Между Морем и Берегом

Копенгаген, 30 января 2013 Однажды в подводном замке, выстроенном из тончайшего коралла, позолоченном сокровищами затонувших кораблей и украшенном осколками самого яркого морского стекла, жила юная дочь морского короля. Она была самой прекрасной из русалок: её кожа была такой же чистой и бледно-розовой, как перламутр внутри ракушки, волосы блестели солнечным светом в морских волнах, а в глазах её таилась тьма самых далёких океанских глубин. Матиас отвлёкся от работы, отдаляя от себя текст и глядя на него с расстояния, довольный первыми строками «Русалочки». С каждым новым словом он чувствовал, как его муза понемногу возвращается, благословляя на новые свершения. Ему было интересно, что подумает об этом Лукас, когда он наконец придёт. Художник, как и обычно, задерживался, даже в эту особенную субботу, и Матиас уже начинал беспокоиться в нетерпении узнать его взгляд на эту историю. Согласившись вложить свои силы в то, что Лукас назвал «достойной» интерпретацией сказок, Матиас отчаянно хотел впечатлить его, хоть раз увидеть улыбку этих свиду мягких, но каменно неподвижных губ. Это обещало быть очень непростой задачей: у него создавалось впечатление, что Лукас не из тех, кто легко раскрывается, потому что он намеренно держался в стороне от ярких проявлений чужих чувств и старательно скрывал свои собственные. Наконец, послышался долгожданный стук в дверь, и с волнительно бьющимся сердцем в груди Матиас подобрал свой блокнот и поспешил открыть. — Ну привет! — начал он радостно, а потом вдруг ощутил, как улыбка сходит на нет при виде гостя. Лукас выглядел так, будто не спал несколько дней: обычно безупречно опрятная одежда была неглажена и небрежно надета, пряди волос кое-где склеились, а глаза приобрели нездоровый красный оттенок. — Здравствуй, — ответил он, глядя на Матиаса с враждебностью, которая не оставляла места замечаниям о позднем визите. Матиас старался сохранить свой позитивный настрой, любой ценой избегая его пронзительного взгляда. — Ты выглядишь... уставшим. Думаю, ты не откажешься от кофе, м-м? — он старался звучать оптимистично, но Лукас лишь смерил его недоверчивым взглядом. — Я не устал. Но от кофе действительно не откажусь. Такой же, как в прошлый раз. — Ладно. Уже иду, — Матиас с благодарностью скрылся на кухне от напряжения, которое Лукас создавал вокруг себя. Когда он принёс напитки в гостиную, совсем как в прошлую субботу, он воспользовался шансом рассмотреть Лукаса. Уже увидев все детали в комнате в прошлый раз, норвежец больше не смотрел по сторонам, а сидел неподвижно, усталым взглядом всматриваясь куда-то вперёд. — Ты уверен, что всё хорошо? Если сегодня ты слишком устал, мы можем сделать это завтра или в любой другой день, когда захочешь. Лукас крепко сжал чашку кофе в руках. — Я в порядке. Готов начать тогда же, когда и ты. Матиас раскрыл блокнот на нужной странице. — Ладно. Итак, я подумал начать с «Русалочки», потому что она моя любимая, — он протянул блокнот Лукасу, который тут же взял его без лишних слов. — Почему? — спросил он, прочтя весь текст. — Что «почему»? — Почему она твоя любимая? Она ведь такая бессмысленная. Я имею в виду, посыл здесь буквально в том, что нельзя влюбляться. Не важно, как сильно ты любишь кого-то, не важно, как сильно ты меняешься, чтобы быть любимым в ответ, твоя любовь к тебе равнодушна, и ты остаёшься одинок. Ещё более одинок, чем был прежде. Матиас чувствовал себя идиотом. Лукасу так хорошо удавалось заставить его сомневаться в себе, своих мыслях и идеях. — Что ж, это история о запретной любви. Есть теория, что Андерсен написал её, потому что был влюблён в мужчину, а в его время это было так же безнадёжно, как любовь русалки и человека. — Интересная мысль, — Лукас пожал плечами. — В конце концов, любовь между сушей и морем никогда не заканчивается благополучно. Я