствия знакомых, по большей части живущих поблизости, курить ставший любимым «Голуаз», и не знать, что говорить и нужно ли говорить вообще.       То, что вчера рассказала ей Марина, не перевернуло мир с ног на голову и даже не слишком удивило, если быть до конца честной. После прощальных откровений в гостинице Черноморска, Женя множество раз прокручивала их в голове то со слезами, то с криками, то с самой страшной — беззвучной и недвижимой — болью. Поначалу главным казалось то, что Марина ей изменяла, но после, спустя несколько месяцев, Женя поняла, что главное вовсе не это.       В конце концов, измену можно пережить. Она неплохо научилась этому еще много лет назад, с Лекой, — главное ни на что не рассчитывать и ни на что не надеяться, принимать то, что дают и не просить о большем. Но Марина не просто изменяла, она сделала кое-что похуже: заставила поверить в то, что большее возможно.       — Знаешь, — сказала Женя задумчиво, — я подумала сейчас, что не только я показала тебе другой мир, ты сделала для меня то же самое.       Марина замерла, ее рука застыла, забыв поднести чашку к губам. В ее все еще красных после вчерашнего глазах читался вопрос, и Женя ответила на него.       — До встречи с тобой я даже не понимала, насколько одинока. Я выстроила вокруг себя бетонные заграждения и никого за них не пускала, потому что точно знала: мир опасен, люди опасны, и единственный способ защититься — это быть одной. Ты показала мне, что это не так, что можно быть с кем-то, и при этом оставаться в безопасности, что можно говорить о своих пределах и рассчитывать на то, что тебя услышат.       — Женька…       На глазах Марины снова выступили слезы, и Женя медленно покачала головой.       — Это не отменяет всего, что произошло между нами, я всего лишь пытаюсь сказать, что было не только плохое, было и хорошее тоже.       — Поэтому ты пошла на двенадцатишаговую программу?       Женя удивленно подняла брови. Марина объяснила:       — Я искала кофе и нашла твои тетради. Клянусь, я не заглядывала внутрь, видела только запись на обложке.       «Интересно, — подумала Женя. — А что было бы, если бы ты заглянула внутрь? Само собой, ты решила, что исцеление от травмы — это целиком и полностью о тебе, и удивилась бы, узнав, что это не так»       — Я пошла в группу еще в Петербурге, — сказала она вслух, вытряхнув последнюю сигарету из пачки. — Здесь просто продолжила проходить шаги самостоятельно, иногда связываясь по телефону с куратором. Причиной был не наш разрыв, а то, что мне надоело снова и снова бегать по одним тем же граблям, и я решила, что хочу прекратить эту гонку.       На лице Марины появился неподдельный интерес. Она склонила голову тем самым жестом, который выражал крайнюю степень внимания.       — Расскажи, — попросила, отщипывая кусочки круассана и по одному отправляя их в рот.       Женя пожала плечами.       — Это просто анализ того, что со мной произошло и работа над тем, чтобы произошедшее перестало влиять на мою жизнь, вот и все.       — Разве это вообще возможно?       — Как выяснилось, возможно. Скажем так: я искала источник своей боли в Леке, в Илье, в тебе, но на самом деле он все время был внутри меня. Теперь я знаю его, вижу, могу потрогать. Знаю, как он на меня влияет и как я на него реагирую. Работы еще много, конечно, она займет не один год, но… Мне стало легче, Марин. Свободнее. Проще.       Она бросила взгляд на часы и принялась за еду. Ловко орудовала ножом и вилкой, поглощая свой любимый французский завтрак, и давая Марине время осмыслить услышанное.       На тарелке оставалось всего несколько небольших кусочков, когда Марина заговорила:       — То есть Олег был прав, когда сказал, что без меня тебе лучше?       Женя раздраженно дернула плечом. Слышать про Олега было по-прежнему неприятно.       — Я же сказала: дело вообще не в тебе. Ты причинила мне боль, это так, ты обидела меня, это тоже правда, но я больше не хочу мыслить категориями «что было бы, если бы». Случилось то, что случилось, этого уже не изменишь, но все дальнейшее во многом зависит от меня, и ни от кого больше.       Краем глаза она заметила официанта и помахала ему.       — Тебе пора? — спросила Марина обреченно.       — Да.       