Между Морем и Берегом

Копенгаген, 1 февраля 2013 — ...и поэтому, ребята, не стоит доверять хорьку! — Матиас захлопнул книжицу, озаряясь снисходительной улыбкой, когда заливистый детский смех заполнил аудиторию. Он всегда был хорошим рассказчиком. Толпа из тридцати или сорока детей пестрила заинтересованными лицами — это неплохой расклад для писателя за двадцать, авторству которого принадлежит совсем немного книг. А как он любил эти встречи, когда по-настоящему мог наладить связь с читателями! Он был частым гостем в этой библиотеке; его тянуло сюда, заблудиться среди лабиринтов стеллажей, вдохнуть благородную сладость типографской бумаги в месте, где можно отыскать литературу обо всём, что только возможно вообразить. Он любил его и нередко, когда дети и их родители расходились по домам, оставался здесь на пару часов, и его муза пробуждалась ото сна, готовая к новой работе. Ах, да. Работа. С тех пор, как Лукас в спешке покинул его дом, с тех пор, как он обнаружил портрет Эмиля, прошло уже два дня, а он так ничего и не сделал. Он всем сердцем надеялся, что не отпугнул Лукаса, что тот случай не был слишком грубым вторжением в его личную жизнь, и художник вернётся. Лукас начинал ему нравится, Лукас его восхищал. Никогда раньше он не имел удовольствия работать с настолько талантливым иллюстратором. Страницы всех его книг украшали простенькие стилизованные зарисовки — забавные, но Матиас не чувствовал в них настоящего искусства, какое рождалось из-под кисти или карандаша в руках норвежца, и чтобы удержать его мастерство рядом с собой, ему нужно быть с Лукасом осторожным. Если он потеряет его, это положит конец всему его проекту. С этими нелёгкими мыслями он, сохраняя на лице мягкую улыбку, обернулся к толпе родителей, чтобы выслушать от них благодарности за свою работу и рассказы о чадах, что до встречи с его творчеством не прикасались к книгам. Некоторые особо настойчивые даже протягивали ему вырванные из блокнотов листки, умоляя оценить творения своих одарённых отпрысков, но он, как и всегда, вежливо отказывался, говоря, что каждый ребёнок должен «отыскать свой собственный стиль», прежде чем всерьёз взяться за литературное творчество. Обычно он находил во всём этом какое-то особенное удовольствие, но сегодня мыслями был где-то далеко, не прекращая думать о Лукасе. Прошёл час, прежде чем он решил наконец пойти домой, к огромному счастью скрывшись от чужих глаз в обожаемом отделе мифологии. Здесь на книжных полках были собраны легенды со всего Земного шара: странствующие по Шёлковому пути, рождённые в порывах пассатных ветров, легенды из дремучих глубин скандинавских лесов, продуваемых обнажённых холмов Ирландии, одиноких Английских болот... и далее, далее, далее. Матиас понял, что ни за что не выйдет отсюда без нового увесистого тома в руках. Сегодня его внимание привлекла книга о русалках с богатым собранием видавших века иллюстраций и трактовкой фольклора со всех уголков света. Он стянул её с полки, удовлетворённо ощущая её вес, и открыл где-то на середине. Перед ним раскрылась драматичная сцена Одиссея, искушаемого сиренами, выполненная веке в девятнадцатом, и их преувеличенно женственные фигуры, противоречащие ханжескому целомудрию общественности того времени. Сам Одиссей, с залитыми воском ушами, цепляясь за мачту, пытался сохранить верность своей Пенелопе, пока остальной экипаж заворожённо глядел на морских женщин, чьи тела не скрывали даже длинные тёмные волосы. Как печально, думалось ему, что таких поразительных существ низвели до предмета страсти и похоти, ведь кроме этого, в их образе было ещё множество достойных внимания черт. И всё же, книга казалась интересным чтивом на вечер. Улыбаясь самому себе, он взял её подмышку. На полпути он остановился как вкопанный, медленно переступая с ноги на ногу, когда знакомая светлая