Между Морем и Берегом

Копенгаген, 17 января 2013 Матиас уже в десятый раз обновлял страницу, ожидая ответа. Едва вернувшись вчера домой, он проверил почтовый ящик, но не обнаружил там ни извинений, ни объяснений от Лукаса — ничего. Он решил проявить инициативу сам и отправил письмо с вопросом о продолжении работы, до настоящего момента так и не получив ответного сообщения. Отчаяние медленно, но верно начинало подавать свои признаки. Увидев работы Лукаса однажды, он уже не мог позволить себе начать поиски другого иллюстратора, но если он не успеет создать ничего достойного в срок, издательство наверняка от него избавится. Страница побелела, неспеша загружаясь, а потом... Вот оно. Наконец-то. Я подумал над Вашим предложением и решил, что смогу продолжать совместную работу. Однако, встречи в общественных местах не пойдут на пользу никому из нас, и это было ошибкой с обеих наших сторон. Мой дом — не лучшее место для приёма гостей, так что, если это возможно, я мог бы прийти к Вам в следующую субботу, чтобы взяться за работу основательно. Лукас Матиас заранее ожидал достаточно холодного обращения, и всё же скупая на слова и эмоции манера письма не переставала его поражать. Никаких упоминаний вчерашнего происшествия не было, хотя в своём первом сообщении он поинтересовался, как Лукас себя чувствует, но за отдалённостью проглядывались нотки обвинения. Он знал, что художники бывают нелюдимы, но настолько... Несмотря на всё, он был благодарен за шанс продолжить с ним работать, и, широко улыбаясь, он принялся печатать ответ. Когда его настигла суббота, Матиас не находил себе покоя, как и перед первой их встречей. Он отдраил всю квартиру до блеска, а потом сделал это ещё раз для надёжности. Было в нарочитой отдалённости Лукаса что-то, из-за чего Матиасу казалось, будто тот его испытывает. Он бросил взгляд на часы: почти полдень, и Лукас скоро будет здесь. Действительно, раздался короткий тихий стук в дверь. Он сорвался с места, одновременно пытаясь держать себя в руках. — Привет, спасибо, что пришёл, — сказал он воодушевлённо, жестом приглашая Лукаса в дом. — Проходи и присаживайся. Как это было и в кофейне, он разместился на самом краю дивана, будто готовый убежать при малейшем знаке опасности. А ещё он так и не сказал ни слова. — Хочешь чего-нибудь выпить? Пиво? Кофе? Апельсиновый сок? — спросил Матиас слегка неловко. Он чувствовал себя не в своей тарелке, будто Лукас был ревизором, готовым вынести вердикт его гостеприимству. Неподвижно сидя на диване в заданной позе, как фарфоровая кукла, его гость, сдержанно одетый во всё тёмное, не вписывался в пестрящую яркими красками комнату. Он чем-то напоминал грача в глянцевых чёрных перьях посреди стаи попугаев. — Кофе, пожалуйста, — тихо сказал Лукас, осторожно кивнув. Всё ещё охваченный необъяснимым волнением, Матиас поспешил на кухню, чтобы выполнить просьбу. — Сколько молока? — крикнул он так, чтобы было слышно в соседней комнате. — Ни капли. — Сахара? — Нет. — Эм... а что насчёт бисквита? — Просто кофе, — ответил Лукас терпеливо. Матиаса удивили его аскетичные предпочтения. Сам он не мог вынести никакой напиток, если тот не был пивом или чем-то приторно сладким. Он принёс поднос в комнату и сел рядом с Лукасом, инстинктивно сохраняя между ними расстояние. С беспокойством он наблюдал, как художник взял в руки чашку и сделал первый глоток. — Нормально? Я не знаю, как тебе нравится, так что... — Порядок, — сказал Лукас коротко, обрывая его, и поставил кофейную чашку назад на поднос с почти балетной грацией. Сделав это, он продолжил загадочно разглядывать комнату. У Матиаса было пристрастие собирать разные безделицы, что вполне ожидаемо от такого сентиментального человека. Но сейчас, когда Лукас нечитаемым взглядом блуждал от одной вещицы к другой, он вдруг осознал, насколько их было много. Лукас остановился