Между Морем и Берегом

Копенгаген, 10 февраля 2013 Вскоре принцесса и принц поженились и стали королевой и королём. У них родилось три дочери и три сына, и хотя они не были созданиями моря, каждый ребёнок был с рождения одарен иссиня-чёрными, как воды северных морей, глазами и голосом, способным согреть самое холодное из сердец. Русалочка никогда не забывала о своём родном доме на дне морском и любила мир на суше всю свою долгую счастливую жизнь... Матиас закрыл блокнот и взглянул в окно на одинокую далёкую статую. Он чувствовал себя лжецом, перечитывая свою импровизированную концовку «Русалочки». Она должна закончиться совсем не так, и глупо отрицать это. Концовка оригинала тоже не слишком трогала его: как бы он ни уважал Андерсена, превращение героини в дух воздуха выглядело вынужденным и притянутым за уши, будто было попыткой вписать произведение в тогдашние морали. Но это вышло не слишком успешно, и сам Матиас предпочёл бы увидеть подразумеваемый сюжетом печальный конец. Да, он был оптимистом, но ему не хотелось быть обманутым. Он сделал очередной глоток лимонада, выцарапывая ручкой произвольные узоры на обложке блокнота. На месте ожидаемого чувства удовлетворения и завершённости дырой зияли усталость и опустошение, будто его выжали до последней капли. Всякий раз, когда он сталкивался с этим чувством, это означало, что муза не вернётся в ближайшие несколько дней. Он ненавидел заставлять себя ровно так же, как ненавидел посредственную серость, рождаемую его мозгом, когда для каждой буквы приходилось силой выдавливать чернила. Он вздохнул, наблюдая за проходящими мимо людьми и пытаясь найти выход из этой хандры. Телефон завибрировал в кармане, попискивая о новом письме. Должно быть, Лукас. Это и впрямь был он, и, читая текст письма, Матиас медленно мрачнел в лице. Лукас хотел, чтобы он... что? Он перечитал сообщение. Заглядывая вперёд, я думаю, что будет лучше тебе приехать ко мне. В субботу я жду гостя, и тебе будет гораздо удобнее находиться у меня, так что у нас будет больше времени на работу. Этот гость займёт меня на несколько минут и, скорее всего, захочет поговорить с тобой. Если так, он задаст несколько вопросов обо мне. Мы обсудим это, когда будешь на месте. Лукас Сквозь скупые строки, не объясняющие, отчего его присутствие так жизненно необходимо, просвечивало отчаяние, задевшее его любопытство. Матиас вспомнил тот странный разговор с соседкой Лукаса, особенно её упоминания «врачей», кем бы они ни были, часто бывающих в его квартире. Может, этот гость был одним из них, тогда бы это, по крайней мере, объяснило, почему Лукас весь на нервах. Его проблемы всё ещё оставались покрыты тайной, и, возможно, эта суббота приоткроет занавес. Матиас допил лимонад и поднялся с места, снова бросая взгляд на русалку, и, повесив рюкзак на одно плечо, отправился домой, не в силах перестать думать о Лукасе. Наступила суббота, и жуткая женщина, слава Богу, так и не показалась, пока Матиас ждал Лукаса у безответной двери его квартиры. Он запустил руки в карманы, нервно потирая друг о друга носки ботинок. После непродолжительного приглушённого шума дверь приоткрылась, и по ту сторону стоял Лукас, слегка покрасневший и ещё более сонный, чем обычно. — Ох, ты пришёл, — сказал он, и что-то, отдалённо напоминающее радость проскользнуло в его голосе — облегчение, стало быть. – Мне не терпелось порадовать тебя своим визитом! – ответил Матиас, намереваясь сохранить всё их дальнейшее общение столь же непринуждённым. – Это хорошо, что ты пришёл, – заметил Лукас тихо, и стыдливая тень благодарности скользнула по его лицу. Матиас, как и всегда, не отводил от него внимательного взгляда. Художник был одет в безупречно выглаженную голубую рубашку и тёмно-серые джинсы, и этот голубой цвет