Между Морем и Берегом

Копенгаген, 13 февраля 2013 Матиас мучительно медленно просыпался ото сна, и перед глазами мелькали обрывки прошлой ночи, пока он старался сесть и разлепить заспаные веки. Голова раскалывалась от тупой боли, в черепе шумело, а от каждого движения все тело жалобно ныло. Желудок сжимался в спазмах не то от голода, не то от похмелья, во рту пересохло, а на языке ощущался противный привкус. Он приподнял свою футболку и узрел чернично-синие пятна, покрывшие всю его грудь после вчерашней драки. Нерешительно он коснулся одного из пятен пальцем, с огорчением обнаружив, что то всё ещё болит. Он даже не помнил, кто из них вышел победителем, или какие травмы он нанёс своему сопернику. Нанесённые им самим ссадины на костяшках рук покрылись корочкой, а кожа вокруг них пожелтела. А всё-таки, думал Матиас, был ли он тем, кто заслужил такое наказание? Лукас – пронеслась горькая мысль. Лукас, который вёл себя непростительно высокомерно и неприступно, но, как выяснилось, не гнушался обводить вокруг пальца таких дурачков, как Матиас. И такое отношение он получил за свою доброту! Не встреть он Лукаса, он бы никогда не докатился до нынешнего своего состояния. Боже, почему он просто не остановился на одном из тех художников, что создавали миленькие иллюстрации? Если бы только он не стремился во всём выделиться, поддаваясь страху перед неизвестностью и желанию творить что-то особенное, не как у всех... Однако, Матиас знал, что никогда не сможет выплеснуть все эти гадкие обиды на Лукаса. Насилие было для безымянных случайных встречных в ночном баре, для безразличных ему мешков с костями и плотью, на которых не жаль было отыграться. Только не для Лукаса, не для прелестной редкой птицы, такой хрупкой, что тронь – сломаются тонкие косточки и мягкие перья. Он встал с кровати, морщась от боли в протестующем движениям теле, и поплёлся в душ, чтобы соскоблить с себя малейшие следы прошлой ночи. Отмывшись, побрившись и одевшись, он вернул себе какой-никакой приличный вид и чтобы немного остыть после пережитого, решил почитать. Выбор снова пал на полюбившуюся ему книгу – единственный и последний шедевр его предшественника. Её расположение среди остальных книг на полке было знакомо ему, как свои пять пальцев; она стояла, подпирая собой тяжёлые тома великих классиков – гениев, с талантом и опытом которых его собственное творчество никогда не сможет сравниться. Книга, как и много раз прежде, легонько соскользнула с полки, увесистая и в то же время отлично умещавшаяся в одной руке. Он опустился в кресло, найденное им на распродаже и окрещённое «читательским», и какое-то время просто смотрел в упор на нераскрытую книгу. Он любил этот момент предвкушения и всегда тянул время, прежде чем начать читать что-то новое: глядел на обложку, представляя, что текст внутри сможет затронуть и изменить в нём, решая, сможет ли он вдохновить его и пробудить в нём какие-то чувства или же оставит равнодушным. Любая книга, верил он, может стать той, что изменит всю его жизнь – каждая книга на Земле способна изменить чью-то жизнь. Он всё ещё в красках помнил день, когда впервые раскрыл эту книгу, как перевернул титульную страницу и медленно прочёл первое предложение: «Вина всегда было мало». Что за отличное вступление! Разве могла единственная простая фраза так лаконично выразить противоречивую горечь и пустоту жизни, целиком состоящей из кратковременных наслаждений? С этих же слов он влюбился в эту книгу и сидел всю ночь без сна, читая, пока наконец неожиданно и с искренним разочарованием не обнаружил её конец. На самом-то деле это и концом даже не было – книга просто обрывалась на том, что его