Между Морем и Берегом

Копенгаген, 13 февраля 2013 После слов Лукаса в маленькой кухне повисла пронзительная тишина. Лишь недвижимо и мёртво стоял между ними этот стол, расчерченный полосами серых теней от кофейных чашек и по-зимнему белого дневного света. – Ты не обязан этого делать, – сказал Матиас. – Я должен. – Лукас покачал головой. – Я хочу. Уже решил, – заявил он твёрдо. – Только... пообещай не судить, не дослушав до конца. – Обещаю, – ответил Матиас. Воздух почти искрил от напряжения. – У моих родителей было немало денег, – начал Лукас историю, не поднимая глаз со своих сцепленных в замок рук. – У них было в собственности четыре коттеджа у моря. В одном мы жили сами, а остальные сдавали в аренду. Каждому из них было, по меньшей мере, около двухсот лет: помню над моей кроватью на стене было вырезано «М.К., 1812». Это было неплохое место, но я всегда был один. Я был единственным ребёнком у своих родителей, а наши коттеджи арендовали только одинокие люди или пары, но никогда не семьи. Но всё изменилось одним летом, когда мне было девять. К нам наконец приехала семья из Исландии: они заняли домик прямо напротив нашего. Но лучше всего было то, что у них был маленький сын. Эмиль. Он тоже был единственным ребёнком в семье, так что мы совершенно естественным образом сблизились. Он был наполовину норвежец, и мы говорили на одном языке, но что важнее всего – он был младше меня на два года. Я всегда мечтал стать для кого-то старшим братом, и тут мне выпал такой прекрасный шанс. – Он вдруг затих. – Ты точно...– хотел было спросить Матиас. – В порядке, – отозвался Лукас несколько раздражённо. Он поднялся из-за стола. – Но я хочу показать тебе кое-что важное. Как часть истории. Он бесшумно выскользнул из комнаты, оставив Матиаса наедине со своими мыслями. Внутри с дрожью разрасталось какое-то дурное предчувствие. Было что-то похожее на фильм ужасов в том, как Лукас рассказывал о случившемся – не предвещающее беды, даже счастливое начало – а что потом? Он, кажется, зашёл слишком далеко и слишком глубоко увлёкся, и теперь не оставалось никаких путей отступления. Лукас вскоре вернулся с какой-то книгой за пазухой, положил её на стол и придвинул к Матиасу. – Взгляни, – сказал он мягко. Это было не указание, а просьба, или скорее даже мольба. Лукас умолял его понять. Матиас взял книгу в руки и взглянул на обложку – грубый заменитель кожи, стилизованный под старинный бортовой журнал. Она была подвязана лентой, а заголовок «Путеводитель по мифическим существам юного исследователя» был вытеснен золотистыми буквами. Он развязал ленточку и осторожно раскрыл книгу, перелистывая плотные страницы. На каждой красовалась редкой тонкости иллюстрация божества, духа или чудовища, описание было выполнено рукописным шрифтом. Матиас закрыл книгу и вернул Лукасу, с чувством, будто только что увидел то, чего видеть не следовало. – Её мне подарили на девятый день рождения, – объяснил Лукас. – Родители рассчитывали хоть чем-то вытянуть меня из дома, но я даже не открывал её, пока не встретил Эмиля. Мы играли в моей комнате в день, когда он заметил её на полке, и мы решили ей воспользоваться. – Его лицо болезненно дрогнуло. – Лукас... – Порядок, – прошептал он самому себе. – Всё под контролем. Матиас заметил, как художник сглатывает. Он пару раз шмыгнул носом, чтобы удержать себя в руках и продолжил рассказ – теперь его голос был надломлен и вздрагивал от едва сдерживаемых слёз: – Мы провели несколько дней в лесу, разыскивая фей, но у меня появилась другая идея. Я вспомнил стихотворение о сирене, которое учил в школе, и подумал: а что если в море у того места водились русалки? Я придумал план. Украл ключи от нашего сарая с лодками, а потом, одним прекрасным утром мы с Эмилем сказали родителям, что идём гулять на пляж. Вместо этого мы вытащили лодку и вместе вышли в море. – Он опустил взгляд на дно своей кофейной чашки и, увидев, что она пуста, отставил её подальше. –Это была вёсельная лодка, и я уже умел ей управлять, хотя ни разу не делал этого один. Я помню, как на горизонте тогда собирались тучи, но я так и не придал этому значения. Никогда прежде я не был на воде в грозу. Видел, какой она может быть разрушительной, но никогда не испытывал этого на собственном опыте. Помню, как грёб всё дальше от берега, а Эмиль сидел чуть свесившись с края лодки – я поставил его на «дозор». Я был так