только лишь оттенял и подчёркивал его белую, как хрупкий воздушный лёд, кожу. На привычном месте у правого виска крестом поблёскивала заколка, но волосы в этот раз были строго уложены. Очевидно, он приложил все усилия, чтобы впечатлить своего загадочного гостя. – Выглядишь... просто отлично, – сказал Матиас неловко, поражаясь красоте художника. – Пытаюсь. – Лукас взглянул на него совсем уж неприветливо. Он провёл Матиаса по коридору и открыл дверь в маленькую комнатку. Оглядевшись, он отметил для себя весьма скудное убранство: два непокрытых деревянных креслица, миниатюрный телевизор и книжный шкаф, заполненный книгами, видимо, о дизайне, в со вкусом оформленных обложках приглушённых оттенков. На кремового цвета стенах не было ни единой картины. И от чего-то Матиасу показалось, что вся эта комната была отражением самого Лукаса – сдержанная, практичная, скрытная. Художник неуверенно указал на телевизор, выуживая Матиаса из кратковременного транса. – Можешь что-нибудь посмотреть, поработать в своём блокноте или ещё что, пока он будет здесь. Если заговорит с тобой, скажи, мы друзья, ты знаешь меня несколько месяцев и пришёл чуть раньше сегодня, потому что знал, что я отдыхаю и не буду против, – он взглянул на Матиаса с немой мольбой, подрезая на корню все едва возникшие вопросы. – Я знаю, всё это странно, но прошу тебя сделать, как я сказал. Он очень важный гость, мне нужно его впечатлить, – Лукас тут же покинул комнату, и через минуту-две из коридора послышалось визгливое жужжание пылесоса. Нарастающее раздражение начинало колючками бегать по спине. Сегодня Лукас распоряжался им как актёром своей странной постановки, и от такого обращения в жилах вскипала кровь. Матиас начинал выходить из себя и злиться, но старался не подавать виду. Несколько глубоких вдохов, и он пообещал себе потребовать от Лукаса объяснений, когда этот гость уйдёт, потому что сейчас он пребывал в замешательстве, какое никогда раньше не испытывал. Прошло, наверное, полчаса, когда вдруг послышался стук в дверь. Откуда-то, скорее всего, из кухни, донёсся звук очевидно недопитого кофе, сливаемого в раковину, а потом коридор огласили торопливые мягкие шаги. Матиас незаметно убавил громкость телевизора, надеясь сквозь болтовню в телепередаче услышать голоса за стенами и остаться при этом нераскрытым. Сначала эхом донёсся голос Лукаса, а потом ему ответил другой, низкий, глубокий голос. Матиас покрылся мурашками. Этот голос он помнил. Это был Бервальд, его университетский друг. Хотя другом он его называл с большой натяжкой – скорее уж, иногда собутыльник, а иногда и соперник в драке. Он поднялся с неудобного кресла и замер – ему вдруг пришло в голову, что в обстоятельствах этого неловкого и неожиданного воссоединения шансов узнать некоторые факты становится намного больше. Теперь, когда он всерьёз над этим задумался, Матиас вспомнил, что Бервальд, кажется, учился на психолога, а это, надо сказать, лишь подтверждало догадки о некоторых... странностях. Он внимательно вслушивался в разговор, но ему удалось выхватить лишь пару слов. У Бервальда и Лукаса были худшие для подслушивания голоса – тихие, низкие, а в случае шведа ещё и с ужасным акцентом. Когла оба прошли в комнату, которая, по видимому, была спальней Лукаса, Матиас решился углубить своё расследование. Эти две комнаты были разделены общей стеной, и, прижав ухо к тонкому бетону, он услышал голоса достаточно громко, хотя отчётливо уловил лишь несколько обрывистых фраз. Но те слова, что ему всё же удалось выхватить из приглушённого шума, были как минимум интригующими, а недосказанность лишь подливала масла в огонь. – ...не твоя вина... – прошелестел голос Бервальда. – ...я должен был...– возразил Лукас, но все остальные слова застряли в барьере стены. – ...