скоро наступит весна.

      Юнги лежит на просторной и пустой кровати, по самый нос кутаясь в тёплом одеяле, которое на деле то, должно вообще-то греть. Он зажмуривает глаза, шипит, когда пытается поменять позу, лечь на другой бок. Парень посылает все свои усилия к чёрту, оставаясь в таком же положении. Мин нащупывает под подушкой телефон, тыкает на кнопку блокировки, но экран никак не загорается.       За окном беспросветная темнота. Ночи стали темнее, точно также, как стала темнее жизнь Юнги. В комнате свет не горит и парень видит, как на чёрном фоне кружатся светлые точки, видимо, снежинки.       В коридоре слышатся приглушенные голоса, а после хлопок входной двери. Мин подтягивает одеяло почти выше, до глаз, когда в комнату заходят. Кровать рядом прогибается от тяжёлого веса и Юнги зажмуривает глаза, прижимая ладони к своей груди.       — А сейчас? — глубокий тембр голоса продолжает будоражить самые далёкие отголоски сердца, как бы сильно младший старался его ненавидеть. — Сейчас любишь?       В ответ тишина. Юнги боится, что если ответит отрицательно, то его голос обязательно предательски дрогнет и тогда Хосок всё-таки догадается. Он боится говорить правду, потому тогда старший обязательно будет этим пользоваться.       — Знаешь, каким злым я становлюсь, когда меня не слушают? — черноволосый пальцами отодвигает край одеяла. — Тебе напомнить?       Он замечает напуганный взгляд Юнги. Чон проводит костяшками указательного и среднего пальца по заметному лиловому синяку на скуле парня. Наклоняется ближе, чувствуя дрожь в теле Мина. Старший хмыкает, спуская одеяло всё ниже, пока ему не открывается идеальный вид на верхнюю часть тела младшего. На шее и ключицах расположились красные розы с колючими шипами; плечи и грудь исписаны полосами цвета чёрно-белого; на тазобедренных косточках витают белые снежинки с голубыми капиллярами.       — Тебе страшно, — скорее, как утверждение, сказал Хосок. — Отвечай мне.       Широкая ладонь правой руки сомкнулась на тонкой шее. Сдавливая и прерывая главный доступ к кислороду. Юнги открывает рот, но говорить не получается, лишь хрипеть что-то тихое и свирепое:       — Ненавижу.       Хосоку приятно, а Юнги противно. От этих прикосновений, голоса, внешности и вообще всего Чона. Хватка на шее становится слабее, а потом и вовсе пропадает. Старший скалится, нагибаясь ещё ниже, так, что кожа их лиц буквально соприкасается друг с другом и Юнги чувствует тяжёлое дыхание на своей щеке. Мин ощущает что-то горячее на скуле, даже готов закричать, когда хосоков язык проводит мокрый след к его губам. Но успевает лишь замычать в губы старшего и дернуться всем телом, когда рука, — которая до этого покоилась на его шее, — начала двигаться к низу его живота.       — Успокойся, больнее будет! — Хосок оттягивает зубами нижнюю губу Мина, посасывая её. — Тебе же не понравился тот раз, когда ты сопротивлялся, поэтому будь послушным, котёнок.       — Не надо, — пепельноволосый слабо отталкивает руками грудь Хосока, пытаясь убрать его от себя подальше, только вот силы не хватает даже для того, чтобы хоть немного его сдвинуть в сторону. — Прошу тебя, не надо, мне больно.       — Тебе не будет больно, если ты будешь слушаться меня, котёнок.       Хосок перемещается всем телом на кровать, нависает над хрупким и слабым телом младшего. Левой рукой полностью скидывает одеяло на пол. Юнги предстаёт перед Чоном полностью в обнаженном виде. Старший разводит его ноги в стороны, пристраиваясь удобнее, и снова целует. Поцелуй получается смазанным, потому что Мин отворачивается.       — Прошу тебя…       Фраза остаётся оборванной громким шлепком и последовавшим всхлипом. Щека быстро становится красной.       — Я же говорил, чтобы ты слушался меня, котёнок.       Хосок мягко целует место удара, стягивая с себя футболку. Контраст их температуры тел сводит с ума обоих: Юнги такой холодный, словно сам слеплен из снега, а Хосок — жаркое солнце пустыни. Чон блуждает руками по тонкой коже груди, задевает чувственные соски. Мин вздрагивает и приоткрывает рот, когда горячий язык старшего проводит круг по ореоле.       — Нравится?       — Нет.       — Красиво лжёшь.       Черноволосый прикусывает зубами сосок, поглаживая ложбинку грудей левой рукой. Юнги замечает, что ощущения тех и этих прикосновений во многом различаются и, честно говоря, этот раз ему нравится намного больше. Хосок снова припадает к его губам, целуя нежно, но всё равно с какими-то частичками страсти.       — Твоё тело такое податливое.       Юнги вдруг не страшно. Прикосновения Чона до дрожи в кончиках пальцев приятные, а поцелуи словно валерьянка для кота. Хосок отстраняется, смотрит в глаза полные любви и усмехается таким неуклюжим ложным словам. Он спускается ниже, губами мажет по бледной коже.       — Хён! — младший протяжно стонет, когда головка уже вставшего на половину члена утопает в горячем рту Хосока. — Чёрт.       — Ну же, котёнок, прекрати себя сдерживать. Тебе же нравится.       Плоть от нахлынувшего возбуждения быстро стала твердой. Юнги запустил тонкие пальцы в сухие, от частой покраски, волосы. Чон заглатывает глубже и кажется, что младший больше вообще ничего не чувствует. Ему нравится то, как язык Хосока проходится по всей длине, ласкает головку и обводит по кругу головку.       — Аах!       Юнги стонет немного громче, когда хосокова ладонь сжимает мошонку. Мин выгибается в пояснице и шипит от ощутимой боли в пояснице.       — Прости меня.       Пепельноволосый прикрывает глаза, заставляя ресницы подрагивать от лёгкой истомы. Хосок поднимается к лицу Юнги, проводит большим пальцем по его нижней губе, немного оттягивая её. Целует так, словно хочет передать всю ласку и заботу маленькому телу в его сильных руках. Их языки сплетаются в танце любви: только один из них никак не хочет этого понимать и признавать, что наконец-то, спустя такое долгое время, он вновь влюбился.       — Расслабься сейчас, хорошо, котёнок? — младший слабо подрагивает в руках Хосока, когда большой палец старшего массирует анальный вход. — Готов?       — Вчера ты не спрашивал, тогда почему тебя волнует это сейчас? Просто доставь себе удовольствие и проваливай.       Хосок остановил все свои действия, смотря в глаза Мина. Младший сильно сжал челюсти, ожидая ещё одного удара. Только Чона словно ледяной водой облили и куски льда засунули под кожу. Юнги прикусил щёку изнутри, стараясь выдержать такой невыносимый для обоих парней взгляд. Хосок первый опустил глаза вниз, нагибаясь к лицу парня слишком близко.       Опять больно. Опять противно. Опять тошно от самого себя и своих действий. Его присутствие в этой комнате, квартире, жизни Юнги стало слишком бессмысленным и ничтожным, что хочется исчезнуть подальше от всего и всех.       — Я заслужил такое обращение к себе? — пепельноволосый, сам того хотя, обнимает Чона за шею, но голос его звучит так грубо и надломленно, что всё-таки старший понимает — лгун из Юнги профессиональный.       — Прости меня…       — Сейчас как по сценарию ты будешь говорить, что всё, что было вчера, не твои действия? Сорвался? Разозлился? Потому что был пьяный? — Юнги легко целует Чона в уголочек рта.       — Я так хотел, чтобы ты был только моим. Мне нет смысла оправдать свои действия алкоголем или ещё чем-то…       — Ты сначала вытрахал все силы из того парня, а потом пришел и изнасиловал меня.       Хосоку кажется, что все прикосновения Юнги: объятия, поцелуи, любящие глаза — всё это снова обман. Слова Мина режут его где-то внутри под рёбрами.       — Прости меня.       — Мне было больно!       — Я знаю, что мои слова не делают тебе легче.       — Удвой зарплату и я разрешу тебе вытрахивать из себя все силы также, как ты делал это с тем парнем.       — Я не хочу тебя трахать, — черноволосый проводит носом по щеке.       — А что ты хочешь?       — Любить тебя. Любить так сильно, чтобы ты больше никогда не чувствовал боли.       — Тогда удвой…       — Я сделаю всё, что ты попросишь.       Юнги не просит, целуя страстно губы Хосока, сплетая их языки в танце. Чон стонет, когда младший короткими ногтями царапает его пресс. Он собирает на пальцы смазку с члена Мина, входит в анус на одну фалангу и замирает. «Нет, не так». Старший отстраняется, расстегивает пуговку и ширинку на своих джинсах. Штаны летят в сторону футболки, наверно. Просто им сейчас плевать где будут вещи Чона следующим утром.       Хосок направляет руку за спину, немного прогибается в пояснице, чтобы было удобнее. Юнги удивленно вскидывает брови, когда видит, что старший растягивает вовсе не его, а себя.       — Что ты на меня так смотришь? — пепельноволосый улыбается, зарывается рукой в хосоковы волосы на затылке, приближая того ближе к себе.       Черноволосый, после недолгой растяжки, выпрямляется в спине. Он помогает себе рукой, направляя член Юнги в свою дырку. Парень жмурится от дискомфорта и жжения, стенки ануса непроизвольно сокращаются, мешая Хосоку насадиться хотя бы до половины.       За окном кружатся снежинки так, как в кровати кружатся парни. Мину приятно до бабочек в животе чувствовать узкое кольцо вокруг своей плоти, а старшему вдвойне приятно, потому что это делает тот человек, который ему дорог и отпускать его он не собирается. Ни сейчас, ни завтра. Младший целует Чона в грудь, зажимая одной рукой между пальцев сосок, а второй двигает рукой с точностью попадая под свои движения.       Узел внизу живота постепенно скручивается и становится до мурашек приятно, когда легкая дрожь прошибает всё тело. Хосок падает рядом, но не на долго. Он встает с кровати через несколько секунд, а Юнги кажется, что тот сейчас уйдет на целую вечность. Пепельноволосый улыбается, когда Чон поднимает с пола одеяло, ложится с другого края к своему парню и накрывает их горячие тела холодной тканью. Старший целует Мина в висок, обнимая поперек талии, притягивает к себе, не оставляя между ними никакого пространства.       — Ты, кажется, не часто разрешаешь себя трахать, да? — Юнги смотрит на рассвет в окне, который сегодня довольно яркий.       — Это был мой первый раз, котенок.       — Ты доверился мне?       — Да.       — Почему?       Хосок на минуту оставляет этот вопрос без ответа. Он прислушивается к своим внутренним ощущениям, сравнивает удары сердца с младшим и замечает:       — Наверное, потому что я люблю тебя. Как бы глупо и банально это не звучало, но это правда, которую я смог рассказать тебе только сегодня.       — Ты полюбил меня только сегодня?       — Я люблю тебя давно.