ни разу не слышал историю, где человек нашёл бы счастье с русалкой... или с русалом, раз уж на то пошло. — Но литература также говорит, что истинная любовь всегда найдёт выход, — возразил Матиас. — С каких пор любовь может остановить смерть и лишения? Матиасу нечего было ответить. Спустя три часа и четыре чашки кофе они пришли к заключению, что ничего стоящего у них сегодня не получится. Матиас перегорел, истратив весь запал и вдохновение ещё утром, а Лукас, как бы он это ни отрицал, был слишком утомлён, чтобы взять в руки карандаш. Слишком долго просидев, уставившись на пустую страницу альбома, Матиас предложил пойти прогуляться, чтобы освежить их умы. — Куда? — спросил Лукас требовательно, а в его спокойный голос закралась тень тревоги. — К набережной, — обнадёжил его Матиас. — Там не должно быть много людей: сегодня холодно. Лукас на мгновение задумался. — Хорошо. Только недолго. Матиас прошёл на кухню, чтобы налить кофе в бутылку: он начал замечать, что Лукас от него зависим, и без напитка ему трудно оставаться на ногах, хотя причина его проблем со сном всё ещё была тайной. Повинуясь внезапному порыву, он открыл верхний шкафчик и вытащил упаковку анальгетика. Лучше быть готовым на случай, если у Лукаса снова начнётся одна из его ужасных головных болей. И, может быть, такой предусмотрительный жест неравнодушия даст Лукасу причину быть чуть менее отстранённым к нему. Был ясный зимний день без единого облака, и холод беспрепятственно опускался на землю, пробирая до самых костей, сколько бы слоёв одежды ни было надето. Слабое солнце освещало замёрзшую слякоть подтаявшего снега и поблёскивало на ледяных корочках. Как Матиас и ожидал, людей на улице было совсем не много, и большинство предпочло остаться дома в такой промозглый день. Он шёл рядом с молчаливым Лукасом, изредка бросая на него взгляды, но каждый раз видел неизменное нечитаемое выражение лица. Какие бы мысли его сейчас не занимали, на своём лице он не позволял им отразиться. Через какое-то время, однако, тишина стала для Матиаса невыносимой, и он решился нарушить её. — Так, эм... Как жизнь? — спросил он неловко, тут же начиная жалеть о том, что вообще открыл рот, когда Лукас посмотрел на него своим привычно мрачным взглядом. — Что это за вопрос? — Ох, ну знаешь, — попытался Матиас объясниться, краснея, — просто интересуюсь, как у тебя дела. — Ты не хочешь знать, — покачал Лукас головой и убил в зародыше все идеи дальнейшего разговора, которые успели возникнуть у Матиаса. Примерно через двадцать минут вынужденной тишины Матиас заметил, что Лукас выглядит хуже, чем раньше. Он сбавил свой ещё недавно оживлённый шаг и теперь казался ещё более уставшим. — Ты в порядке? — спросил Матиас. Лукас прижал ладонь ко лбу, как в день их первой встречи. — Да, порядок. Просто немного... больно. Для Матиаса же он выглядел, будто вот-вот упадёт без сознания. — Выглядишь неважно, — заметил он, открывая рюкзак, чтобы вытащить обезболивающее. — Вот, я захватил с собой. Тебе нужно? Лукас отказался и ускорил шаг, намеренно — или же Матиасу так показалось — расширяя расстояние между ними. Он прошёл лишь несколько метров, а потом вдруг остановился и замер. Охваченный тревогой, Матиас подбежал к нему. В глаза бросилась его болезненная бледность и страдальческое выражение лица; его било крупной дрожью. Вопреки своему решению не вторгаться в его личное пространство, он положил руку Лукасу на плечо. — Ну же, — начал он успокаивающе, — тебе ведь совсем не хорошо? Посмотри, тут скамейка совсем рядом. Остановимся на минуту, пока худшее не будет позади. Когда они вместе сидели на скамье, Матиас снова вытащил анальгетик и протянул Лукасу. — Я и кофе взял с собой. Можешь запить их и даже вкуса не почувствуешь. Наконец, преодолев сомнения, Лукас взял одну из маленьких белых таблеток и проглотил её, ничем не