Счет принесли на серебряном блюдце с анаграммой семьи Паскаль, Женя положила на него несколько монет, как обычно оставив щедрые чаевые, и первой поднялась со стула.       — Подожди, — попросила Марина. — Мы можем встретиться еще раз, пока я здесь?       Женя задумалась, побарабанила пальцами по столу. Она не знала, хочет ли этой встречи, хочет ли продолжения этого общения. Одна ее часть радовалась и ликовала: «Брось, ты же видишь, что она больше не вызывает в тебе никаких эмоций! Ты исцелилась, и можешь просто поболтать с ней, показать ей город», другая же твердила: «Это ловушка. Не ходи туда. Ты научилась жить без нее, ты это умеешь, не надо влезать во все это снова»       Пауза затягивалась, лицо Марины на глазах становилось печальным и грустным, а Женя все никак не могла решить. Наконец, она вынула из сумки визитную карточку.       — Напиши мне вечером, и я скажу, будет ли у меня время на еще одну встречу. Сколько дней ты пробудешь в Париже?       — До конца недели, — печаль сменилась какой-то детской радостью. — Съемки начнутся послезавтра, в четверг, и…       — Я поняла, — Женя вытащила карманный портативный компьютер и сделала в нем пометку. — Если тебе нужно в офис, я могу тебя подвезти.       — Нет, спасибо, мне нужно в отель, а то я похожа на… — она помахала рукой, изображая, очевидно, нечто абсолютно непотребное. — Я напишу тебе вечером.       — Хорошо.       Привычка на этот раз сработала не в плюс, а в минус: Женя, привыкшая здороваться и прощаться, касаясь друг друга щеками, автоматически наклонилась, а когда поняла, что делает, было уже поздно. Они соприкоснулись лишь на мгновение, но этого было достаточно, чтобы снова ощутить гладкость Марининой кожи, почувствовать запах ее волос, тепло ее тела.       Невозмутимо отстранившись, Женя кивнула: «До встречи», и ушла, на ходу забрасывая на плечо ставшую вдруг слишком тяжелой сумку. ***       Целых полдня ей удавалось заниматься работой и только работой, но когда мадам Лепети сообщила, что настало время обеда и безапелляционно велела выключить компьютер, мысли сами собой переключились на Марину и день, проведенный с ней.       Обычно Женя обедала в одиночестве, спускалась в бистро на первом этаже здания и либо занимала столик на веранде и читала что-то из прихваченных с собой документов, либо просила сделать большой сэндвич, и уходила с ним в сквер, на скамейку. Сегодня ей не хотелось ни того, ни другого, и когда на выходе из офиса ей встретился Дэнис, она не раздумывая пригласила его пообедать вместе.       Ее постоянный столик на веранде был свободен, и они заняли его, моментально сделали заказ и закурили, улыбаясь друг другу. Жене нравился этот милый мужчина, который был младше ее всего на три года, но при этом его постоянно хотелось называть «юноша» или «мальчик». Дэнис достался ей «в наследство» от старого агентства, на месте которого и родилось парижское отделение S&O. Он был умен, хорошо образован, амбициозен, и, — что оказалось решающим — неплохо знал русский язык.       — Сегодня прекрасная погода, — сказал он, глядя Жене в глаза и широко улыбаясь. — У вас есть планы на выходные?       — А что, вы хотите меня куда-нибудь пригласить?       Они засмеялись, понимающе кивая друг другу.       — Боюсь, моя жена будет против, — сообщил Дэнис. — Разве что вы измените решение и согласитесь приехать к нам в загородный дом?       Женя покачала головой. Подобные приглашения она получала регулярно: и от Дэниса, и от других сотрудников компании, но неизменно отвечала отказом.       — В Париж на неделю прилетела женщина, с которой мы когда-то были близки, — неожиданно для себя самой произнесла она. — Мы встречались вчера, и она попросила об еще одной встрече, а я не уверена, что это имеет смысл.       — Почему?       Пожилой официант принес кувшин с водой, расставил приборы, и это дало Жене время немного подумать, прежде чем ответить.       — Я не понимаю, зачем это, — призналась она, когда официант ушел. — Никто из нас не планирует возобновлять отношения, дружить мы тоже не сможем, а тогда зачем?       — И зачем же? — улыбнулся Дэнис.       — Я не знаю. Есть идеи?       Они снова засмеялись.       — Мы с Жанин расставались на полгода незадолго до свадьбы, — Дэнис произнес это так легко, словно рассказывал о поездке в Прованс на дегустацию вин. — Она решила, что не хочет пока связывать себя семейными узами, и попросила дать ей свободы, чтобы посмотреть мир и попробовать, каково это — быть с другими людьми.       — И вы согласились? — удивлению Жени не было предела.       — Конечно. Мы не были собственностью друг друга, и если она хотела уйти, я не мог ее удерживать. Она уехала на юг Франции, я остался в Пари, много времени проводил в барах и клубах, флиртовал с девушками, и когда она вернулась и предложила встретиться, я отказал.       — Почему?       Он пожал плечами, задумчиво покрутил кольцо на пальце.       — Я знал, что очень изменился за эти полгода и знал, что она изменилась тоже. Думаю, я боялся, что мы расставались родными людьми, а встретимся как чужаки и, возможно, даже не понравимся друг другу.       Женя с интересом слушала его рассказ, ей казалось странным само решение расстаться на полгода, и еще более странной — случившаяся впоследствии свадьба.       — Прошло несколько недель, прежде чем желание пересилило страх, — продолжил Дэнис. — Мы встретились на Монмартре, около Мулен Руж, и едва я увидел ее, мою Жанин, как страх прошел, и вместо него я ощутил счастье. Я понял, что, как бы она ни изменилась, это все еще она, моя прекрасная невеста, и она вернулась ко мне, выбрала меня, решила остаться со мной.       — Но пока вы были не вместе, она же…       — У нее были романы с другими мужчинами, да. Даже с одной женщиной, — он подмигнул ошеломленной Жене. — Но разве это имело значение?       — А разве нет?       — Нет. Понимаете, для нас оказалось высшим счастьем дать друг другу свободу и осознать, что в этой свободе мы все равно хотим быть вместе. До той поры все между нами словно было предрешено, как брачный контракт, — а разве может быть что-то скучнее, чем он? А когда она вернулась, мы оба были свободны, и выбрали друг друга из многих, и все прочее больше не имело значения.       Им принесли заказ, и пока официант расставлял тарелки, раскладывал салфетки и менял пепельницу, Женя думала о том, что история Дэниса — настолько французская, насколько вообще истории могут быть таковыми. Легкая, свободная, влюбленная, — как бы ей хотелось иметь такую же.       — Прошу прощения, — сказал Дэнис, взяв в руки вилку и нож. — Кажется, я вас расстроил?       Женя покачала головой.       — Нет, конечно. Я просто подумала о том, что вы были на равных в своем приключении, и, вероятно, именно это сделало воссоединение таким легким.       — О, нет! — воскликнул он, отрезая кусочек мяса и отправляя его в рот. — Нет-нет-нет, вы не так меня поняли! Воссоединение не было легким, мы ссорились, спорили, ревновали друг друга еще очень долго. Но мы делали все это вместе, а не по отдельности.       «Вместе, а не по отдельности»       Женя задумчиво кивнула и принялась за еду. Она автоматически примеряла рассказанное Дэнисом к тому, что произошло у них с Мариной: что, если бы она снова предложила быть вместе? Смогла бы она, Женя, забыть об изменах, о десятках мужчин, прошедших через ее тело и постель?       «Нет, — подумала она вдруг. — Не так. Хотела бы я, чтобы Марина предложила вернуться? Хотела бы я вместе пройти через это? Выбрала бы я ее, если бы у меня была возможность выбирать?»       Она не знала. Ответ стеклянного человечка был бы очевиден: «Нет, конечно», а как бы ответила другая ее часть, теплая, живая, умеющая надеяться?       — Заранее прошу прощения, если задам неловкий вопрос, — сказал Дэнис, справившись с мясом и вытирая губы салфеткой. — Вы плохо расстались, верно?       У Жени невольно вырвался смешок. Она положила приборы и глотнула воды из бокала, ощущая, как покраснели и загорелись огнем щеки.       — Плохо — это не то слово, — призналась она.       Дэнис в замешательстве смотрел на нее.       — А каким будет то слово? — спросил он.       Это был простой вопрос, и на него можно было даже не отвечать, но почему-то именно он что-то всколыхнул внутри, сдвинул с места, и Женя сделала то, чего не делала уже очень давно: вспомнила.       