уверен, что мы что-нибудь увидим... Вскоре началась гроза. Эмиль очень испугался. Он спросил меня, не стоит ли нам повернуть назад, а я лишь ответил: «Нет, это скоро закончится». Мне хотелось его удивить. Хотелось показать ему, что я прекрасно могу со всем справиться. А потом полил дождь, и ветер из свежего бриза перерос в шторм. – Он с хрустом заломил свои пальцы. – Я не мог грести и направлять лодку в такую погоду. Нас прибило к скалам. Помню, как Эмиль кричал, а я кричал в ответ: «Я не знаю, что делать!». Снова и снова, как будто от этого я мог вдруг прозреть. Лодка разлетелась в щепки. Я успел вцепиться в крупный обломок, и мне было слишком холодно и страшно, чтобы понять, что происходит. Когда я наконец смог оглядеться, Эмиль исчез. – Это ужасно, – тихо заметил Матиас, пытаясь скрыть свой шок за сочувствием. Ему было нечего сказать. Лукас продолжал. Последняя стена рухнула, и теперь все воспоминания до последнего выливались из него безудержным потоком. – Я всё ещё не знаю, как долго там пробыл. Мне казалось, что я умираю. Дождь лил так сильно, что невозможно было даже поднять голову. А потом пришёл спасательный катер. Думаю, наши родители заметили пропажу лодки и поняли, что случилось. Помню, как меня вытащили из воды. Спрашивали, могу ли я назвать своё имя, где я живу, было ли мне больно. Как только я оказался на катере, я как будто вернулся к жизни. Я не переставал кричать ни на секунду, я умолял их: «Вы должны вернуться! Мой друг всё ещё там!». Но они так и не вернулись. Может быть, просто знали, что уже слишком поздно. После этого я потерял сознание, – закончил он уже бесстрастно. Матиас понял, что от него ждут ответа. – Мне жаль. Я понятия не имел... Если бы знал, я бы не стал спрашивать. – Все эти слова были впустую, и оба это понимали. – Если бы ты знал, тебе и не пришлось бы, – ответил Лукас резко. – И не пытайся сказать, что это не моя вина. Я должен был быть ответственным за него, но вместо этого лишь привёл его к смерти, заставил выйти на воду, когда он этого не хотел, и не повернул назад, когда он просил меня. Когда он умолял меня. Знаешь, Матиас, – обратился он с горькой усмешкой, – что я действительно никогда не забуду, так это то стихотворение, которым я вдохновился. Последние две строфы:

Не услышав молитв, не сыскавши покой, Исчез неотпетым он в пене морской

С того самого дня я всегда думал, что эти слова были пророчеством или предупреждением о том, что случится. В первый раз с момента их знакомства Матиас видел, насколько глубоко Лукаса затянуло в трясину горя и сожалений. Вина медленно убивала его. Он протянул руку в надежде хоть как-то поддержать, но этот жест остался непринятым. – Лукас, я не понимаю. Я... – И не пытайся, – отрезал художник. – Достаточно знать, что я сделал нечто ужасное, и теперь чувство вины сводит меня с ума. Доводит до больничной палаты. Я вовсе не отдыхать уезжаю. Рвавшиеся наружу слёзы успели высохнуть без следа, снова скрывшись за холодной сдержанностью, но Матиас больше не хотел оставлять его – только не теперь. – К тебе можно будет приходить? – Только членам семьи, – едва слышно усмехнулся Лукас. – А мои родители поставили на мне крест, как только стало ясно, что со временем это не пройдёт. – Я смогу тебе звонить? – Ты всё ещё хочешь со мной общаться? – спросил он удивлённо. Матиас вытащил свою записную книжку и принялся выписывать номер на первом попавшемся чистом листке. – Конечно, – ответил он. – Ты мне открылся. Я не могу оставить это без ответа. – Тогда ладно. – Лукас спрятал листок в карман. – Посмотрю, будет ли время. – Он больше ничего не сказал, и Матиас понял, что пора уходить. Он едва видел перед глазами дорогу, когда неосознанно, по инерции шёл домой. Мысли в голове то спутывались в клубок, то боролись друг с другом, заглушая весь мир снаружи. Несчастный Лукас – пережить столько боли, чтобы и сейчас не находить от неё покоя. Бедный Эмиль, погибший совсем ребёнком. Их история была и пугающей, и трагичной, как ужасные, доводящие до слёз рассказы о детских смертях из газет, к которым обычно прилагаются их фотографии, окружённые цветами и лампадками, показания разбитых горем родителей, плачущих одноклассников и знакомых, рассказывающих, каким счастливым, каким любимым и подающим надежды был погибший ребёнок. Но никто никогда не услышит эти истории со стороны тех детей, что были рядом и остались