Между Морем и Берегом

Копенгаген, 16 января 2013, полдень Бледное зимнее солнце лениво освещало пристань, пока Матиас попивал апельсиновый сок, ожидая прихода Лукаса. Он глядел на улицу, где на камне восседала Русалочка, обратив омрачённое тоской лицо к своему морскому дому. Отражаемый свет обрамлял её наполированное плечо и поблёскивал на ногах, что достались ей такой дорогой ценой и на своих концах плавно переходили в перистые плавники, от которых она так хотела избавиться. Он сочувствовал печали этой девушки, потерянной на крохотном островке между морем и берегом, пойманной в ловушку безответной любви. Её история всегда трогала его до глубины души. Он подумал, что ему стоит вспомнить о ней в своей книге, хотя концовку, разумеется, придётся изменить для юных читателей. Слегка подрагивая от холода, он беглым взглядом осмотрел людную набережную, надеясь увидеть Лукаса. Он вовсе не опаздывал, но Матиас начинал испытывать нервозность, находясь в предвкушении встречи. Он так не привык говорить с людьми, непохожими на него самого, не такими открытыми и подвижными. Ах... вот и он. Лукас, художник до последнего миллиметра, от со вкусом подобранных узких джинсов, пиджака и ботинок до альбома с эскизами в руках. Матиас помахал ему. — Вы Матиас? — его голос к невеликому удивлению был тихим, монотонным, невыразительным. Он поднял взгляд, встречаясь с его глазами, такими же тёмными и безрадостными, какими он их видел на фотографии. Под этим пустым взглядом Матиас почувствовал себя неловким и глупым, а речь его оказалась такой же, как и письма — никаких приветствий, минимум слов. — Верно, а вы, должно быть, Лукас. Присаживайтесь. Ох, подождите секундочку, — он убрал свою сумку со свободного стула и жестом пригласил Лукаса сесть. Художник осторожно опустился, с очевидным напряжением разместившись на самом краю стула. В надежде облегчить сложившуюся атмосферу, Матиас протянул ему меню. Лукас изучил перечень блюд с явным отвращением. — Здесь всегда такие грабительские цены? — Матиас на это пожал плечами, начиная жалеть о своём выборе места встречи. — Думаю, сюда входит стоимость за расположение. — Какое расположение? — Лукас взглянул на него холодно. Матиас указал на набережную за окном. — Отсюда открывается превосходный вид на статую Русалочки. Я бы платил, чтобы видеть её каждый день, — начал он с энтузиазмом, и, сочтя отсутствие ответа за ожидание услышать больше, продолжил: — Там, на своём островке она выглядит такой одинокой, не находите? — Одинокой? Это кусок бронзы, — Лукас скептично приподнял брови. Матиас был несколько ошарашен, не ожидав от художника такой... чёрствости. — Изображающий одиночество, — объяснил он, уже и сам себе не веря. Лукас вздохнул. — В мире и без того достаточно одиноких людей. Так почему же все гораздо больше сочувствуют вымышленным персонажам? — он достал пару купюр из кармана. — Вы готовы к заказу? Матиас потянулся за собственными деньгами. — Вот, если не возражаете. Это меньшее, что я могу сделать. — Это что, свидание? — Лукас нахмурился и крепче сжал купюры в руке. — Может, я и художник, но уж точно не нищий. Когда они сделали заказы, между ними снова поселилось неловкое молчание. Лукас положил альбом себе на колени, бессмысленно проводя пальцами по обложке. Теперь Матиас мог незаметно разглядеть его вблизи. Миниатюрный, стройный, изящный, он был похож на танцовщика балета или нечто столь же грациозное, особенно в такой искусно подобранной одежде. Сам же Матиас, высокий и неуклюжий, в глупой футболке с нарисованным динозавром, был совсем не к месту рядом с ним. Он вдруг вспомнил о словах Лукаса насчёт шума и толпы, когда пространство кофейни заполнилось болтовнёй туристов, и, откашлявшись, нерешительно спросил: — Здесь не слишком много людей? Лукас резко поднял глаза, видимо, выходя из состояния транса. — Можно сказать и так. Не стоит об этом волноваться, — ответил он коротко. Он уже собирался продолжить разглядывать пол, как принесли их кофе. Что-то, очень похожее на улыбку возникло на его лице, когда он сделал глоток клубящегося паром напитка. — Так вот...