предшественник успел написать до своей безвременной кончины. Последнее предложение было как оборванный сук – голое, но капающее соком всё ещё цветущего и зеленеющего воображения. Они полагали, он безумен, и высмеивали его: те, кто жили одним лишь взращиванием приятной людям наружности, судили того, кто нашёл в себе смелость показать своё неприкрытое маской лицо. И на этом всё. Никаких выводов, никакой концовки, никакого внимания, обращённого на перемены, случившиеся с героями, и никакого возмездия для злодеев. И тогда огорчённый Матиас понял: никакой концовки здесь и быть не может. Единственным злом было само общество – то самое, которое первый Матиас видел своими глазами в 1830-х, и которое продолжало свою суетливую жизнь и по сей день, несокрушённое. Возможно, такой герой, как Лукас из этого романа, сегодня мог бы спокойно жить или даже сыскать всеобщую симпатию, но только не в то время, ведь даже многие современные люди оставались неспособны принять тех, кто выбивается из общественных рамок. Ещё одно странное сходство было в том, что этого чуднóго, но удивительного молодого человека со страниц романа звали Лукас. Если верить заметкам литературных критиков, никто из окружения писателя не подходил его описанию, однако прописанный до мельчайших подробностей образ не мог возникнуть из воображения. Кто только смог бы выдумать синие глаза-лазуриты, волосы цвета морской пены и бледную, как лунные лучи, кожу? Кто мог создать пленительные редкие улыбки, певческий голос, разрывавший на части недвижимый воздух, и тонкие, но удивительно сильные руки? По словам литературоведов, этот образ выглядел так, будто автор был влюблён в своего героя. Но последний раз, когда анализом книги кто-то всерьёз занимался, пришёлся на 1920-е, и эти мысли не получили никакого развития: видимо, никто не решился очернить эту жемчужину чем-то на тот момент настолько неприглядным, как любовь мужчины к мужчине. Матиас улыбался своим мыслям, понимая всю глубину идеи своего предшественника. Это ведь было гениально – вывести целое общество на чистую воду, используя в качестве голоса кого-то, кого и не было вовсе. Это была жестокая шутка, созданная ранить всех, кого он знал и ненавидел. Мысли снова вернулись к настоящему, его Лукасу, такому же прекрасному и неприступному, как герой любимого романа, и такому же недостижимому, будто и он был чернилами на бумаге. Он долго сидел, засмотревшись на последнюю страницу, мыслями находясь где-то далеко за пределами комнаты, а потом всё же пришёл в себя и закрыл книгу. Он пришёл к решению, о котором, он надеялся, в этот раз не придётся жалеть. Ему стало ясно, что они с Лукасом оба были неправы: ему не стоило так настойчиво пытаться раскрыть причины его несчастий, а Лукасу не стоило впутывать его в свою личную жизнь, не доверяя при этом знать о ней. Так Матиас решил снова прийти к дверям художника, рассказать о своих умозаключениях. Он хотел узнать его ближе, забыть злость и обиду, что недавно топил на дне пивной кружки, где тонуло и отражение сгорбленного разбитого мужчины, полностью поглощённого образом того, кого он едва знал и понимал. Матиас взглянул на часы. Стрелка медленно ползла к четырём – он проспал куда дольше, чем казалось, слишком долго избегая своих проблем. Разве не смело встречаться с ними лицом к лицу он всегда советовал детям? Будь смелее, сильнее, а если кто-то пытается причинить тебе боль – постой за себя. Пришло время и самому последовать этому совету. Пьянство – утешение для жалких глупцов, желающих убежать от своих мыслей, а он хотел быть от этого свободным. Матиас поёжился и покрылся мурашками – по коридору гулял сквозняк. В обтянутой в перчатку руке он держал плотный пакет, в котором лежали холсты с оригинальными маринами – в знак примирения. Оставалось только надеяться, что их примут... Он постучал в дверь снова и облегчëнно выдохнул, услышав по ту сторону приближающиеся шаги. Дверь открылась. – Что тебе нужно? Забыл что-нибудь? – спросил Лукас натянуто, хотя в спокойном голосе не прозвучало ни капли удивления. Выглядел он совсем не важно: волосы склеились сосульками, в глазах была болезненная краснота, а одежда осталась неглаженой. – Нет, я...