Она вспомнила первую неделю после Черноморска: одинокие ночи, бесчисленные окурки, торчащие из пепельницы и делающие ее похожей на ежа, перечитывание старых сообщений — такое частое, что многие она до сих пор знала наизусть. Боль, обида, отчаяние, бессилие, и снова боль, — как будто катишься на американских горках эмоций, и знаешь, что на следующем вираже будет что-то новое, но обязательно плохое, страшное, почти невыносимое.       В те проклятые дни она ощущала себя так, словно все ее защитные механизмы, все стены, выстраиваемые годами, разом рухнули, и сердце стало похоже на оголенный искрящий провод, вспыхивающий от любого прикосновения, от любого воспоминания.       Впрочем, весь Петербург в то время был одним сплошным воспоминанием. Не было в нем места, которое хоть косвенно не казалось связанным с Мариной: куда бы Женя ни пошла, что бы она ни делала, — сам воздух, казалось, был наполнен этими чертовыми воспоминаниями.       И это можно было бы пережить, конечно, она бы пережила, как переживала уже не раз, но кроме воспоминаний, было кое-что еще. Бесконечный, не останавливающийся ни на мгновение, разговор в голове: гневные тирады сменялись жалобными всхлипами, а жалобные всхлипы — строгой отповедью.       Она не винила Марину, нет. Она винила себя. За то, что оказалась недостаточно сильной, за то, что позволила себе поверить, за то, что своими собственными руками отдала любимую женщину в руки дьявола.       «Если бы я была нормальным человеком, она бы не ушла. Конечно, господи, кому понравится быть с изуродованной, насквозь изломанной, боящейся всего на свете мной?»       «Чертов секс. Чертов-чертов секс. Ведь в нем было все дело, в основном именно в нем. Я не могла дать ей то, что было ей нужно, вот она и искала это у других»       «Любила ли она меня вообще? Разве можно утром любить, а вечером уже нет? Разве возможно просто так, усилием воли, отказаться от того, кого любишь?»       Эти разговоры сводили ее с ума, она понимала, что ответов не будет, а те, что рождались у нее в голове, никак не могли удовлетворить. Она постоянно смотрела на экран телефона, дергалась от звука каждого пришедшего сообщения: «А вдруг? Вдруг она напишет? Вдруг она передумала? Вдруг она все-таки вернется?»       Уезжая в Париж, Женя думала, что оставит всю боль в Петербурге. Она ошибалась: боль уехала вместе с ней.       — Мерзость, — сказала она вслух, и по тому, как удивленно посмотрел на нее Дэнис, поняла, что молчала слишком долго. — То слово — это мерзость. Вот как мы расстались, вот как закончились наши отношения.       Попросив счет, Женя достала из сумки сотовый телефон и сдвинула крышку, чтобы написать сообщение. Она знала, каким оно будет: сухим, холодным и безапелляционным. Но прежде чем у нее появилась возможность его написать, пришлось прочесть другое: не сухое, не холодное и уж точно не безапелляционное: «Прошу тебя, не делай этого. Не отталкивай меня сейчас из страха испытать новую боль или вспомнить о старой. Я готова на что угодно, только бы еще раз увидеть тебя. Мне ничего не нужно, я ни о чем не стану просить, клянусь. Просто дай нам возможность еще раз поговорить, еще раз посмотреть друг на друга»       — Это она? — спросил Дэнис, аккуратно отсчитывая монеты, свою часть платы за обед.       — Да. Это она. ***       Неделя в Париже оказалась похожа на американские гонки: время то тянулось резиной, то, напротив, разгонялось до неприличной скорости.       В среду Марина с самого утра отправилась гулять: прошлась по набережной Сены, забрела в Лувр, зачем-то ходила там несколько часов, разглядывая совершенно неинтересные ей произведения искусства. Телефон в сумке то и дело вибрировал от все новых и новых сообщений, но она не хотела их читать, знала: они не от Женьки, а раз так, то в них нет никакого смысла.       За день до этого она едва сумела дождаться вечера, прежде чем позвонить. Набирая номер, волновалась, как девчонка: даже руки дрожали и голос срывался. А когда услышала произнесенное на французский манер «Алло», и вовсе обессилено упала в кресло гостиничного номера, не в силах больше ни минуты стоять на ногах.       — Добрый вечер, — она даже не пыталась скрыть волнение. — Мы договаривались, что я позвоню, и ты скажешь…       — Я помню, — Женькин голос в противовес ее собственному звучал сухо и сердито. — Мы можем встретиться вечером пятницы, если тебе это подходит. До тех пор я буду занята другими делами.       