насчёт книги, — начал Матиас неловко, всё ещё неспособный расслабиться в его тяжёлом присутствии. — Да. Вы сказали, она для детей, — ответил Лукас задумчиво, поставив свою чашку на столешницу. — Я не привык рисовать такое. Мои работы скорее... личные. Я никогда не рисовал для какой-либо аудитории. Это задело в Матиасе ещё большее любопытство. — Правда? Откуда вы черпаете новые идеи? — Лукас, казалось, погрузился в себя, оберегающе прижав к груди свои эскизы. — Это неважно, — сказал он по-детски скрытно и опустил глаза. Матиас осторожно заглянул в его лицо, но оно будто было скрыто за невидимой ширмой, делающей его выражение непроницаемым для человеческих глаз. — Значит, неважно. Что ж, я хочу немного рассказать о своих планах... Целый час прошёл более или менее успешно. Они оба заказали по второй чашке кофе, потом по третьей, и скоро поверхность стола стала невидима из-под разложенных на ней листов бумаги с отдельными словами или фразами, написанными размашистым почерком Матиаса, и с аккуратными призрачными зарисовками, бережно выведенными рукой Лукаса. Он наконец согласился открыть свой альбом, и ледяная стена, пролегавшая между ними, начала понемногу таять. Но Матиас успел лишь мельком увидеть самую первую страницу, едва улавливая цветовые пятна, прежде чем всё вышло из-под контроля. Большая группа туристов наводнила помещение, занимая столики совсем рядом с ними. Сначала всё было не слишком плохо, хотя он и заметил, как Лукаса сковало напряжение, и как он прошептал самому себе что-то, что Матиас не мог услышать. Через некоторое время присоединилась ещё одна группа, и шум возрос до такой степени, что даже люди с соседних столиков стали неодобрительно поглядывать на новоприбывших. Теперь Лукасу было совсем неуютно, что выдавали крепко прижатые друг к другу колени, неловкие и резкие движения. Со стороны столика неподалёку послышался особенно долгий и громкий смех. — Боже, — простонал он, прижимая ладонь ко лбу. Матиас хотел было коснуться его плеча в знак сопереживания, но тут же был прикован к месту его пронзительным взглядом. — Вы говорили, в этом месте будет тихо, — процедил он сквозь зубы, а его лицо побледнело. Матиас поёжился под холодной волной его негодования. — Простите, — ответил он неуверенно, — обычно здесь не бывает такой толпы. Я подумал, всё будет в порядке. Лукас уже не слушал, в спешке сметая со стола все свои вещи и раздражённо бормоча под нос, хотя было неясно, говорил он с собой или же с Матиасом. — Глупо, глупо... Конечно, здесь много людей — сегодня суббота... Боже, почему так больно? — он остановился на мгновение, чтобы снова приложить руку ко лбу. — У вас головные боли? Вы сможете один пойти домой? — Лукас ответил на его беспокойство мрачным взглядом. — Конечно, у меня головные боли. Поэтому я и не могу находиться среди шума. Я сам могу дойти до дома. Мне двадцать пять лет — уже не впервой, — он вытащил из кармана горсть смятых денежных купюр: — Этого должно хватить, — и развернулся к выходу. — Постойте! Мы ведь встретимся снова? — окликнул его Матиас. — Не уверен, хорошая ли это идея, — ответил он неопределённо, тонкой чёрной кляксой растворяясь среди пёстрого моря толкающейся толпы. Матиас провожал его взглядом, пока его