макушка попалась ему на глаза. Был ли это... Лукас, сгорбившийся над академического вида книгой в отделе психологии? Он выглянул из-за угла ближайшего стеллажа, чтобы не быть замеченным. Да, это точно был он, вплоть до выбивающегося завитка волос у затылка. Втайне Матиас хотел узнать, что случится, если за этот завиток он дёрнет. Чувство, да и положение было странное, будто он застал учителя на свидании. В своём сознании он так прочно связал Лукаса с субботними встречами, что теперь было непривычно и удивительно видеть его одного, живущего своей собственной жизнью. Что бы он ни читал, он ушёл в книгу с головой; на бледном лбу пролегли морщинки от того, с каким усердием он вдумывался в заумный текст. — Привет! — сказал Матиас, нерешительно приподнимая руку. Лукаса, казалось, поймали с поличным на месте преступления. Он тут же захлопнул книгу и вскочил с места, и лёгкий румянец разлился по его щекам. — Что ты здесь делаешь? — спросил он оборонительно. Матиас пожал плечами, стараясь скрыть своё удивление такой реакции. — Просто оглядывался вокруг. Я подписывал книги, а потом решил остаться ненадолго, — ответил он беззаботно. — Я не слишком часто прихожу сюда, — начал Лукас осторожно, будто пытаясь оправдать само своё присутствие здесь и неуютно скрещивая руки на груди. — Я тоже. Ох, и раз уж мы оба здесь, ты придёшь в субботу? — в его голосе звучала нескрываемая надежда. — Я... у меня встреча, — Лукас сделал глубокий вдох, будто готовясь сказать что-то, что перевернёт всю его жизнь. — Но я дам тебе свой адрес, так что ты сможешь приехать и посмотреть готовые работы. Матиас медленно кивнул. Он знал, что этот доверительный шаг был даром, который он должен лелеять. — Хорошо. А что за встреча? — слова вылетели, прежде чем он успел их удержать, и теперь Матиас горько жалел о своей природной любознательности, запоздало понимая, что ему следовало быть осмотрительным и не забывать об отношении Лукаса к такого рода вопросам. А художника это точно задело, потому что призрачная ширма снова материализовалась перед его едва успевшим ожить лицом. — Ты просто не можешь удержаться, да? Все эти вопросы, которые ты постоянно задаёшь мне. Все эти вопросы и то, как ты ведёшь себя, будто я обязан тебе ответить. Я занят в субботу — вот всё, что тебе нужно знать. Я не донимаю тебя расспросами, так прояви в этом взаимность. — Я не... — Пожалуйста, Матиас, просто прояви уважение к моей личной жизни, — попросил он, почти умоляя. Это был первый раз, когда Матиас видел его потерявшим своё выверенное самообладание. — Я отправлю адрес почтой, — добавил он коротко, возвращая свой безжизненно спокойный голос, а потом без единого лишнего слова прошёл мимо Матиаса к выходу. Секунду или две он стоял неподвижно, будто в ступоре от предвкушения узнать адрес Лукаса вкупе с замешательством и непониманием его поведения. Что он, в конце концов, читал? На любителя почитать что-нибудь... необычное он был не слишком похож. Матиас подошёл к столу, где сидел Лукас и поднял книгу, недоуменно разглядывая заголовок. «Психиатрия и современность: перемены взглядов на психические расстройства с 1830 по 2013 года». Это был внушительный том, какой мог бы читать, скажем, обучающийся на психолога или психиатра студент, но точно не просто заинтересованный этой темой обыватель. Студентом Лукас не был точно. Но он ведь не был... болен, или? Да, его мучили головные боли, он выглядел так, словно бы не спал целыми сутками, но у всего этого могут быть другие причины. У него были нетипичные взгляды на романтику, но едва ли чёрствость была знаком сумасшествия. А вот его рисунки... Матиас вновь опустил взгляд на обложку книги, и буквы поплыли перед его глядящими в никуда глазами. Детали начинали понемногу складываться в единую картину. Работы Лукаса выглядели, как плоды больного воображения лишь