скоро наступит весна.

      Юнги не видит куда его ведут: глаза завязаны атласной лентой. Он на носочках ступает по холодному плиточному полу, гадая, куда именно его заведут родные руки, которые так нежно сжимают его плечи. Мину думается, а что станет с родными, когда его не станет? С друзьями и Хосоком? У него даже язык не поворачивается назвать Хосока своим. Потому что не его и вовсе. Между ними нет ничего, кроме громкого «я люблю тебя» после секса и объятий. Они не ставили себе никакие рамки: спи с кем хочешь, иди куда хочешь, трахай кого угодно. Юнги не слышал слов об их чувствах и отношениях в целом. Демон любит маленького котёнка, и это даже взаимно. Только сам котёнок не может назвать это полноценным, то, что ему нужно.       Отчего-то он даже уверен, что Хосок так и трахает других, пока Юнги корчится в больнице, ночами всё чаще страдая от усилившихся приступов. Он уверен, что Хосок всё ещё разъезжает на своей любимой Феррари и скоро вновь вернёт себе красные прядки на черных волосах, и это будет единственная ниточка, которая будет напоминать ему о том, что в его жизни был некий человек Мин Юнги.       — Мы пришли, котёнок, — Чон развязывает атласную ленту, которая сразу ложится скомканной тканью у ног пепельноволосого. — Я сделал это для тебя.       Юнги даже хочет поверить, только вот от рубашки, — чёрная, под цвет глаз Чона и с золотыми запонками, — пахнет чем-то сладким, кажется, женскими духами. Младший вспоминает, что такими же духами пользовалась его мать раньше. И из-за этого у него не остаётся сомнений о их свободных отношений.       — Вау… — он удивляется. Ещё раз переосмыслив все свои мысли ранее, Мин задумывается, такие подарки как знак беспомощности или чего-то… другого? Вопрос, как и многие другие, остаётся неозвученным. — Когда ты успел?       Игра «кошки-мышки» начала подходить к концу. За окном уже конец февраля. Юнги сбился со счёту в днях сколько именно пролежал в привычной для него палате. Белые стены стали настолько родными, что и покидать то их нет желания. Холодный пол и иголки в венах, разве об этом никто не предупреждал его? Доктор Чхан копировал фразу Тита Ливия: «Лучше поздно, чем никогда». Юнги так хотел выйти победителем, что сам не заметил, как проиграл ещё тогда в клубе. В каждой игре есть госу́, а есть бот. Нет такой игры, чтобы оба стали победителями.       — Пока ты был на процедурах.       Юнги оглядывает свою, теперь уже не совсем привычную, палату. Стены украшены картинами маслом по холсту от Гарри Дженкинса. Возле односпальной койки лежит ковёр до самой стены, кажется метра два тут точно есть, с длинным и мягким ворсом. Напротив небольшой плазменный телевизор. Юнги смотрит на широкий подоконник — разные виды цветов — от кактуса до простого и неприхотливого хлорофитума.       — Ты покормил Чудо? — Хосок кивнул с лёгкой улыбкой на губах. — Он хорошо питается? А где он спит? Надеюсь в своей кроватке? И лоток у него чистый?       — Я делаю всё для твоего Чуда.       — Спасибо.       Мин так легко обнимает парня на полторы головы его выше и шириной в полметра больше. Юнги за Хосоком как за каменной стеной, только не каждый раз ему удается это почувствовать.       — У тебя все получится, слышишь? — Чон мягко целует младшего в макушку, руками обвивая его талию, словно лианами. — Ты должен закончить учёбу и устроиться на нормальную работу. Впереди твоё будущее. Юнги-я, ты можешь впустить в свою будущую жизнь тех людей, которых ты любишь. Намджун, Чимин, тот твой напарник с автомойки, кажется, я забыл его имя уже.       — Хён, — Хосок волнуется, когда понять не может от чего тело Юнги содрогается. — Я хочу видеть тебя! — черноволосый отодвигает парня от себя, подушечкой большого пальца размазывает одинокую слёзу по щеке. — Я хочу видеть тебя в своём будущем! Видеть Намджуна и Чимина. Только вас троих — самых главных.       — Ты увидишь.       — Я умираю! Ты слышал слова врача!       — Но шанс есть, пусть даже такой мизерный.       Юнги тяжёло дышит, потому что снова нервы. Снова приступ. Хосок даёт ему две таблетки, которые Мин запивает прохладной водой. Оба погружаются в молчание. Хосок понимает, что младший не видит своего настоящего будущего. Они строят счастливую иллюзию, которая волшебным образом должна превратить суровую реальность в сказку. Юнги ложится на койку, укрываясь одеялом почти с головой. Чон нервно облизывает губы, идёт в сторону неудобного кресла, только…       — Спи со мной, м? — пепельноволосый выглядывает из-под тонкого одеяла и по морщинкам у глаз заметно, улыбается.       Хосок кивает, расстегивает несколько пуговиц у шеи, запонки, снимает ремень с чёрных брюк и сворачивает его улиткой. Он кладет всё в верхний шкафчик рядом с кроватью. Юнги двигается на край, уступая место Чону.       — Надо было тебе двуспальную кровать поставить.       Мин смеётся, ложится на хосокову грудь и играется с пуговицами. Будто бы не специально расстегивает их всё ниже и ниже. Старший пальцем левой руки вырисовывает незамысловатые рисунки на спине Юнги. Свободной рукой перехватывает шаловливые пальчики пепельноволосого и целует каждый.       Хосок понимает, что пришло время использовать этот мизерный шанс. Он должен помочь Юнги. Забирая его боль ночами себе, ищет способ дать выиграть им обоим. Чон понимает, что Юнги — это всё, что ему нужно в этом мире. Он не хочет делить свою жизнь с ним поровну, но не может просто сейчас на всё забить, послать к чёрту и исчезнуть. Конечно, сделает. Позже.       — О чём ты задумался? — Юнги приподнимается на локтях, нагибаясь ближе к родному/чужому лицу. Делать выбор так сложно.       — Твои родители не знают, ведь так? — младший резко садится на койке спиной к Хосоку, пропуская между пальцами ног длинный ворос ковра. — Прости.       — Нет, не знают. Я надеялся, что вылечусь сам и об этом вообще никто не узнает. Моя ошибка была в том, что я не стал лечиться на ранней стадии!       Юнги чувствует объятия со спины и большие ладони на своём животе. Его притягивают ближе, целуют в шею, дыханием щекоча. Хосок улыбается, когда слышит такой любимый смех парня. Он не даёт ему развернуться к себе, прижимает ближе. Старший посасывает кожу за ушком, когда слышит совершенно тихий полу-стон. Поднимает одной рукой больничную рубаху, а другой очерчивает ладонью вокруг пупка. Хосок играется с редкими лобковыми волосками возле кромки штанов.       — В больнице? — младший выгибается в пояснице, когда Чон ещё впридачу оттягивает сосок и крутит его между пальцев.       — Могу поспорить, что здесь у тебя не было секса.       — Ты проиграешь, — Юнги ухмыляется. Хосок больно сжимает пульсирующую плоть сквозь грубую ткань. — Ведь с тобой я готов к сексу в любых местах, не только в больнице.       Хосок приспускает штаны вместе с трусами, оголяя требующий к себе внимание член. Он зажимает головку пальцами и небольшая капля смазки капает на живот Мина. Старший медлит, провоцируя Юнги на громкие, несдерживаемые стоны. Он проводит сухой ладонью по всей длине, отчего парня почти выворачивает наизнанку от нахлынувших ощущений.