– начал Матиас, прочистив горло. – Я хочу попросить прощения за вчерашнее. Мне не стоило всё это говорить. – Он указал на пакет. – У меня тут... кое-что с собой. В качестве извинений. – К своему огромному счастью, он увидел, как в неподвижном лице Лукаса вдруг что-то переменилось, и протянул пакет ему. – Ох, я знаю этого художника, – отозвался Лукас, взяв его в свои руки и заглянув внутрь. – Спасибо, – сказал он с самым близким к счастливому звучанием голоса из всех, что Матиасу довелось от него услышать. Он взглянул на нежданного гостя. – Хочешь кофе? – Эм... – дар речи тут же будто отшибло. Неужели Лукас правда его приглашает? – Да, пожалуй. Если я не мешаю. – Я уезжаю завтра, – покачал Лукас головой, – так что пытаюсь израсходовать все скоропортящиеся продукты, пока дома. Первым, что Матиас увидел, войдя в квартиру, были аккуратно расставленные в коридоре чемоданы, и что-то подсказывало, что художник отправляется вовсе не в отпуск. – Так куда ты уезжаешь? Лондон? Париж? Нью-Йорк? – спросил он воодушевлённо, оставляя тем самым возможность просто пожать плечами и промолчать. – Никуда из этого, – покачал Лукас головой. Он провёл Матиаса в маленькую чистенькую кухню: кофе самых разных сортов и степеней прожарки занимал здесь, кажется, каждую полочку и столешницу; на столе было несколько пустых чашек. Он взял кофейник и, не спрашивая, чего Матиас хочет, начал готовить две чашки несладкого чёрного кофе. Тишина давила тяжестью невысказанных слов. – Лукас? – нерешительно обратился Матиас. Ответа не последовало, но он всё же продолжил: – Я... просто хочу сказать, что не хотел обидеть тебя вчера. Если ты ничего не хочешь мне рассказывать, ты не должен, – на мгновение он затих. – Меня просто сбило с толку всё, что вчера случилось. – Лукас всё так же стоял к нему спиной, но Матиас подметил, как у того вдруг напряглись плечи – он снова пытался спрятаться в своей скорлупе. – Всё нормально. Матиасу вдруг захотелось положить конец этой скрытности. Лукас продолжал, хоть и незаметно, но сопротивляться, и это было видно. – Лукас, я понимаю, что мы не так уж хорошо друг друга знаем, но я не хочу видеть тебя расстроенным. Я немного за тебя волнуюсь, вообще-то. – Ты не обязан обо мне волноваться, – сказал Лукас, обернувшись к нему лицом и скрестив перед собой руки. – У меня уже есть такие люди, и за это им платят. Матиаса, как и много раз прежде, смутила его отстранённость. – Знаю, но... я имел в виду, как друг. Ты... Я напился вчера, потому что не знал, что мне делать. Я был расстроен и не знал, стоит мне винить тебя, себя или сразу весь мир. – Тогда ясно, откуда у тебя синяки, – заметил Лукас с тенью усмешки. Слишком поздно Матиас вспомнил о горящей синевой позорной метке на своей левой щеке. – Ах, да. Это...да, я нарвался на драку. Лукас обошёл вокруг голого деревянного стола и сел напротив. Он был слишком мал, чтобы свободно уместиться за ним вдвоём, и они оказались в неловкой близости. – Послушай, Матиас, – обратился он тихо, собирая мысли в слова прямо на губах, – у меня не так уж много друзей. Ни одного, на самом-то деле. Ты первый, кто оказался ко мне неравнодушен, и я тебе за это не платил...