по одной веской причине — они и были плодами больного воображения. — Бедняга, — прошептал Матиас, укладывая книгу на столешницу, откуда её и взял, и направился к кассе. Он протянул деньги без всякого энтузиазма: сейчас русалки его ни капли не волновали. Стрелки часов склонились к полдню субботы; Матиас был одет чуть лучше, чем обычно, стоя перед домом, где жил Лукас, и опасливо постукивая в дверь. Живот сводило нервными коликами, пока он ждал хоть какого-то ответа. Местечко было в не самом приветливом районе города; одно из тех мест, до которых только дошли программы по облагораживанию, где всё ещё в самом воздухе витала бедность, где активно работала полиция, но откуда всё ещё нередко приходили новости о преступлениях. Он в который раз предположил, что все художники проходят через свои «тяжёлые» периоды. Он постучал снова, начиная сомневаться, дома ли Лукас, и, услышав за дверью отдалённые шаги, понял, что всё-таки дома, прислоняясь к стене в ожидании. Он уже вытащил свой блокнот, когда за приоткрытой в коридор дверью оказалась взлохмаченная пожилая женщина, на которую сложно было смотреть без жалости и отвращения. — Ты из тех врачей? — спросила она Матиаса, подозрительно его разглядывая. — Я- Что? Какие врачи? Женщина усмехнулась. — Ох, они постоянно шастают туда-сюда, — покачала она головой. — Этот мальчишка. Он сумасшедший! Съехавший! Совсем ненормальный! Матиас почувствовал порыв заступиться за Лукаса. — Он не сумасшедший. Просто не очень общительный. Она рассмеялась снова, с хищным взвизгиванием, которое Матиас принял на свой счёт. — Боженька тебя благослови, мой мальчик. Он всегда был больным. Ещё даже до того, как выпустился из того ужасного места. — Какого места? О чём вы? С чего вы вообще всё это взяли? — его сердце забилось быстрее в беспричинной панике. — Я видела, как он оттуда возвращался, и видела, как он уезжал туда снова. Кто знает, как много времени пройдёт, пока его снова не затащат туда силой? Сказала же: сумасшедший! — заявила она, оставляя Матиаса наедине с тысячами новых вопросов. Лукас пришёл через десять минут, чуть прибавляя в скорости, когда увидел, что Матиас уже здесь. Он выглядел, будто пережил что-то весьма важное, сменив привычно чёрное одеяние на белую рубашку, похожую на матроску кофту и неизменно узкие джинсы. Из его кармана свисал галстук, а верхняя пуговица была расстёгнута. Видимо, скованным в строгой одежде ему быть не нравилось. — Ты рано, — отметил он, и этом не было и тени той шутливости, с которой обычно говорят подобное, напротив — слова звучали с явной укоризной. — Ага, — пожал Матиас плечами, — я не спал, мне было нечего делать, так что бессмысленно было оставаться дома, — потом, надеясь раскрыть некоторые детали, он добавил: — Соседи у тебя очень странные. Лукас напрягся, нервно сцепив руки. — Это была та жуткая женщина из квартиры напротив? Не переношу её, — голос его звучал задушенно. — Да, спросила меня, врач ли я. Сказала, они здесь бывают часто и... — Она пьяна половину своей жизни, — отрезал Лукас, — а другую половину спит. Она не имеет понятия, о чём говорит. Он ссутулился, дотягиваясь до низко посаженного замка и, открыв дверь, прошёл в квартиру. Матиас последовал за ним, по-шпионски оглядывая новое место. Утилитарная квартирка, узкий коридор с четырьмя дверями, ведущими в разные комнаты; возле входной стояли две пары ботинок, судя по небольшому размеру и узкой форме, обе принадлежащие Лукасу. Он остановился перед входом в одну из комнат. — Жди здесь, — указал он тихо и скользнул за дверь, тут же закрывая её за собой и оставляя Матиаса гадать, что же внутри. Слышались шуршание бумаги и глухое постуктвание, видимо, карандашей, пока Лукас что-то искал, а потом он наконец показался снаружи. — Я закончил все иллюстрации к Золушке, — заявил он, оборачивая альбом страницами к