на хаотичном акварельном пляже, оценивающе его рассматривая. — Твой? — Бывший парень достал его для меня, — Матиас покраснел. — Мне всегда нравилось море. — Ты гей? — Лукас заинтересованно поднял брови. — Эм... да. — Я бы не догадался, — сказал он отстранённо. — Не все из нас соответствуют стереотипам, — ответил Матиас, будто защищаясь. — Поверь, я знаю, — отозвался Лукас таинственно. — Что это за место? — Остров Хавманн. Какой-то крохотный кусочек суши. Не знаю даже, живёт ли там кто-нибудь. Желая сдвинуть дело с мёртвой точки, Матиас раскрыл свой блокнот на странице, где уже записал несколько абзацев текста — случайные мысли, что пришли ему в голову, будь они началами, концами или просто бессвязными отрывками. Он указал на альбом Лукаса. — Какие сокровища ты принёс в этот раз? — спросил он с напускной непринуждённостью, пытаясь облегчить напряжённый разговор. Лукас вытащил альбом из сумки, изящной ладонью проводя по обложке, словно чтобы набраться смелости его открыть. — Белоснежка. Сцена с отравленным яблоком, — объявил он извечно тихим ровным голосом, прежде чем положить раскрытый альбом между ними. Матиас взглянул на иллюстрацию, ощущая медленно ползущий по спине шок и поражаясь жестокости представшей перед ним картины. Принцесса с полузакрытыми глазами, поблёскивающее яблоко цвета свернувшейся крови с белеющим на кожице полумесяцом укуса, выпавшее из её разжавшихся пальцев. Свободной рукой она опиралась о стол, её лицо побледнело и взмокло, зубы проглядывались сквозь искривлённые болью губы, и яд уже тёк в её жилах... Это было изображение убийства, невообразимой агонии. Он вздохнул с отчаянием, зная, что никак не сможет поместить это в детскую книгу. Бросая на Лукаса взгляд со стороны, он увидел его невозмутимое лицо, синие, как океанская вода, стеклянные глаза, бесстрастно рассматривающие плод его больного воображения. — Почему ты изобразил это именно так? — спросил он почти шёпотом, беспричинно ужасаясь деталям, дорисованным уже его собственным сознанием. — Потому что так оно и должно выглядеть, — Лукас, казалось, остался совершенно спокоен. — Ты не кусаешь отравленное яблоко, а потом беззаботно умираешь во сне. Ты кричишь. Плачешь. Ты цепляешься за жизнь, пока яд не достигнет твоего сердца. Матиас не мог поверить тому, что услышал. — Да, я знаю... Но представь, если бы ты увидел подобное, будучи ребёнком. Это было бы тяжёлым потрясением. — Ты ничего не знаешь о моём детстве, — лицо Лукаса приобрело несколько враждебное выражение. — Может, тебя бы это потрясло. А может, ты извлёк бы из этого урок и понял, что жизнь бывает жестока. Потому что ты, кажется, этого ещё не заметил. — Я знаю это, Лукас. Но детям этого знать не нужно. Когда я прихожу в школы, мне всегда так радостно видеть, какие же они невинные, и как они верят, что любая ситуация может разрешиться благополучно. Ещё не пришло их время столкнуться с цинизмом жизни, — видя, что Лукас не меняется в лице, он поспешил добавить: — Работа великолепная. В этом нет никаких сомнений. Но ты можешь сделать её не такой пугающей? Может быть, более поверхностной. — Отчего тебя так тянет писать для детей? В мире уже написано множество достойных интерпретаций сказок. Матиас затих, задумавшись над ответом. Уже задавая свой вопрос, он прекрасно знал, что Лукас не захочет ничего менять в своих работах. В каждой из них было столько искренних, живых эмоций, перенесённых на бумагу из самого сердца. И хотел ли он так безоговорочно подчиняться всем требованиям издательства? — Я подумаю над этим, — сказал он наконец, уже зная, что ответ будет положительным. Позже, когда Матиас остался наедине с собой, один лишь вопрос снова начал его мучить: кто Лукас такой, в конце концов? Он думал над этим, отмывая кофейные чашки и убирая нетронутые сладости с тарелок. Лукас напоминал ему о «Снежной