но даже так, мы бы не встретились, если бы не работа, – он вздохнул, собираясь с силами, чтобы продолжить. – Матиас, я хочу, чтобы ты узнал правду обо мне, потому что не думаю, что достойно обращался с тобой до этого момента. И я знаю, ты думаешь, что со мной не всё в порядке. Матиас открыл было рот, чтобы возразить, хоть Лукас и сказал всё, как оно на самом деле есть. Не найдя в своих мыслях никаких убедительных слов, он сдался, молчаливо вспоминая все замеченные в молодом человеке странности. Художник приподнял раскрытую ладонь, заранее прося тишины. – Думая так, ты не ошибаешься. Со мной и вправду кое-что не так. Есть одна проблема, – он бросил на Матиаса мимолётный взволнованный взгляд, и тот кивнул ему продолжать. – ...У меня сомнифобия, – выдал он наконец. Матиас никогда раньше не слышал о таком недуге, однако же, теперь у состояния Лукаса было название – это было что-то определённо известное науке. – Что это такое? – спросил он, стараясь не казаться дилетантом. – Боязнь сна, – объяснил Лукас неожиданно надломленным от подступающих слёз голосом. Теперь Матиас видел, каких усилий ему стоило это признание. – Я не могу спать. Я никогда не сплю, потому что... каждый раз вижу ужасные кошмары. Поэтому я постоянно пью кофе – я делаю всё, лишь бы только не засыпать. Матиас замер, тщетно оглядываясь в поисках ответов. – Ох, мне жаль, – сказал он сочувственно. – Не надо, – покачал Лукас головой. – Я заслужил это, – он криво улыбнулся. – Видишь ли, это моё наказание. – Это из-за Эмиля? – не выдержал Матиас. Художник нервно постукивал пальцами по столешнице, глядя куда-то в пустоту и, кажется, выискивая в своих мыслях ответ. – Да, так и есть. И раз уж, Матиас, ты единственный человек, у которого не было шанса осудить меня за то, что я сделал, думаю, будет честным рассказать тебе всю историю. ... Остров Хавманн, 19 июля 1830 В самом начале своего добровольного изгнания Матиас не знал, что станет с ним к концу этого года: выживет ли он из рассудка или же умрёт, не дождавшись возвращения домой? Теперь же время пролетало мимо с немилосердной быстротой. Долгие, полные томной влюблённости дни стали сливаться в бесконечную череду одинокого ожидания и часов единения с Лукасом, прежде чем море заберёт его с собой. Никогда в своей жизни он не был так счастлив, так свободен выражать свою любовь, не боясь людских глаз. Но по пятам за счастьем ходила и боль от того, что Лукас никогда не будет по-настоящему его, от того, что каждое утро он будет просыпаться один, а единственным напоминанием о том, что его любовь была здесь, останутся лишь воспоминания о минувшей ночи. Бывали дни, когда он и вовсе не приходил, а Матиас часами сидел у окна, перекатывая карандаш в вялых пальцах и тщетно ища вдохновения. Даже когда Лукас был рядом, всё в нём напоминало о принадлежности морю: синие, как грозовые беспокойные волны, глаза, золото морской пены в локонах волос, едва уловимый солёный привкус на мягких губах. Моменты, когда Матиаса с головой накрывало осознание, что им никогда по-настоящему не быть вместе, были той причиной, из-за которой у изголовья его кровати выстроился ровный рядок опиумных флаконов. Лукас видел их, в его глазах загорался немой вопрос, но Матиас без всяких слов давал понять, что нескоро будет готов раскрыть их тайну. Лукас хранил в секрете историю Эмиля, у Матиаса же был опий. Сколько бы они уже не раскрыли друг другу – больше, чем любой живой душе – последнее откровение они откладывали на будущее, сохраняя между собой тонкую грань, прежде чем любовь сольёт их воедино. С каждым днём, однако, становилось всё тяжелее глотать настойку – вина сжимала тиски у самого