живы, никто не узнает о мучительной вине, что они проносят с собой через всю свою сломанную жизнь. Теперь Матиас увидел эту сторону своими глазами и окончательно решил, что должен помочь Лукасу любой ценой. Едва уловимые призрачные очертания новой идеи начинали принимать всё более материальный облик в его мыслях. Он ещё не был готов взяться за перо, но знал, что как только настанет подходящее время, он покажет её Лукасу и, может быть, даже попросит дополнить её иллюстрациями. Он решил, что как только окажется дома, сразу же откроет свой блокнот и напишет в нём заголовок новой работы: Между морем и берегом. *** Остров Хавманн, 20 июля 1830 Он снова принял слишком много. Он стал рабом и пленником опиума, парализованный, связанный по рукам и ногам, вынужденный быть невольным свидетелем гротескного шабаша больных мыслей и снов, вновь и вновь мелькающих под плотно сомкнутыми веками. Будто какое-то злое существо зарывалось своими когтями в его воспоминания, вытягивая самые болезненные, чтобы показать ему, а он отчаянно бился и пытался выпутаться из опиумных силков, но здесь, конечно, не было никакого существа – лишь только его воспалённое воображение. Ему снилось то, чего никогда не было. Он был в море, потерянный в пространстве, а куда ни взгляни простиралась голубая мутная вода. Воздух струился из его лёгких маленькими жемчужными пузырьками. Он отчётливо чувствовал, как утопает; сердце колотилось в груди, разрываемое на части давним детским страхом. Он всегда боялся утонуть, его всегда преследовало чувство, что он встретит свою смерть в воде. И этот сон, этот смертельный сон был так же реален, как и все его воспоминания. Когда пылающие лёгкие уже были готовы наполниться солёной водой, когда глаза застелило алое марево, а сердце едва не разрывалось на куски в груди, он проснулся. В ушах шумел прибой, постепенно в памяти всплывали события прошлого дня, пока остатки наркотика рассеивались, истратив всю свою силу на мучительное сновидение. С уколом режущей боли он вспомнил, что случилось между ним и Лукасом, и рука уже сама собой снова потянулась к флакону. Мы больше не увидимся. Но они должны были увидеться. Матиас знал, что если проведёт остаток этого года один, он не выживет. Лукас теперь был частью его самого – отдай своё сердце однажды и больше никогда его не вернёшь. Он знал, что не сможет, знал, что сердцем своим всегда будет с Лукасом. Если бы только тот не винил себя за то, что для стороннего наблюдателя во всех своих деталях было несчастным случаем... Если бы только...что? Матиас не знал, когда точно начались его несчастья. Тогда ли, когда он в первый раз влюбился в мальчика и убежал с пылающими щеками, отчаянно твердя себе: Никому не говори, никто не должен знать, это секрет и скоро пройдёт? Конечно же, ничего не прошло. А может, тогда, когда он впервые начал писать и понял, что шедеврам, к которым он стремился, никогда не бывать, а из-под его пера будет выходить лишь бессмысленное шутовство? Возможно, это был день, когда он взглянул на себя со стороны и увидел, что стал таким же печальным и поверхностным, как те люди, которых когда-то жалел. Или пожалуй, это был момент, когда он в первый раз купил маленький стеклянный пузырёк, плотно закупоренный пробкой, и положил его в свой карман. Может быть, это началось тем же вечером, когда он сидел на краю кровати и крутил флакон в руках, наблюдая, как жидкость переливается и пузырится внутри. Или когда он вынул пробку, вдохнул обманчиво сладкий запах и уронил каплю на свой язык. Возможно, всё случилось, когда он понял, что опиумное опьянение – это самое близкое к счастью состояние, которого он только может достичь. Матиас осторожно поднялся, расправляя на себе помятую одежду. Он должен был отыскать Лукаса и сказать, что ничто не изменит его любви к нему. Он должен был показать ему, что не может без него жить, что он его муза, его совершенство, его единственная любовь. Голос внутри твердил, что надежды нет, что Лукас для него навсегда потерян, но сердце было смелее и шептало, что шанс вернуть его есть. Он не смог бы существовать без этих губ, без этого сладкого голоса, без этой морской прохлады его кожи... Матиас мог бы вечно перечислять те черты Лукаса, в которые был влюблён. И в этом была причина, по которой он обязан был найти его и показать, что бы это ни значило, что никого и никогда он не любил так сильно, как