Королеве», где мальчик стал холодным и чёрствым, и всё лишь из-за осколка льда, попавшего в его глаз. Никогда прежде он не встречал таких, как Лукас, таких неприветливых, неприступных, но в то же время пленительных до безумия. Он не был стеснительным в привычном смысле этого слова — напротив, он скрывался за дерзостью, почти гордостью, бросая вызов, лишая покоя за мучительными раздумьями. И Матиас потерял покой. Он пытался представить, что могло случиться с Лукасом, чтобы сделать его таким, какой он есть сейчас, — что-то точно должно было случиться. Он знал: молчаливый ребёнок порой становится замкнутым в себе подростком, а потом превращается в одинокого взрослого. И уж точно он был уверен, что человека с заурядной судьбой, каким бы он ни был одиноким, такое дьявольское вдохновение не может посетить. Лукас, должно быть, пережил что-то поистине ужасное когда-то в детстве. Матиас желал узнать, что это было, и помочь ему, возможно, по доброте сердечной. *** Остров Хавманн, 29 мая 1830 Утром, на следующий день после того, как Матиас нашёл след на песке, он вышел, чтобы исследовать остров и найти его обладателя. Весь вчерашний день он провёл под крышей своего дома, пытаясь до конца осмыслить свою находку. Быть может, то ему привиделось. А может, это была невероятная случайность, и аккуратный след босой ноги нарисовали волны, размывая прибрежный песок. Он долго думал, не сошёл ли с ума, а потом, когда волнение захлестнуло его с головой, принял пару капель опия и проспал около пятнадцати часов. Сейчас, вооружившись револьвером, прихватив с собой бутылку вина и небольшой запас еды, которые он в случае необходимости собирался использовать в качестве подношения в знак дружбы, он был готов к встрече со своим единственным соседом. Через некоторое время после того, как он начал спускаться к пляжу, он услышал отдалённые звуки, похожие на влажное потрескивание, как если бы что-то сырое ударялось о камень. Чувствуя напряжение во всём теле, он инстинктивно дотянулся рукой до оружия в кобуре. Ещё не представляя, что ждёт его впереди, он продолжил продвигаться вниз по пологому склону холма к тому месту, где с возвышающейся на горной породе земли можно было спрыгнуть на песчаный берег. Вскоре он был там, шагая по песку и морщась от его неприятного шуршания под ногами. Предельно тихо и осторожно он ускорил шаг. Треск... Треск... Звуки становились всё громче и громче, и тишина между ними занимала не больше половины минуты. А потом в один миг он увидел то, что заставило его замереть на месте и выронить револьвер из ослабшей руки. Там, на вершине скалы, где вчера стоял и сам Матиас, был самый прекрасный юноша, что он видел в своей жизни. Он был обнажён, его кожа поблёскивала каплями воды, а насыщенные влагой светлые волосы казались темнее, чем они есть. Матиас смотрел, не в силах пошевелиться, как незнакомец с лёгкостью выловил извивающуюся рыбу из-под толщи воды. С какой-то дикой грацией он ударил сверкающее чешуйками создание о камни, ломая хребет, и тут же принялся его есть. Вот что это были за звуки. Матиас слышал легенды о хульдрах, существах, что принимали обличие красивых женщин и заманивали людей в леса, но ни разу не слышал, чтобы эти искусительницы обращались в прекрасных мужчин. Заворожённый, он сделал неуверенный шаг вперёд... с громким ударом задевая ногой попавшийся на пути камень. Юноша на скале обернулся, открывая взору своё лицо, от губ до подбородка залитое ярко-красной рыбьей кровью. Их взгляды встретились, и Матиас увидел его глаза, иссиня-чёрные и лишённые отблесков света. Лицо незнакомца исказилось яростью, и в ужасе он потянулся к карману, нащупывая и разворачивая свёрток с едой. Сердце колотилось в груди, он сделал ещё один шаг вперёд, опуская свёрток на песок, приглашая подойти ближе. — Я не желаю тебе зла, — обратился он, молясь быть понятым. Он