запивая и вздрагивая, когда она проскочила в горло, а потом поднялся, явно желая рассеять малейшее ощущение уязвимости. — Спасибо, — прошептал он. Матиас улыбнулся, и сам поднимаясь со скамьи. — Забудь об этом. Но скажи, ты не обращался к доктору с этими головными болями? Может быть, тебе выпишут что-нибудь получше. — Врачи не смогут ничего сделать для меня, — сказал Лукас, вздохнув, с уже ставшей привычной таинственностью. Теперь, когда они продолжили путь, Матиас ощутил странный душевный подъём. На короткий миг Лукас... нет, не раскрылся, но позволил позаботиться о себе, позволил себе хоть на мгновение зависеть от кого-то и принял помощь. И, понял Матиас, этот маленький шаг был знаком чего-то большего. Знаком того, что он наконец начал завоёвывать его доверие. Он чувствовал, что Лукас подпускал близко очень немногих людей, и он нашёл в себе смелость подумать, что, возможно, только лишь возможно, однажды он станет одним из них. Они возвращались к Матиасу домой в теперь привычной тишине. Лукас с лёгкостью вписывался в шаблонный образ тихого интроверта, а Матиас пинал попадающиеся на пути камешки, чувствуя себя беспомощным в этом вынужденном молчании. А оказавшись дома, он понял, что не хочет расставаться с Лукасом и снова оставаться в одиночестве. — Уверен, что не останешься на ужин? — Уверен, — ответил Лукас терпеливо. — Мне просто нужен мой альбом, и я ухожу. — Ладно, я принесу его, — сказал Матиас, пытаясь скрыть разочарование, и, пройдя в гостиную, поднял альбом с кофейного столика, где его оставили. Он вернулся к входной двери, ощущая какую-ту гордость самим собой. Лукас позволил ему прикоснуться к самой ценной из своих вещей. Что-то это да значило, верно? — Пожалуйста! — сказал он, протягивая альбом. Однако, дезориентированный из-за нехватки сна, Лукас его выронил, и альбом упал на пол со стуком, от которого художник болезненно зажмурился. Выпал отдельный лист толстой акварельной бумаги, когда-то вложенный между страниц. — Проклятье, — прошептал Лукас, опускаясь на колени, чтобы поднять книгу. Желая помочь, Матиас поднял отдельный лист и перевернул его, чтобы увидеть, что изображено на лицевой стороне. Маленький мальчик не старше восьми лет. И хотя вся работа состояла из тончайших карандашных линий, было ясно, что у мальчика яркие лиловые глаза. В самом углу листа аккуратным вертикальным шрифтом Лукас написал «Эмиль». — Кто это? — спросил Матиас, как бы невзначай. Лукас вырвал лист из его рук, прижимая к груди, как младенца. — Мой друг. Это сильно задело его любопытство. — Он знает об этой работе, или ты хочешь его удивить? Лукас пригвоздил его убийственным взглядом. — Он мёртв. — Я... мне жаль, — пробормотал Матиас неловко, обескураженный и самой новостью, и тем, насколько бесчувственно, почти жестоко художник преподнёс её. — Мне тоже, — сказал Лукас, вкладывая страницу в альбом и разворачиваясь к двери. — Только его это не вернёт. Матиас стоял и смотрел, как его изящная, похожая на тонкую струю дыма фигура удаляется, спускаясь вниз по лестничным пролётам. Никогда раньше он не замечал, каким беспокойным и отягощённым выглядел Лукас, будто он вынужден был жить с чувством стыда или вины. Он был необыкновенным, без сомнений, одним из тех людей, что будто пришли из другого мира. Как писатель, всю свою сознательную жизнь Матиас искал дверь в этот неизведанный сумрак, где можно было встретить созданий из своего воображения, не покидая при этом реальности. Но Лукас... Лукас был чем-то совершенно иным. И видя, как светлые, цвета пчелиного воска волосы в последний раз мелькнули, исчезая из виду, Матиас понял, что он был ещё и очень красив. *** Остров Хавманн, 1 июня 1830 С момента его знакомства с Лукасом прошло три дня, и он уже казался сном, наваждением: чувства, пробуждённые им, оставались ярки, но само воспоминание о встрече было