временные меры, – прозвучало чуть позже. – Лучше будет... Последнее не возымело на Лукаса должного эффекта, и впервые за всё время их с Матиасом знакомства он повысил голос, так что все его слова звучали более чем отчётливо. – Я больше не вернусь туда. Это всегда «временные меры», которые ни капли мне не помогают. Это не больница вовсе, а сумасшедший дом! Матиас, как ошпаренный, отпрянул от стены. В один момент слова жуткой соседки обрели смысл. Если Бервальд собирается задать ему какие-то вопросы, у него самого будет пара вопросов наготове. После из-за стены не донеслось ни звука, и Матиас вернулся в кресло перед телевизором за считанные секунды до того, как эти двое вышли из комнаты. Лукас приоткрыл дверь, уже готовый представить его своему гостю. – А это, доктор Оксеншерна, мой друг, Матиас. Услышав своё имя, он оглянулся, улавливая на мгновение вспыхнувшее удивление в лице Бервальда. – Бер! – воскликнул он с широкой улыбкой, решив, что такое фамильярное обращение будет лучшим способом выведать все нужные ответы. – Сколько лет, сколько зим! Ты, небось, уже учёную степень получил? Если так, я даже не удивлюсь – ты ведь всегда как белка в колесе. Лукас, кажется, был в ужасе. – Вы... вы знакомы? – выдавил он наконец. – Едва ли. Учились в одном университете, – поспешно ответил Бервальд, пригвоздив Матиаса убийственным взглядом. – И Лукас, если ты не против, оставь нас ненадолго. Нам с твоим другом нужно обсудить некоторые моменты. Бервальд всегда был искренен и прям, но Матиаса выбило из колеи, когда он неожиданно спросил: – Зачем ты используешь Лукаса? Ну вот опять, снова назревает какой-то скандал. – Я его не использую. Мы вместе работаем, – ответил он оборонительно. – Можешь говорить и так, – вздохнул Бервальд, – но Лукас считает тебя другом. Он, очевидно, во многом тебе доверяет. Вопрос в том, видишь ли и ты его в том же свете. – Он лжёт, разве не видишь? – Матиас сжал руки в кулаки. – Ты психолог и не можешь распознать ложь? Он мне не друг, совсем, и ни капли мне не доверяет. Я ничего о нём не знаю, а сам он никогда не расскажет, – он чувствовал глубокую обиду, вспоминая все мгновения тех закрытости и отчуждения, с которыми его всегда встречал Лукас. – Матиас, он сказал, ты знаешь об Эмиле. Чего он тебе не рассказал, так это того, что он видит свою вину в его смерти. Он с девяти лет живёт с этой виной. Матиас глубоко вздохнул, ожидая, пока новость приживётся в его мыслях. К такому открытию он не был готов. – А что случилось? – Это должен рассказать не я, – покачал Бервальд головой. – Всё, что тебе сейчас нужно знать – у него была ужасно нелёгкая жизнь. Так что не пытайся воспользоваться его доверием. Стоило Бервальду уйти, Лукас захлопнул за ним дверь, облегчённо выдыхая. Матиас последовал за ним, чувствуя, что засиделся здесь уж слишком надолго. – Так, эм, к чему всё это было? – спросил он как бы невзначай, уверенный в том, что заслужил объяснений. – Не важно. – Лукас бросил на него короткий взгляд. Ох, как же он успел возненавидеть эту уклончивую фразочку, которая была ответом на все его вопросы. – Вообще-то, в некотором роде важно, – ответил он, стараясь удержать себя в руках и не вспылить. – Я половину субботы провёл, будучи используемым для... для чего бы ты меня не привёл сюда. Не знаю, может, я был здесь декорацией, чтобы твой врач подумал, будто ты в здравом рассудке. Лукас помрачнел, и его губы сжались в тонкую линию. – Не говори о вещах, о которых не имеешь понятия. – Может, я имел бы понятие, если бы ты мне рассказал! – Матиас чувствовал, как теряются последние крупицы его самообладания. – Ты не можешь вот так просто втянуть меня в свою личную жизнь, ни во что не посвятив, – он ещё не сорвался на крик, но был к этому в опасной близости. Лукас приблизился