наклонился и сам поднял небольшой кусочек, прожёвывая и глотая, чтобы показать, что здесь нет никакой опасности. — Иди сюда, — настоял он, думая, сможет ли поднять руку на это прелестное создание, если его собственная жизнь окажется под угрозой. Он был зачарован, как наивные мужчины из легенд, и вид этого незнакомца, кем бы он ни был, прогнал чувство страха. На тянущийся целую вечность миг он оставался на месте, ожидая от Матиаса новый действий. Наконец, опасливо, юноша соскользнул со скалы со змеиной гибкостью и осторожно подошёл к нему. Он был совершенен, как Рождение Венеры. Матиас хотел было отвернуться, но не смог — в любом случае, незнакомец, кажется, не имел представления о культурных формальностях, ни капли не стыдясь своей наготы. Медленно он нагнулся, повторяя за Матиасом, и поднял маленький кусочек консервированного мяса. Осторожно он сжал его между большим и указательным пальцами, внимательно изучая. А потом, к огромному удивлению для Матиаса, он заговорил. — Что это? — спросил он тихим ровным голосом, не выдающим и тени замешательства и страха, что читались на его лице. — Это мясо. Мясо животных с земли, — ответил Матиас медленно и приободрил его: — Можешь съесть. Он откусил небольшой кусочек и принялся жевать, с отвращением хмурясь. — Я никогда не пробовал еду с суши. И не стану делать это снова, — заявил он решительно. Воодушевлённый тем, что ему удалось заговорить с незнакомцем, Матиас в дружественном жесте распростёр руки и спросил: – Как тебя зовут? – Лукас, – ответил он всё таким же спокойным голосом. – А я Матиас, – сказал он в свою очередь, чувствуя, как исчезают последние крупицы страха. – Матиас, – повторил Лукас, произнося имя так, будто оно было первым из всех, что ему когда-либо доверили знать. – Кто ты? – решился Матиас спросить, начиная всерьёз опасаться, что встретил одно из заманчивых, но жестоких существ из легенд. Но Лукас казался слишком настоящим, чтобы быть одним из них, слишком живым в своей осторожности и любопытстве. – Хавманн. Житель моря. – У тебя нет хвоста. Лукас указал куда-то в сторону, где у береговой линии лежала груда камней. – Я могу провести какое-то время на суше, если захочу. Но ты – что ты здесь делаешь? Люди земли никогда не приходят сюда, даже те, что убивают китов, – Лукас разглядывал его пронзительными умными глазами, и этот взгляд яснее всяких слов говорил, что ничто, кроме правды, не будет принято в качестве ответа. – Я..., – он с трудом подбирал слова, чтобы описать свою истинную причину находиться на острове, – не здоров. Разумом. Я очень устал, и моя жизнь больше не кажется мне интересной. Я прибыл сюда, чтобы излечиться одиночеством. – А ты не скучаешь? – Я сам выбрал это одиночество, – покачал Матиас головой. Лукас испуганно взглянул на море, и теперь Матиас заметил, что его кожа стала ещё белее, чем раньше, и казалась до боли иссушенной. – Мне пора идти. Моё время на суше ограничено, и я не могу жить вне моря, – он поднялся и пошёл прочь от Матиаса. У той самой груды камней, на которую он указывал ранее, Лукас остановился, вытаскивая что-то из расщелины. Матиас приоткрыл рот от удивления. В его небольших ладонях сверкало нечто длинное, покрытое чешуйками самого изысканного оттенка голубого, что только можно было вообразить. Лёгким движением юноша разложил хвост на песке и подтянул его к своим бёдрам, как если бы для него это было таким же обыденным делом, как надевать брюки. Хвост будто сросся воедино с его телом, и несколько дюймов кожи над ним засияли голубым блеском. Матиас почувствовал накатившую волну желания. – Смогу ли я снова тебя увидеть? – прокричал он вдаль. Лукас обернулся к нему, глядя с молчаливой тоской. – Будь осторожен, Матиас, – сказал он предостерегающе, – отдай своё сердце хавманну однажды – оно навсегда будет принадлежать ему, и вернуть его будет непросто.