горла, заставляя давиться малейшей каплей, а голос в голове спрашивал: «Зачем? У тебя уже есть Лукас – чего ещё ты хочешь для полного счастья?». Это не шло в сравнение с временами, когда он был частью городской элиты и мог безнаказанно распивать опий без зазрения совести – все так делали, а те же, кто к нему не притрагивался, просто не нуждались в кратковременном суррогате счастья и наживали себе множество завистников. Он всегда твердил себе, что это вовсе не проявление слабости, а напротив – стремление к силе. Сейчас же он более не знал точно, хочет ли он и впредь заглушать свои чувства. В продуваемом морскими ветрами домишке, сложив руки на покосившемся деревянном столике, он всё думал о Лукасе и решил наконец признаться в своём жалком пороке и увидеть, что на это скажет его возлюбленный. Он чуть улыбнулся самому себе и поднял со стола карандаш, чтобы продолжить писать очередную главу. В этот самый момент Лукас, главный герой его творения, начал обнаруживать у себя первые признаки безумия; нежелание окружающих верить в его истории посеяло в нём сомнения насчёт его чувств и себя самого. Что же сделалось с ним, в самом расцвете красоты и юности? Его разум одолевали образы столь живые, но в то же время наяву невозможные. По ночам его зрение наводняли невероятные, абсурдные вещи, как например... Распахнулась дверь, и Матиас оторвался от письма, с улыбкой встречая Лукаса в первый раз за долгие дни. Он в нетерпении вскочил со стула и заключил его в крепкие объятия. – Любовь моя, – обратился он, не нуждаясь в иных словах. Он склонился, чтобы по уже сложившейся привычке поцеловать юношу, но Лукас безответно замер в его руках. Он настороженно отдалился, заглядывая в его чем-то омрачённое лицо. – Что случилось, милый?– спросил он, скользя ладонями по тонкой пояснице. – Ничего. – Лукас глядел куда-то в сторону, стремясь вырваться из объятия. Матиасу не хотелось давить на него, но видеть свою любовь несчастной было больно. – Я точно знаю, дорогой, что-то не так. Это видно по твоему лицу. Но ты всегда можешь мне рассказать. – Я не хочу разочаровывать тебя, – покачал Лукас головой. – Я никогда в тебе не разочаруюсь, – возразил Матиас. – Ты говоришь так, лишь потому, что не знаешь правды. Это неправильно, что ты полюбил меня, не зная, что случилось с Эмилем, – сказал он с некоторым вызовом. – Расскажи мне – клянусь тебе, я не стану тебя винить. Они по привычке сели друг напротив друга на подоконнике; Лукас собирался с силами, чтобы начать свой рассказ. В мысли Матиаса понемногу закрадывалось беспокойство: что если вопреки своему обещанию, он не сможет сдержаться от осуждения? Холодная, чуть влажная рука лежала в его ладони, и он сжал её крепче. Лукас не был против этого маленького жеста, сделанного скорее из желания поддержать и успокоить. – В детстве у меня было немного друзей, – начал он. – Потому что я был непохож на остальных. Кто-то завидовал тому, что я могу выходить на сушу, кто-то этого боялся. Но как бы то ни было, один мальчик всегда был рад провести со мной время. Это был Эмиль. Он был на два года младше меня, и мне нравилось представлять себя его старшим братом, тем более, мы были единственными детьми в своих семьях, – он остановился сделать глубокий вдох, измученно прикрывая глаза. – Всякий раз, когда я поднимался на поверхность, я приносил для него какую-нибудь вещицу – красивый камешек или, например, птичье перо... и он загорелся любопытством. Он хотел увидеть больше, но я говорил ему, что это опасно и выходить из воды могу только я один. Однако, в один прекрасный день мы отделились от стаи, а другие дети не хотели приближаться к нам. Мы увидели лодку – это большая редкость