фигура совсем не пропала из виду. Он не знал, что и думать об этом загадочном человеке, художнике, равнодушном к искусству, что он ясно показал, отзываясь о статуе. Что бы его ни вдохновляло, это точно не были другие люди. В чём причина его головной боли и нетерпимости к громким звукам? Задумавшись над этим, Матиас вспомнил, каким разбитым тот выглядел, пока глоток кофе не вернул его к жизни — почему? Можно было предположить, что Лукас проводил бессонные ночи за работой, но вот опять загвоздка: он сам сказал, что свободен в любой день, так что никаких срочных заказов у него быть не могло. Он не мог даже представить себе возможный ответ. Но рисунки! Каждая линия идеальна, лёгкий, невесомый стиль, где фигуры будто возникают из облаков дымки. Как бы он хотел увидеть внутренние страницы альбома, прежде чем Лукас испугается окружающего шума, но теперь оставалось лишь довольствоваться его призрачным образом: ангелы смыкали свои горящие мечи достаточно долго, чтобы взгляд смертного мельком уловил красоты Эдема. Он так хотел увидеть художника снова, и свойственное любопытство не даст ему покоя, пока он не разгадает загадку по имени Лукас Бондевик. *** Остров Хавманн, западное побережье Норвегии, 28 мая 1830, раннее утро Будто переродившись, Матиас покинул свой одинокий дом и оглядел остров. Гроза ушла, не оставив ни единого следа, кроме влаги, хотя всю ночь так громко билась ветром о стены дребезжащего дома, что Матиас едва не дал новую жизнь своей позабытой вере. А сейчас гнетущее, мрачное спокойствие окутало всё вокруг. Волны медленно накатывали на песчаный пляж и скалы, ни единый вздох ветра не колыхал скудные травы, и даже чаячьи крики не врывались во всепоглощающую тишину. Он чувствовал себя единственным человеком на всей Земле — не последним, но самым первым из живущих. Он был единственным напоминанием о том, что где-то далеко, за бескрайним морем, жили такие же люди, и он сам не был рождён из морских вод. «Вылупившись из жемчужины» — подумал он, и от такой странной мысли на губах его возникла слабая улыбка. А что бы он сделал с жемчужной скорлупой потом? Она должна быть достаточно большой, и из неё можно было бы сделать, к примеру, две миски для еды. В тот же миг он понял, что углубляется в раздумья над сущей бессмыслицей, а поделиться ей было не с кем, и она эхом звенела в его голове, не находя пути во внешний мир. Далеко на востоке восходило солнце, тёплыми лучами согревая его сквозь тонкую ткань рубашки. Он подумал, что бы делал сейчас, если бы всё ещё был в Копенгагене. Возможно, просыпался бы от наркотического сна, а если бы в ту судьбоносную ночь в пузырьке было хоть каплей больше, то он бы не проснулся совсем, никогда. «Мне становится лучше,» — твердил он себе. Да, он принял пару капель прошлой ночью, но как, в конце концов, он мог уснуть иначе? Бушевала гроза. Ему нужно было успокоиться — не более, чем исключение. И при любом раскладе здесь некому было его осудить. Он больше не должен искать себе оправдания. Некому его осудить... Совершенно некому. Никаких приглашений на скучные винные вечера в кругу элиты, никакого смеха над их шутками, никакой опиумной дымки в глазах и будто замедленных голосов, никаких огней, кометами плывущих по комнате и притупляющих боль в его сердце. Никаких бессонных ночей, проведённых в попытках выжать новые строки из усталого невдохновлённого мозга, которые потом разливались по страницам и впитывались в бумагу, насмехаясь над ним, такие отвратительные в свете слабой свечи, будто они были написаны его собственной кровью. И никакого Гилберта. Никакой безнадёжной страсти. Больше не лежать ему ночами, пылая и пытаясь прогнать его