Господи, да если бы она предложила встретиться в четыре часа утра в самом криминальном районе Парижа, даже это бы отлично подошло.       — Где и во сколько?       — Я напишу в четверг. До встречи.       В телефоне послышались быстрые гудки — Женька даже не стала дожидаться ответа, просто отрубила связь. А Марина долго еще сидела, лаская пальцами пластик мобильного, и никак не могла стереть с лица глупую улыбку.       С того самого момента время стало тянуться бесконечно. Поход в Лувр в среду помог убить четыре часа, прогулка заняла еще два. Ближе к вечеру, не выдержав, Марина позвонила фотографу и спросила, может ли она завтра приехать в студию пораньше. Он удивился, но сказал, что не возражает, и она явилась к восьми утра, прихватив с собой два бумажных стакана с кофе, купленных здесь же, в бистро на первом этаже.       Павильон для съемок находился в том же здании, что и офис компании S&O, и Марина подспудно надеялась, что увидит Женькин велосипед, прикованный к столбику, или — чем черт не шутит? — даже ее саму, но надежды не оправдались: ни Женьки, ни велосипеда видно не было.       Она поднялась на лифте на пятый этаж, прошла сквозь небольшую комнату, заваленную каким-то хламом, и оказалась в студии. Избалованная многочисленными фотосъемками в очень разных местах, такое она, тем не менее, видела впервые.       Огромный павильон, целая стена которого состояла из одних только окон. Многочисленные софиты, угловая белая циклорама, приспособления для съемок с брызгами воды, и — самое поразительное — декорации, полностью имитирующие интерьер каюты дорогой яхты.       Несмотря на ранний час, в павильоне было полно людей: осветители, техники в оранжевых комбинезонах, какие-то мужчины в строгих костюмах, женщины в фартуках — очевидно, гримеры. Все они что-то делали, переговаривались между собой на французском, и Марина слегка растерялась: она ожидала застать здесь только фотографа, а теперь даже не знала, где в этом муравейнике его отыскать.       По счастью, фотограф нашелся сам: вынырнул из-за установленной прямо посреди павильона старинной ванны на изогнутых ножках, осмотрел ее со всех сторон, и, махнув рукой, подошел к Марине.       — Мадемуазель Лазарева, — он качнулся вперед, коснулся щекой ее щеки. — Рад с вами познакомиться. Мое имя Кристоф, мы говорили по телефону, и я счастлив, что ваша красота полностью совпадает с тем, что я видел в вашем портфолио.       Он говорил по-английски с ужасным акцентом, но, по крайней мере, Марина понимала каждое слово.       — Я тоже рада познакомиться, Кристоф, — она одарила его самой очаровательной из своего арсенала улыбок и протянула стаканчик с кофе. — Угощайтесь и не обращайте на меня внимания, я не буду мешать.       — Почему мешать? Не надо мешать! Надо немедленно идти на грим, и мы начнем работать. Когда вы позвонили вчера, я понял, что вы хотите начать и закончить раньше, поэтому вызвал команду на шесть утра. Я был неправ?       Конечно, он был неправ, но признать это означало бы, что все эти люди зря приехали сюда в такую рань, поэтому Марина просто рассыпалась в благодарностях, и под аккомпанемент щебетания Кристофа, отправилась к гримерам.       Грим занял два с половиной часа, но стоил каждой потраченной минуты. Когда-то давно Марина уже снималась в подобном образе, но тот макияж не шел ни в какое сравнение с этим. Здесь не было излишеств, не было аляповатой вычурности: золотистые тени, причудливо изогнутые на веках, подчеркивали глубину взгляда, легкие брызги золота на плечах и в зоне декольте оттеняли цвет кожи, а собранные вверх простой белой лентой волосы каскадом опускались вниз, создавая впечатление изящной небрежности, легкости.       Платье было под стать гриму: невероятно дорогое (этикетки не было, но Марина безошибочно опознала Chanel), с открытой спиной, облегающее силуэт тонкими кружевами и шелковыми вставками. Чуть выше колена, без пояса, оно завершало образ искушенной невинности, сладострастной скромности.       Последним штрихом оказались туфли на высоких шпильках, которые пришлось надевать на босые ноги — как выяснилось, костюм не предполагал ни чулок, ни колготок, это сделало бы образ вульгарным, удешевило бы его в несколько раз.       