к нему на один шаг, приподнимаясь на носочки, так что их глаза оказались примерно на одном уровне. – Ты не будешь рад, если я расскажу тебе о своей жизни, Матиас. – Прекрати! Хватит говорить загадками! – Матиас судорожно пропустил пальцы сквозь свои волосы. – Нет! – процедил Лукас сквозь сомкнутые зубы. – Это ты прекрати. Прекрати думать, что у тебя есть право вмешиваться и знать всё, что ты пожелаешь. У тебя его нет. Холодный ветер грубо трепал волосы, ледяными иголками пробираясь под одежду. Матиас был вне себя от тупой злости, хотя не знал, в чём именно была её причина. Он всё вспоминал то разговор с Бервальдом, то ту короткую ссору с Лукасом. Заговорщики – вот кто они были; оба знали что-то важное и держали от него в тайне. А он уж начал было думать, что с этим художником у него есть шанс. И снова этот Гилберт прокрадывался в мысли! Гилберт, который заставил его поверить в возможную взаимность, а потом познакомил со своей девушкой прямо на вечеринке, устроенной по случаю его, Матиаса, дня рождения. «Поддерживай со мной связь, пока я тебе полезен, – гневно выпалил он тогда Лукасу. – Распоряжайся мной, не дай интересу во мне угаснуть. А когда стану тебе не нужен – просто выброси». Раздосадованный, разгневанный, он больше не владел собой, и что было сил ударил тогда о стену лестничного пролёта. Боль была сладка, как расплата. Он притянул к лицу руки и оглядел свои окровавленные костяшки, а потом спрятал их в карманах, игнорируя жгучие раны. В отяжелевшей голове всё гремел голос Бервальда, повторяя, что Лукас винит себя в случившемся, что бы это ни было, с Эмилем. Ему, по правде говоря, уже было всё равно. Его обвели вокруг пальца, им воспользовались, приняв его доброту как должное – вот что было важно. Он всегда сходил с ума, когда его использовали, а сейчас определённо был такой случай. Он так глубоко ушёл в свои мысли, что столкнулся с фонарным столбом. Обычно над таким бы Матиас только посмеялся. Сейчас же он в отместку пнул несчастный столб. – Чёрт бы тебя побрал, – прошипел он между равными вздохами. Боже, ему срочно нужно было выпить. Ещё одно. Ещё одно пиво, и ты забудешь его имя. Ещё одно пиво, и это невинное миленькое личико античной статуи испарится из твоей памяти. Может быть, для этого придётся заказать сразу два. Да, точно два. Он давно так не напивался, но настойчиво шёл к поставленной цели в виде бессознательного аморфного тела. Ему нужно было напиться до беспамятства. Что же с ним творилось? Никогда в жизни его не тянуло к таким миловидным и женственным. Грёбаный Лукас. Скорее всего, в тайне он самая настоящая девчонка. – С тебя хватит, – заметил бармен после пятой кружки, и теперь-то Матиас заметил, что думает вслух и очень громко. – Поэтому-то мне и нужно ещё одно пиво, – усмехнулся он с горечью. Он получил шестую кружку. Жидкость уже без всякого вкуса стремительно просочилась в горло, но ему нужно было лишь притупить боль, забыть обо всём и уйти в бессознательную блажь. Обида на весь мир всё не утихала. Ему нужна была драка или нечто похожее. До чего несправедливо: с тем, кто всегда был приветлив и улыбчив, обошлись как с одноразовой вещью. А если жизнь так несправедлива, кто будет винить его за небольшую перепалку? Свою желанную драку он получил. С низким коренастым швейцарцем, который показался ему лёгкой добычей. Он едва ли чувствовал сыплющиеся удары: слышал хлопки и треск, но боль ни разу не последовала за звуком. Ковыляя к дому в слабом свете нового рассвета, он наконец осознал всю странность сложившейся ситуации. Кто мог представить популярного детского писателя вываливающимся из гей-бара в шесть утра, пьяного, в синяках и с печальнейшей физиономией, больше не прикрытой солнечной улыбкой? *** Остров Хавманн, 12 июня 1830 Матиас был как