***

      Намджун смотрит перед собой не моргая, словно находится в какой-то прострации. Чимин щёлкает перед ним пальцами. Не помогает. Он смотрит на своего брата, но тот лишь машет рукой, мол «он скоро придёт в себя». Пак пожимает плечами и отходит в сторону. Он смотрит на своего парня, не понимает: Намджун в прострации или умалишенный? Ким сидит в такой позе и смотрит в одну точку и уже около часа. Это начинает беспокоить Чимина.       Кажется, пора с этим заканчивать.       — Намджун, — русоволосый садится перед ним на корточки, берёт его руки в свои и подносит к губам, но не целует, а греет своим дыханием. — Намджун! Посмотри на меня. Это я — Чимин! — молчание длится будто вечность. — Прошу тебя.       — Как мы могли с ним так поступить? Это моя вина, что мало был с ним рядом.       — Господи, ты жив!       Пак быстро обнимает Намджуна и смотрит в его карие глаза. Он смотрит так глубоко, где в душе тот самый маяк погасает с каждой секундой, не может продолжать светить собой остальным. Чимин не знает, что им делать дальше. Или вообще бездействовать, также, как они делали это до этого.       — Минни, — мужчина смотрит на парней, держа в руках свою куртку и телефон. — Вашему другу стало хуже. Я еду в больницу, вы…       — Что?! — Намджун подрывается с места, хватая брата Чимина за грудки и встряхивает. — Что случилось?!       — Позвонил дежурный врач, у Юнги началась декомпенсация правого лёгкого.       — Что это значит? — Пак прижимается со спины к брюнету, сдерживая его и будто успокаивает.       — Мне жаль, — мужчина поправляет дорогой пиджак, поджимая губы. — У нас нет донора, чтобы пересадить ему три органа.       Ким молчит и не дышит. Весь его кислород выкачивают с каждой микросекундой всё быстрее и быстрее. Он обещал ему, что всегда будет рядом с ним. Тогда почему сейчас так далеко?       — Донор есть! — уверенно заявляет брюнет, но отчего-то ему безумно страшно и больно где-то в районе груди. Страшно за друга, а боль острая, потому что первый раз он не может ему помочь. — Хосок не даст Юнги умереть, в этом я уверен точно.

***

      Глухое звучание своего сердца звучит так банально. Оно есть у всех, но тогда почему пользоваться им могут только избранные. Те, кто так просят о смерти и каждый раз подставляют себя опасной близости к обрыву какой-то обшарпанной крыши; те, кто рисуют лезвием на своих венах, делая линии то ярче и жирнее, то словно легким нажатием карандаша проводят гибискус с самым его значением.       Юнги сравнивает себя с этим цветком, когда смотрит на него, стоящего на подоконнике. Он словно скалится для него и говорит: «Ты прав, это твой конец». Мин мысленно перед всеми извиняется. Он хочет, чтобы для его души был покой, потому что он проигравший.       Моя битва закончена.       И слышит тихое:       — Ты будешь жить. Я не дам тебе умереть.