Съемки начались. Кристоф был строг, четок и профессионален. Он точно и ясно объяснял задачу, не повышал голос, когда что-то не получалось, и с видимым наслаждением управлял всем хаосом, творившимся вокруг Марины.       — Голову выше, дорогая. Еще выше. Опусти подбородок, будь так добра. Теперь левее и посмотри вверх. Вытяни руку вдоль спинки дивана, покажи, как тебе удобно на этой яхте, она твой второй дом, ты наслаждаешься каждой минутой.       Что ж, Марина и впрямь наслаждалась. Работать с фотографом такого уровня — разве не об этом она мечтала большую часть своей глупой жизни? Сниматься в Париже для известного бренда — разве не к этому она шла последние годы с упорством и неуемным желанием?       Вот только взгляд ее то и дело падал в сторону входной двери. И сердце вздрагивало каждый раз, когда эта дверь открывалась.       После короткого перерыва на кофе, Марину снова посадили в кресло гримера, чтобы слегка поправить макияж. После этого она облачилась в полупрозрачную комбинацию на тонких бретелях и, сопровождаемая двумя техниками, забралась в стоящую посреди павильона ванну. Воды в ней, конечно, не было, зато специальные установки, расположенные с двух сторон, кажется, предназначались как раз для создания брызг.       Кристоф никак не мог приступить к съемке: ругался с техниками, пытаясь добиться нужного света, потом куда-то ушел и вернулся с другим фотоаппаратом. Все это время Марина мерзла в треклятой ванне, и когда съемка наконец началась, у нее даже мелькнула мысль, что фотограф тянул время нарочно, чтобы сквозь комбинацию стало видно некоторые детали ее замерзшего тела.       — Mets! — скомандовал Кристоф по-французски, и даже Марина поняла, что это означало «включай»       Брызги полетели вперед, прямо в камеру, а водная пыль окропила щеку и плечо Марины.       — Голову левее! Еще, еще немного. Согни колени.       Она послушно выполняла указания, но мыслями была далеко отсюда: эта ванна, запах воды, ощущение холода под затылком… Все это напоминало вечер в горах Домбая и ванную комнату деревянного домика, где они с Женькой впервые по-настоящему стали близки.       Да, они занимались любовью и раньше, но тот раз был иным, особенным: это не было сексом в привычном его понимании, и они почти не касались друг друга в интимных частях тел, но та связь, которая возникла тогда между ними, то электричество, которое вспышками сквозило от одного взгляда к другому, та любовь, которая ощущалась в каждом вздохе, в каждом стоне, — все это было таким настоящим, таким искренним, таким чистым.       — Merde! — выругался Кристоф, и Марина испуганно посмотрела на него. Посмотрела и вздрогнула: рядом с ним стояла нахмуренная и сердитая Женька.       Установки выключили, запах воды исчез, к Марине немедленно бросились гримеры, но она не обратила на них никакого внимания. Она смотрела на сильные плечи, едва прикрытые блузкой без рукавов, смотрела на широкий пояс черных брюк, тесно обхватывающий талию, смотрела на распущенные кудри, на длинные тонкие пальцы, на запястья, одно из которых — Боже милосердный! — было украшено узкой полоской браслета.       — О чем они спорят? — по-английски спросила она у гримерши, которая кисточкой поправляла тон на левой щеке.       — Кристоф считает, что нужно снимать без воды, а ее потом наложить на монтаже. Мадемуазель Ковалева считает иначе.       Спор все никак не прекращался. Кристоф размахивал руками, почти кричал, Женька же оставалась спокойной и сдержанной, как будто каменной. На Марину она не смотрела, но было ясно, что она уже увидела достаточно, и тоже вспомнила о вечере в горах, и теперь не хочет смотреть, чтобы не позволять воспоминаниям проснуться снова.       — Ça me casse les couilles! — выкрикнул вдруг Кристоф, патетично поднимая руки вверх в молитвенном жесте.       — Faites ce que je vous dis, — усмехнулась Женька в ответ. — Après ça, tu peux faire ce que tu veux.       Они вдруг обнялись и похлопали друг друга по плечам.       — Мадемуазель Ковалева одержала победу, — прокомментировал один из техников специально для Марины, но в этом не было необходимости: она и сама понимала, кто выиграет в этом споре.       