никогда вдохновлён. Пока ещё бесплотный скелет будущего романа принимал всё более отчётливые очертания, обрастая первыми хрящами сюжета. Он чувствовал себя другим человеком, отличным от того посредственного писателя, коим раньше был, будто бы, проснувшись одним тихим утром на этом острове, он и в самом деле переродился. Он сидел на подоконнике, глядя на море, распростёртое от берегов островка до самого Ставангера, и думая, придёт ли сегодня Лукас. Теперь он знал, что случается с жителем моря, если тот слишком долго находится на суше: кожа высыхает, лёгкие теряют способность дышать. «Это всё равно, что захлебнуться воздухом», – объяснил ему Лукас. Это была единственная причина смерти этих существ, кроме гарпунов и пуль. Теперь Матиас также знал, что уговаривать Лукаса остаться с ним хоть немногим дольше – бессмысленно, потому что для него это попросту невозможно. – Ты не пришёл к морю. Услышав знакомый голос, Матиас с нетерпением обернулся, но тут же улыбка исчезла с его лица. Белая рубашка небрежно болталась на Лукасе, расстёгнутая на груди, испещрённой крупными свежими царапинами; все в крови и в кривых царапинах были и его руки. – Господи! Что с тобой стряслось? – спросил он, ужаснувшись, и поспешил проверить раны. – Я покинул пределы своей заводи, чтобы найти рыбу покрупнее, – вздохнул Лукас, – и наткнулся на нескольких мужчин из своей бывшей группы. Они решили наказать меня за то, что случилось с Эмилем, – увидев страх на лице Матиаса, он пояснил: – Они ни за что не убьют меня, потому что это тяжкое преступление, но в этот раз, видимо, захотели выразить своё презрение. Что бы ни было, раны заживут. Они сжалились и поранили только самую кожу, – он криво улыбнулся. Матиас указал на подоконник, и они сели вместе. – Что случилось с Эмилем? – решился он спросить. – Однажды я расскажу тебе, – ответил Лукас загадочно. – Но это самый страшный мой стыд, и вспоминать всё это снова очень нелегко. Сейчас я лишь скажу, что он погиб, и хотя то был несчастный случай, в нём есть большая доля моей вины. – Ясно, – прошептал Матиас, кивнув. – Я пойму, если ты больше не захочешь меня видеть, – сказал Лукас с грустью, будто бы уже готовясь уйти. – Останься. Я тоже делал ужасные вещи и винить тебя за то, что случилось много лет назад, не в праве. – Он поднялся. – Хочешь взглянуть на какие-нибудь книги? – спросил он с улыбкой, без слов обещая Лукасу, что от его признания ничего между ними не переменилось. Следующие полчаса прошли будто во сне. Матиас отыскал книгу с греческими мифами, которую читал когда-то в детстве, и некоторые главы прочёл наизусть, даже не взглянув на текст. Лукас был в крайней степени увлечён, особенно иллюстрациями. Как же было Матиасу жаль, что у обитателей моря не было книг. Одна из глав повествовала об Одиссее и сиренах, и он читал её нарочито медленно, то и дело поглядывая на Лукаса, чтобы не упустить его эмоций при описании его...вида? Нет, слишком сухо и по-научному. Может быть, народа? Да, так звучит лучше. Но, как и ожидалось, на спокойном лице ничего не отразилось. Когда рассказ закончился, Матиас мягко коснулся его плеча. – Да? – спросил тот тихо, встречаясь с Матиасом тёмными глазами. – Что ты об этом думаешь? – спросил он нетерпеливо. – Не бывает никаких сирен, – заявил Лукас уверенно. – Никто из подобных нам существ не станет заманивать людей и убивать. Мы поём, но лишь ради собственного удовольствия и не думаем этим кому-то навредить. Каждый из нас от рождения одарен красивым голосом. Матиас уже позабыл о недавних вопросах, уцепившись за последние слова. – Правда? Ты споёшь мне? – спросил он, никак не ожидая, что Лукас согласится. Он сидел на полу, закрыв глаза с блаженной улыбкой, и тёплые солнечные лучи грели его лицо. Лукас пел для него. У него