Матиасу, чтобы он увидел сам. Матиас пролистал работы, молчаливо поражаясь качеству каждой из них и подмечая детали, которые так отличали творчество Лукаса. На одной из иллюстраций мачеха ударяла девушку прямо по лицу. Лукас изобразил её падающей, выставившей вперёд руку в попытке защититься; её изломанное болью и испугом тело навечно застыло, одним лишь мгновением отделяемое от падения на холодный пол. Но самой неприятной деталью картины был её отец, малодушно скрывающийся за дверью, с жалостью наблюдающий, но не пытающийся помочь своей дочери. Лукас наблюдал за его взглядом, блуждающим по акварельным листам. — Это напоминание о том, что родители не всегда смогут защитить тебя, — объяснил он, предупреждая назревающие вопросы. — Защитить от чего? — От чего угодно. Совсем как мои не смогли защитить меня. Или как родители Эмиля не смогли уберечь его. Что-то подсказывало Матиасу, что разговор на этом окончен. С тихим замятым «до встречи» он вернул альбом и вышел за дверь. Пока он спускался по замызганной тёмной лестнице, мысли снова роем зажужжали в беспокойной голове. Очевидно, Лукасу пришлось пережить что-то намного худшее, чем он себе представлял, а обсуждать это с кем-либо не хотелось и того больше. Но без всяких слов Матиас знал, что корень его несчастий — Эмиль, а если быть точнее, его загадочная смерть. *** Остров Хавманн, 3 июня 1830 Вина всегда было мало. Ни один вечер не был в достаточной мере уныл или развратен, чтобы отказаться от лишнего бокала. Для юноши из дворянства, едва вступившего в высшие круги, способность столько выпивать была поразительна и возвышала его в чужих глазах. Свобода пьянила не хуже самого вина, но такая жизнь была на удивление пуста, а за всякое удовольствие приходилось платить слишком великой ценой — такой, какую юноша не приметит, забывшись, пока не увидит, чем именно поплатился. Матиас широко улыбнулся, поздравляя самого себя с этой маленькой победой. Завязка для романа складывалась идеально. Стоит раскрыть книгу, и будет ясно, что это не вовсе не мягкая, снисходительная сатира, а яростный удар по тому образу жизни, которому он сам когда-то следовал и который теперь презирал. Он надеялся вызвать своим творением разногласия и обе стороны спора натолкнуть на размышления. На минуту или две он позволил себе замечтаться и представить, как его роман яркой искрой разжигает общественную революцию, а потом улыбнулся такому абсурду. Он отложил в сторону записную книжку и карандаш и растянулся на песке, глядя на лазурный купол неба, бесконечно протянувшийся во все стороны горизонта. Был прекрасный день, лёгкое весеннее тепло начинало разгораться, перерастая в летний зной. Он ждал Лукаса. В лежащем неподалёку мешке были рубашка и пара брюк, потому что сегодня он надеялся показать Лукасу свой временный дом. Он наслаждался солнечным теплом, греясь в его лучах, дыхание медленно выравнивалось, а глаза закрывались. Он потерял остатки бдительности, забывшись сном. — Матиас! — его разбудила горсть песка, рассыпающаяся по лицу и полный нетерпения голос Лукаса. — А? Хорошо, хорошо, я встаю, — возмутился он, поднимаясь и стирая с век налипшие песчинки. — Я не могу быть на суше долго, — Лукас с пренебрежением вплеснул руками, — и не собираюсь позволить тебе потратить впустую это короткое время. Матиас притянул к себе мешок. — Я хочу показать тебе свой дом, так что я принёс тебе одежду. Лукас взял в руки рубашку, расправляя её перед собой и растерянно рассматривая. — Зачем мне это надевать? — Ты просто... — Матиас почувствовал, как его щёки начинают гореть. — Мы все так делаем на суше. У нас не принято... ходить без одежды. Лукас пожал плечами, но потом, видимо, решил послушаться и начал одеваться. Оказавшись в доме, он тут же проложил себе путь к книжным полкам, явно никогда прежде не видев книг. Сердце Матиаса