Съемки продолжались до позднего вечера. Марина устала, замерзла и все чаще сбивалась, не в силах долго удерживать предлагаемые Кристофом позы. Наконец, когда время приблизилось к восьми вечера, он сдался.       — Спасибо за хорошую работу, дорогая, продолжим завтра в то же время?       — Конечно.       Она с облегчением вылезла из ледяной ванны, закуталась в предложенный плед и, обессиленная, поплелась в гримерку переодеваться. Усталость была такой сильной, что хотелось только одного: добраться до номера в отеле и упасть в постель, а позже, если не получится сразу заснуть, заказать по телефону бокал вина и легкий ужин.       Войдя в пустую гримерную, Марина ухватила со столика бутылку с водой и жадно сделала несколько глотков, — пить хотелось просто невыносимо. Потом сбросила плед прямо на пол и через голову стянула с себя промокшую комбинацию, с удовольствием отлепляя влажную ткань от замерзшего тела.       — Завтра после съемки.       От неожиданности она вскрикнула и, дернувшись, чуть не рухнула на пол. Ударилась бедром о стойку, вскрикнула снова, и только после этого обернулась.       — Ты обалдела? — вырвалось у нее непроизвольно. — Нельзя же так пугать!       Женька, стоящая в дверном проеме, позволила себе слегка улыбнуться, и это разозлило лишь сильнее. Марина стремительно подошла к ней и больно ткнула пальцем между ребер.       — Ты собиралась написать, чтобы сообщить, когда мы встретимся, помнишь? Мы не договаривались, что ты напугаешь меня до потери сознания.       — Не похоже, чтобы твое сознание куда-то исчезло, — она невозмутимо смотрела на Марину.       — Очень смешно! Что ты вообще здесь делаешь? Я думала, ты ушла еще несколько часов назад.       — Так и было.       Никто из них не двигался, никто не пытался пошевелиться. Так и стояли: одна — полностью одетая, вторая — полностью обнаженная, замерзшая и усталая.       — Накинь плед, — попросила вдруг Женька, и Марина с удивлением посмотрела в ее глаза. — Не потому что ты смущаешь меня своей наготой, а потому что здесь холодно.       — Правда? А по-моему, тут как раз достаточно жарко.       Она ждала, что Женька в ответ развернется и уйдет, но ничего подобного не произошло. Тогда Марина медленно протянула руку и, затаив дыхание, коснулась ладонью обнаженного предплечья, проведя по нему сверху вниз.       — Как будет по-французски «моя дорогая»? — чуть слышно спросила она.       — Ma chérie, — еще тише ответила Женька. Ее голос был хриплым и низким, а кожа под прикосновениями Марины становилась все горячее и мягче.       Снова прикасаться к ней… Это было как с головой погрузиться в исходящую паром воду, как вдохнуть запах весеннего леса и питерского хмурого неба. Снова стоять перед ней, будучи обнаженной, открытой, — как будто вернуться в прошлое, в те дни, когда все только начиналось, когда между ними не стоял этот проклятый год.       — Ма шер, — медленно повторила Марина, уже обеими руками касаясь Женькиных предплечий. Не делая ровным счетом никаких движений вперед (ее ноги точно оставались на месте), она почему-то оказалась вдруг ближе, так близко, что еще одно покачивание, и их бедра и животы соприкоснулись бы. — А как сказать «я хочу заняться с тобой любовью»?       Ответа не было. Марина вглядывалась в любимое лицо, ее ладони продолжали скользить вверх-вниз по всей длине сильных, опущенных вдоль тела рук, а Женька продолжала молчать. И тогда Марина переместила ладони: сначала на плечи, потом на заднюю часть шеи, оттуда — на ключицы, а после ниже, на грудь.       — Так ты говорила Олегу и остальным своим мужикам? — спросила вдруг Женька. — «Я хочу заняться с тобой любовью»?       Марина на мгновение прикусила губу и покачала головой, продолжая водить кончиками пальцев вокруг топорщащихся под тканью блузки сосков.       — Им я бы сказала «хочу, чтобы ты трахнул меня». Заняться любовью… Это было и остается только твоим.       Женька вздохнула и коротким движением стряхнула с себя руки Марины. Отошла в сторону, прислонилась к стойке, задумчиво посмотрела вверх, затем вниз. Марина покорно ждала.       — Одевайся, — услышала она наконец. — Съездим в одно место, хочу тебе кое-что показать.