сводящий с ума образ из головы так долго, что он незаметно проваливался в сон. Больше не ревновать, видя его с Елизаветой, до отвращения, до ужаса перед самим собой. Он стыдился того, что Гилберт знал о его пристрастии. Все уже знали, но Гилберт был другим. Даже спустя долгие годы после того, как жизнь превратилась в игру без азарта, где на циферблат часов хотелось смотреть чаще, чем на карты в собственных руках, его чувства к Гилберту всё ещё не угасли и горели всё так же ярко и искренне. Гилберт был единственным человеком, ради которого он всё ещё стремился быть лучше, единственным, кто всё ещё мог сделать его счастливее. «Какая удача, — думал Матиас с горечью, — что этот единственный человек — мужчина, да ещё и женатый». Он представил себя в отражении зеркала, всё глубже зарываясь в своё сознание и запоздало вспоминая, что ни одного зеркала с собой не взял. Он не был похож на тех мужчин. Он был высоким, статным и мужественным, а порой и достаточно грубым, чтобы рассеять любую иллюзию женственности. Однако, ему всё ещё не мешало жениться, или могли поползти слухи. Он не винил людей за сплетни — в самом деле, им попросту больше нечем было себя занять. С годами они найдут связь между молодым неженатым мужчиной и его совершенным отсутствием интереса к незамужним девушкам, которых было в избытке. И эта мысль неизбежно приведёт их к неприятному открытию. Он потянулся в карман за своим неразлучным другом — изящной бутылочкой для духов, хранившей в себе нечто гораздо более горькое, чем розы, апельсиновые цветы или кедры. Прекрасное вместилище для безобразного. А мысли гудели всё так же громко, непрестанно ударяясь о измученный череп. Он недостаточно потерял рассудок, чтобы заговорить с самим собой, пока что. Опий обжёг его горло. Медленно и осторожно, зная, что наркотик притупит все реакции, он принялся спускаться по склону к берегу, надеясь оттуда оглядеть все свои владения. Море было синим, таким же насыщенно синим, как... Что? Матиас раздражённо постукивал карандашом о камень, на котором сидел, глядя на волны. Нет, не сапфиры, это сравнение уже приелось. То же касалось неба и васильков. Боже, никогда прежде писательство не давалось ему с таким трудом. Вдали от привычных источников вдохновения, он пытался улучшить своё мастерство и создать что-то прекрасное, что затмит собой уродство его прошлых работ. И теперь он даже не мог описать море. «Я обманщик, — думал он. — И сам собой я обманут». Он мог бы провести здесь годы, декады, да хоть века, но не стать писателем лучшим, чем он был раньше. Он поднялся на камень и, не отдавая себе отчёта в своих действиях, бросил записную книжку в морские волны. У него были и другие, а эта казалась испорченной, осквернённой его жалкими попытками что-нибудь написать. Было какое-то приятное чувство в том, как она тонула, чувство расплаты. Он бросил было в воду и пузырёк с опиумом, но остановился в последний момент. Всё заходило слишком далеко. Кто знает, как много одиноких, скупых на вдохновение дней могут быть скрашены и сокращены долгими часами неестественно глубокого сна? — Будь всё это проклято! — прокричал он бесстрастным скалам. — Пусть всё сгорит в Аду! Всё! Он почувствовал себя безумцем и в порыве стыда спустился с камня, чтобы вернуться домой. Однако, по пути он задел ногой осколок створчатой раковины, порезавшись до крови. Выругавшись, он опустился на колени, чтобы осмотреть рану, и что-то вдруг привлекло его взгляд. Единственный идеально ровный след босой ноги, ему не принадлежавшей. Он выпрямился, не отводя от следа глаз. Где-то на острове Робинзона Крузо в его лице ожидал собственный Пятница. Теперь оставалось лишь найти его.