трепетало, когда он наблюдал за Лукасом; очаровательный, почти забавный, в подвёрнутой рубашке с чужого широкого плеча и в таких же брюках он стоял аккуратными босыми ногами на полу, иногда приподнимаясь на носочки, чтобы дотянуться до слишком высоких полок, и в случайном порядке доставал книги, быстро пролистывая их и вдыхая запах бумаги. Он выглядел по-детски любознательным, но Матиас знал, что за этим образом скрывается по-своему зрелый разум, откровение морских течений и волн, не говоря уже о порой удивительно просвещённых мыслях и скрытой силе. В конце концов, это был тот же самый юноша, которого он видел ломающим рыбьи хребты об острые камни. Ты недооцениваешь его на собственный страх и риск. — Что это? — спросил Лукас, вытащив три или четыре тома и прижимая их к груди. Матиас подошёл к нему ближе. — Это называется книги. Маленькие символы на страницах обозначают слова. Лукас, видимо, сомневался и решил испытать его. — Что здесь сказано? — указал он на строку из стихотворения. — О, если б вечным быть, как ты, Звезда,*— прочёл Матиас вслух. — Поэт сочинил это, умирая, и это о том, что он хочет жить вечно, глядя с небес на свою возлюбленную. Видишь, последние слова: Жить без конца – или уснуть навек. — Ты бы решился умереть ради любви? — Думаю, да, — ответил он. Матиас не стал говорить, что однажды почти это сделал, как, разумеется, не станет говорить о драгоценном флаконе наркотика в своём кармане. Опий лишь помогал ему уснуть бессонными ночами, не больше... И порой рассеять неприятные мысли, когда море вокруг казалось слишком разрушительно огромным, ночи слишком длинными, а его душа — слишком потерянной. Вскоре Лукас потерял интерес и перестал просить его читать ему вслух, и его внимание переключилось на шкатулку с акварельными красками. Матиас молился, чтобы его альбом не оказался открыт: художник из него никак не получался, а попытка изобразить неподвижную размеренную жизнь моллюсков в створчатых ракушках закончилась не очень удачно. — А это зачем? — спросил Лукас с глубочайшим интересом, проводя пальцем по краскам, а потом растерянно взглянул на его окрашенный в смешавшиеся цвета кончик. — Чтобы создавать изображения, — объяснил Матиас. — Нужно обмакнуть кисть в воду, потом набрать немного краски и перенести её на бумагу. Лукасу не терпелось попробовать, и, глядя на лист бумаги из-за его плеча, Матиас понял, что у него к этому был прирождённый талант. Каждое его движение было поразительно утончённым, когда он аккуратно погружал в воду кончик кисточки, затем блуждал над палитрой, выбирая нужный оттенок, а потом наносил осторожные штрихи на холст. Он работал молча, его лицо приняло привычно серьёзное, сосредоточенное выражение, и примерно через час картина была закончена. Расправив лист перед Матиасом, он ожидал его вердикта. — Неплохо для первого раза, — заметил он, полностью оглядывая изображённую сцену. Это был узнаваемый пейзаж пляжа, где они впервые встретились, и хотя он был немного неаккуратным, выглядел он скорее как работа студента, но никак не ребёнка. Матиас вдруг почувствовал небывалые любовь и обожание, увидев запятнанные красками руки Лукаса, а несколько цветных брызг даже достигли его щёк и носа, яркими точками окрасив бледную кожу. — Замри на секунду, — сказал он, опуская кончик чистого платка в воду и чуть склоняясь, чтобы смыть пятна. Кажется, он забыл, что Лукас жил в море. — Что ты делаешь? — спросил Лукас встревоженно, с подозрением наблюдая за ним. — Всего лишь стираю краску с твоего лица, — успокоил его Матиас, мягко прикладывая мокрый кончик платка к его щекам. Он умилённо усмехнулся: — Как она только сюда попала? Они были так близко. Матиас пытался сосредоточиться на своей задаче, даже ощущая ускорившееся биение своего сердца. Собственное дыхание эхом отзывалось в его ушах, но и дыхание Лукаса было