и вправду был прекрасный голос, и сладкая его мелодия окутывала со всех сторон, как звон весеннего дождя. Звук завораживал и был таким проникновенным, каким он и представлял себе пение сирены. В песне было не разобрать слов, но она была переполнена чувством, какое ни слова, ни выражения лица не способны выразить. От чудесной мелодии сердце забилось быстрее, и он сцепил в замок руки, не находя себе места. Вскоре он решился приоткрыть глаза, сквозь ослепительный свет видя, как Лукас поёт, возвышаясь на подоконнике, но потом глаза сами собой закрылись, когда юноша из самых глубин своей души извлёк особенно прекрасные ноты...или же так это прозвучало для Матиаса. Он позволил себе снова утонуть в звуках музыки и всецело признать несомненную истину: он влюбился в Лукаса. Когда пение стало стихать, он взглянул на юношу, каждой своей клеточкой трепеща от обожания. – Это было безупречно, – сказал он откровенно, не найдя слов лучших, чем простая, ничем не преукрашенная правда. Лукас вспыхнул – впервые Матиас видел румянец на его щеках – и смущённо оттянул манжеты безразмерной рубашки. – Это была песня любви. Мне никогда её не пели, но я слышал её пару раз, когда был ребёнком. – Хочешь сказать... – слова отчаянно застревали у Матиаса в горле, но он всё же решился осторожно спросить: – Ты любишь меня? А как же тогда моё сердце? А твоё? Что с нами будет? – Что это и значит, Матиас, – принялся он объяснять. – Стоит нам влюбиться, мы не сможем никогда полюбить кого-то другого. Влюбившись в дитя моря, ты можешь однажды встретить свою истинную любовь, но не сможешь на неё и взглянуть, потому что уже отдал своё сердце навсегда. Поэтому-то, Матиас, ты можешь обречь себя на одинокую жизнь, мы не сможем быть рядом и не сможем принадлежать никому другому. Матиас задумался над его словами. Это напоминало старые легенды и сказки, где герои связывали себя с кем-то обещаниями из-за сиюминутного увлечения, лишь чтобы после не суметь разорвать эти узы. Но с его-то пристрастиями нечего было терять. – Я не знаю, что считается правильным в твоём мире, но на суше мужчинам запрещено любить других мужчин. А мне нравятся мужчины, так что отдать своё сердце тебе ничем не хуже, чем влюбиться в кого-то с земли. Ни та, ни другая любовь не выдержит времени, но лучше уж я найду в ней хоть немного радости, чем буду мучиться от невзаимности, – ответил он честно. Он подошёл к окну и опустился перед Лукасом на колени, взяв его за руки. – Видишь? – спросил он. – Лучше уж я буду с тобой, хавманн, чем с любым из людей земли. – Он протянул руку к лицу Лукаса, нежно погладив гладкую щеку. – Такой прекрасный, – прошептал он с любовью и обожанием. Он протянул другую руку и мягко убрал светлые пряди с его лба. Потом, осторожно, но со скрытой настойчивостью он приподнялся, так что их губы почти соприкасались. – С вашего позволения, – произнёс он с тенью напускной дворянской галантности. Лукас улыбнулся искренней и такой редкой улыбкой. – Тебе оно всегда дано, – ответил он дразняще и соблазнительно, и Матиас, кажется, полюбил его ещё сильнее. Он преодолел ничтожное разделяющее их расстояние, встречаясь с мягкими пухлыми губами, так идеально дополнившими его собственные. Они отдавали благородной морской солью, будто в напоминание, что скоро им снова придётся расстаться. Отстранившись, они соприкасались лбами, заглядывая друг другу в глаза, где, будто крепкое тиснение, читалась любовь. – Хавманн, – прошептал Матиас благоговейно, будто взвывая к божеству. – Человек. – Лукас. – Матиас. Он взял Лукаса за руку и прижался к её тыльной стороне губами, как много раз делал при встрече с девушками на вечерах. – Я люблю тебя, – сказал он, задыхаясь от переполнившего его чувства. – И никому другому и не мечтал бы отдать своё сердце.