размыто. После их расставания Матиас проводил большую часть времени на берегу, где впервые его увидел, отчаянно желая снова застать его прекрасный, неуловимый образ, и когда ожидание заканчивалось ничем, он спешил скрасить разочарование опием. Его последние слова, предостережение не потерять своё сердце, всё ещё звучали эхом, и он боялся, что Лукаса больше никогда не увидит. А увидеть его он хотел до боли. Он сидел на той самой каменной глыбе с раскрытым на коленях дневником, карандаш покачивался в слабо сжатых пальцах — он ждал вдохновения. Рядом стояла шкатулка с акварелью, но лишь для развлечения: талантом к живописи он не был одарён. Если бы он рисовал Лукаса, к чему он всё больше порывался, вместо красок он вооружился бы словами. Но это могло случиться, лишь если Лукас вернётся. Он был погружён в эти спутанные мысли, когда услышал плеск воды откуда-то снизу, и опустил взгляд к воде. Его лицо озарила улыбка, когда он увидел там Лукаса; вода капала с его светлых волос, он по плечи возвышался над водной гладью. — Я думал, ты никогда не вернёшься! — воскликнул Матиас радостно. — Я вернулся, — ответил Лукас, гибкими движениями хвоста подталкивая себя к краю воды и выбираясь на песок с шорохом, который отразился для писателя болью в голове. Он заворожённо наблюдал за Лукасом, который с беззаботной лёгкостью, проделав это уже тысячи раз, принялся стягивать с себя хвост. Хвост, казалось, отслоился от кожи, раскрываясь и оголяя его бледные ноги. После этого он надорвал окаймлённый плавниками край, окончательно высвобождаясь, и аккуратно сложил хвост в воде у камней. — Вы все так можете делать? — спросил Матиас с изумлением. — Лишь немногие, — Лукас покачал головой. — А те, кто, как и я, способны на это, оказываются в изгнании. Это считается признаком нечистоты, неполной принадлежности морю. Мы живём одни, постоянно блуждая между морем и берегом, но ни тому, ни другому не принадлежим. — Тебе не одиноко? Лукас слабо улыбнулся. — Я спрашивал тебя о том же, и ты ответил, что выбрал одиночество. А теперь кажется, ты ищешь моего общества. Но нет, мне не одиноко. Правда в том, что мне не приходится выбирать, но одиночество не тяготит меня. — Но ты не против чьей-нибудь компании? — этот вопрос можно было понять по-разному, но Матиас и хотел, чтобы он прозвучал так. Сейчас они оба были вовлечены... не в заигрывание, но если Лукас захочет, он заметит намёк в его словах. — Думаю, нет, — ответил Лукас задумчиво. — Я рос в окружении своего народа, пока мне не исполнилось девять, так что я не всегда был один. Матиас немного подвинулся и похлопал ладонью по камню рядом с собой. Вскоре они сидели рядом, разделяемые лишь парой дюймов — расстоянием, которое Матиас жаждал свести на нет, глядя на юношу. Строка когда-то прочитанной книги всплыла в его памяти. Маленькая книжица в дешёвом переплёте, которую он нашёл в углу домашней библиотеки, полная щекотливых изображений обнажённых русалок. Ему было пятнадцать, и он читал её втайне, всегда боясь, что родители застанут его за этим. Однажды он дал почитать её Гилберту, которому, по очевидным причинам, иллюстрации понравились куда больше, чем ему самому. Строка, которую он вспомнил, гласила: Существует сильное физическое влечение между мужчинами человеческого рода и русалками, хотя главным образом, это чистая похоть, нежели какая-либо благородная форма любви. Глядя на Лукаса, похоти он не чувствовал, хотя ясно видел его привлекательность. Нет, Лукас был интересен в отношениях гораздо более глубинных. Ему хотелось больше узнать о его загадочном подводном мире, в существование которого до их встречи он даже не верил. — Что случилось, когда тебе было девять? — спросил он через несколько мгновений тишины. — Не имеет значения, — покачал Лукас головой. — Несчастный случай со мной и другим мальчиком — Эмилем, моим другом. После