отчётливо слышно. Оно всё ещё звучало свободным — у них ещё было немного времени. Стирая последние капли краски, он засмотрелся на его сияющую прохладную кожу, совершенную, без единого шрама, без малейшего изъяна. Близость становилась невыносимой. А потом, слишком разочаровывающе скоро, всё закончилось, и лицо Лукаса снова было чистым, как мрамор. — Вот и всё, — сказал Матиас радостно. Лукас, будто придя в сознание, коснулся рукой своей щеки. — Спасибо, — прошептал он отстранённо, отводя взгляд. Он поднял рисунок со столешницы и протянул Матиасу, — это тебе. Я не смогу выходить на берег каждый день, так что тебе, наверное, стоит хранить какое-то напоминание обо мне. — Уже уходишь? — протянул Матиас жалобно, видя, что тот поднимается с места. — Да. Спасибо за одежду. Я положу её там же, где обычно оставляю хвост, и буду надевать каждый раз, когда буду к тебе приходить, — он остановился на мгновение, а потом добавил: — Не забывай о моих словах, Матиас. Дружба — это одно. Потерять сердце — совсем другое, — он развернулся, направляясь к двери. Матиас обеспокоенно последовал за ним. — А что случится, если я потеряю своё сердце? Я умру? Ты умрёшь? Лукас с тем же тоскливым выражением лица, как и в первый день их знакомства, обернулся, встречаясь с ним мимолётным, но пронзающим насквозь взглядом. — Морской народ не умирает, Матиас. Нас убивают. Когда Лукас ушёл, он воспользовался возможностью поразмышлять о том, что между ними происходило. Отдалённые слова юноши лишь озадачили его, не внушив ни капли страха. Что означало для морского народа быть убитыми? Возможно, и он на это надеялся, это значило, что они могли жить вечно, если избегали встречи с моряками. Как удивительно, должно быть, бессмертие. Или нет, подумал он, вспоминая о том, с каким трудом ему давалось даже собственное недолгое время на земле. Улыбаясь, он взял в руки рисунок Лукаса, изучая его внимательным взглядом и думая, где же он окажется через сотню лет. Может, он будет висеть на чьей-нибудь стене или стоять на письменном столе, а может, под натиском времени обратится в пыль. Что бы ни случилось, он будет бережно его хранить. Перевернув лист, он взял карандаш и написал на бумаге: «Берег острова Хавманн, 3 июня 1830 года». Он хотел было приписать имя Лукаса, но потом остановился. Что-то должно было остаться лично с ним, в конце концов, сюда его привело желание скрыться от безумия общественной жизни. Его мысли снова вернулись к Лукасу. Он знал, что все они могли бы обрести куда более ясную форму, будь они выписаны на бумагу, но тогда бы они перестали принадлежать лишь ему одному. Дневников он никогда не вёл, не видя в этом занятии смысла: нечто, задуманное как вместилище личных мыслей и тайн, на деле являвлось знаком крайнего тщеславия, потому как все эти тайны представляли из себя лишь ехидные замечания об окружающих. Он знал, что Гилберт с детства вёл дневник и шёл на всяческие ухищрения, чтобы скрыть его содержимое от чужих глаз, но стань его дневник достоянием общественности, он, скорее всего, просто бы удивился. Мысли о Лукасе были надёжно скрыты в его разуме. Его, бесспорно, очень сильно влекло к нему. Лукас был для него совершенством красоты с неземными чертами, выдавшими в нём создание неизведанных морских глубин. Он хотел сделать его счастливым, что бы это ни значило, хотел понять его. Он хотел узнать Лукаса, узнать о нём всё. Он хотел проводить с ним каждое мгновение каждого дня, и понимать, что это невозможно, было мучительно: Лукас не мог жить на суше, как и сам Матиас не мог выжить в воде. Он знал, что отдать своё сердце и влюбиться в того, с кем он никогда по-настоящему не будет, опасно, но, как он уже однажды сказал Лукасу, это не было в его власти. Только время, понял он, покажет, готов ли он принести себя в жертву проклятой любви между морем и берегом.