здесь – и в то время как я испугался встречи с людьми, Эмиль захотел взглянуть поближе. Я позволил ему. Вместе мы поднялись к поверхности: я боялся высунуть нос из воды, а он рискнул выглянуть. Я оказался слишком труслив и слаб, чтобы защитить его. А потом в него выстрелили. Заслушавшийся Матиас вдруг выпал из кратковременного транса. Он обернулся к Лукасу, заглядывая в его влажные от подступивших слёз глаза. Руки их разделились. – Что ты имеешь в виду? – переспросил он. Лукас шмыгнул носом, стараясь не дать слезам волю. – Они его застрелили, Матиас! А он был всего лишь маленьким мальчиком! Ему было лишь семь лет, а они убили его, потому что никогда не видели таких, как он. – Юноша закрыл глаза, углубляясь в воспоминания.– Было так много крови. Я не знал, что делать, мне было страшно. Он умер на моих глазах, и это была моя вина. Если бы я однажды не подружился с ним, если бы я её поселил в нём интерес к миру на суше, он был бы жив по сей день, – его голос отчаянно дрожал, слова едва не сливались в бессвязный бред – до того сильную боль ему приносила эта вновь открывшаяся рана. – Это не было твоей виной, – прошептал Матиас, успокаивающе поглаживая его по волосам; сердце же спорило с разумом, и он не знал, что думать. – Его смерть на совести моряков, а не на твоей. Лукас поёжился в ответ на прикосновения. – Это моя вина. Он был младше и знал меньше. Разве ты не видишь, Матиас? Это я привёл его в руки людей, а теперь сижу здесь, живой и невредимый, да ещё и общаюсь с одним из них. Я любовник человека – человек же и отнял жизнь Эмиля. – Он покачал головой, прогоняя эту мысль. – Нет, это я виновен в его смерти. Он был обречён умереть с того самого мгновения, как я его встретил. Я ведь говорил тебе однажды: ничего не выйдет из связи суши и моря. Матиас попытался было снова его успокоить и бережно коснулся ладонью поникшего плеча. – Лукас, ты был ребёнком, а говоришь так, будто убил его своими руками. Тебе не следовало делать, то что сделано, но все дети глупы. Тебе лишь не повезло совершить ошибку, что привела к таким последствиям. Лукас поднялся, стряхивая с плеча его руку, и закатал рукав рубашки, чтобы показать свежие рваные раны – куда более глубокие, чем прежде. – Всякий раз, когда я встречаю кого-то из покинутой мной стаи, Матиас, они наказывают меня снова. Мы можем жить веками, а Эмиль прожил лишь семь лет. Даже для вас, людей, прожить лишь семь лет жизни – большое горе. Ты ошибаешься, если думаешь, что всё можно исправить словами и поцелуями. Я и сам слишком долго в это верил. Лучше бы я никогда не приходил к тебе. Я не заслуживаю любви. Я не заслуживаю жить. – Ещё недавно бушевавшие в нём чувства стихли, и голос его теперь звучал как далёкое бездушное эхо. – Прошу тебя, Лукас... – Прекрати, – оборвал он, оборачиваясь, чтобы уйти. – Не ходи за мной. И не жди меня больше. Ради твоего блага и мне в наказание, мы больше не увидимся. – Он тут же выскользнул за дверь и, спустившись по отлогому склону холма, исчез в морских волнах, куда Матиас не мог за ним последовать. Он сидел в смятении, не зная, что делать с тем, что услышал. Он никогда бы не ожидал от Лукаса чего-то подобного. В самом деле, Матиас и вовсе его не знал. Но сама мысль больше не увидеться с ним была ужасна, и всей своей душой он надеялся, что Лукас передумает и вернётся. Если его не будет рядом, роман останется незаконченным без своей музы, никчёмный писатель останется без вдохновения, и вся жизнь лишится своего смысла. Матиас прижал ладонь к разболевшейся голове – слишком много тяжёлых, давящих мыслей. С безрадостной усмешкой над собственным грехом, он потянулся к флакону. Этот секрет он оставит при себе.