этого мне пришлось уйти. Все уже знали, что я могу выходить на сушу, но обычно нас воспитывают в группе до возраста, когда мы сами можем о себе позаботиться. Я рано оказался предоставлен самому себе. Матиас понял, что большего не узнает, и молча обратил свой взгляд к морю. Ему было интересно, сколько ещё таких существ обитает там, под водой. И если они были настоящими, сколько ещё существ по ошибке считалось выдумкой? Он потерялся в фантазиях о тёмных дремучих лесах, полных фей и эльфов, водяных нимфах в озёрах и об огромных драконах, спящих на спрятанных ото всех золотых горах. И в это мгновение ему пришла идея невиданной смелости, которая наверняка восстановит его репутацию. Но не сейчас. Он был бедным писателем, но в этом мастерстве, хоть немного, но смыслил, и знал, что такие идеи нужно на время оставлять в стороне, давать им дни или даже недели, чтобы созреть и окрепнуть, прежде чем он будет готов написать на бумаге первые нерешительные слова. — У меня есть вопрос к тебе, житель земли, — начал Лукас задумчиво, выуживая Матиаса из глубоких раздумий. — И что это? — Большинство людей хотят убить нас. Нам приходится прятаться, ведь если нас заметят, мы рискуем попасть под пули. У тебя есть оружие, но ты его не использовал. Почему? Матиас попытался найти связный ответ. Он обернулся, чтобы заглянуть Лукасу в лицо, чувствуя очередную волну влечения к нему, утопая в этих глазах, таких глубоко-синих, как вечерние тени среди зелёной листвы. — Я не выстрелил, — начал он неуверенно, — потому что... потому что сначала я был удивлён. Я не знал, что такие, как ты, существуют, тем более, не знал, что встречу хоть одного когда-нибудь. А потом я испугался, что ты можешь быть опасен. Я не выстрелил, потому что... я подумал, что ты прекрасен. Я подумал, что ты самый красивый мужчина на всей земле и во всём море, — признался он, в это мгновение забывая, какая опасность кроется в любви к морскому созданию. Лукас какое-то время думал, всё больше хмурясь. — Помни не влюбляться, Матиас, — прошептал он, отстранённо проводя тонкой рукой по скользкому камню и глядя куда-то вдаль Матиасу через плечо. — Я над этим не властен, — возразил он тихо. — И так ли ужасно желать хавманна? — Любовь между морем и сушей никогда не кончается счастливо, Матиас, — сказал Лукас мягко. Обращение по имени создавало странное ощущение близости, и Матиас понял: ему нравится слышать его из уст Лукаса, произносимое его голосом. — Может быть, первый счастливый раз ещё просто не случился. — А ты хочешь рискнуть? — Я в этом уверен, — улыбнулся Матиас. Ах, Лукас... Матиас ещё долго сидел на том камне, влюблённо глядя на морские волны, когда он ушёл. Он чувствовал себя блаженным, будто завеса, отделяющая фантазии от реальности, приоткрылась, впуская его и в то же мгновение закрылась снова, чтобы никто не успел за ним последовать. Все его мысли были о Лукасе, о его прекрасном образе, о его чертах, о его мягком голосе и мистическом очаровании. Он был пленён и соблазнён его изяществом и безнадёжно, так безнадёжно увлечён им. Лукас, казалось, если не боялся любви, то не имел к ней доверия, и Матиасу вдруг открылось, что опасность похищенных сердец может грозить обеим сторонам; что Лукас тоже рискует влюбиться слишком страстно. Но даже если так, он надеялся, что Лукас вернётся, потому что уже сейчас по нему тосковал. С тенью улыбки он взял карандаш — не писать, но лишь найти необходимое направление. Идея, что осенила его недавно, вернулась, и перед ним начинали вырисовываться очертания будущего романа, высшего творения его таланта. Это будет история о молодом человеке, ищущем себя и находящем спасение в мире иллюзий, обречённом быть осуждённым, осмеянным, непонятым обществом, не способном принять подобное отклонение от надуманных норм. Главного героя будут звать Лукас, а книга будет его шедевром.