его. Он остановился снаружи дома, у самой вершины холма, и оглядел пляж. Был уже поздний вечер, солнце начинало тонуть на горизонте, окрашивая островок в бледную сепию. Воздух был спокоен и недвижим ветром, что обычно бил с моря. Он пошёл по песку, опускаясь вниз с тихим шуршанием. Остановившись на берегу, он смотрел на лижущие песок волны, вспоминая, как ребёнком боялся, что они унесут его с собой. Одним летом его семья остановилась в маленьком прибрежном домике в Норвегии. В комнате Матиаса постоянно был слышен плеск воды, пугавший его так сильно, что он даже вырезал свои инициалы и тогдашний год над своей кроватью, чтобы о нём осталось хоть какое-то напоминание, если его вдруг поглотит морской прибой. Из внезапных воспоминаний его вытянул звук, пронёсшийся над волнами, – голос, до боли ему знакомый. Голос, разбивающий его сердце. Это был Лукас. Он обернулся на звук и последовал за ним, шагая так же тихо, как и в день их первой встречи, когда был взволнован и старался его не испугать, боясь, что это создание окажется опасным. Лукас больше никогда не смотрел на него с такой дикой яростью в глазах. Быть может, это было его собственное выражение страха. Подойдя к Лукасу, Матиас почувствовал непривычно горячий толчок в груди и лишь через пару мгновений увидел, в чём было дело. Этот длинный сверкающий голубыми искрами хвост. Он блистал и отражал свет каждой чешуйкой, среди которых, кажется, ни единая пара не была окрашена в один оттенок. Дыхание застряло в горле, и на короткий момент он понял, почему рыбаки выстрелили в Эмиля. Кто мог сдержаться, чтобы не наложить свой отпечаток на эту неземную красоту? Песня продолжалась, как и другие, лишённая слов, но отчаянно тоскливая. Протяжный звук невыносимой печали, боль, стыд и сожаление – всё сплеталось в одну бесформенную мелодию. Матиас шагнул ближе. – Лукас, – обратился он, прерывая песню. Лукас обернулся, и мужчина испугался было, что он сейчас соскользнёт с камня и скроется в морской воде. Но вместо этого он сам заговорил: – Я же сказал, что мы больше не можем видеться, Матиас, – прозвучал его голос мёртвым эхом. Он кажется, совсем не удивился его увидеть, видимо, привыкнув к тому, что Матиас всегда и всюду следовал за ним, пока он был на суше. – Лукас, прошу, послушай меня, – взмолился он, выставив ему навстречу раскрытые ладони и делая ещё один неуверенный шаг. – Ты достаточно наказал себя. Я скажу снова: в смерти Эмиля нет твоей вины. Это лишь несчастный случай, жестокий поворот судьбы. Ты можешь винить себя за это не более, чем можешь винить небо за дожди. Это просто случилось, и хоть это и ужасно, в том вина людей, убивших его, а не твоя. – Он заглянул в лицо Лукаса, всё ещё пустое и непоколебимое. – Понимаешь? – Он подошёл ещё ближе. Они всё ещё не могли дотянуться друг до друга, но та часть сознания Матиаса, где жила его писательская натура, не переставала молчаливо любоваться рыбьим хвостом и его очевидной живой, подвижной силой. Он никогда не ожидал, что блестящий чешуйчатый хвост может выглядеть так естественно в сочетании с человеческим телом. – Я часто думал о том же, Матиас, – вздохнул Лукас, – но мне никогда... не удавалось проверить, есть ли в этих мыслях хоть доля правды. Я не сплю и не могу найти покой со вчерашнего дня. Я всё думал, поступил ли правильно, рассказав тебе всё. – Лукас, ты ничего не сделал...– возразил Матиас. – Когда я рассказал тебе, – продолжил юноша, – я увидел жалость в твоих глазах. И поспешил уйти, прежде чем она сменится отвращением. Матиас наконец дотянулся до него и сжал узкую ладонь. – Сердце моё, сокровище, моя единственная любовь, – обратился он отчаянно, – я бы никогда не почувствовал к тебе отвращения. Если бы ты собственными руками лишил кого-то жизни, это было бы совсем другое дело, но ненавидеть себя за ошибку детства, пусть и роковую, равносильно безумию. И я всё равно люблю тебя. Люблю тебя сильнее, чем любил кого-либо. – Он приостановился. – Вопрос лишь в том, сможешь ли ты себя простить. Лукас на какое-то время задумался. – Не сразу, – сказал он наконец. – И не полностью. Но возможно, со временем от постоянной боли останется просто старая рана. – Что я и хотел услышать, – улыбнулся Матиас облегчённо. Несколько минут они сидели рядом в молчании. Матиас бросал камешки в воду, но те не прыгали, а сразу утопали, а Лукас продолжил свою песню. Ему отчаянно хотелось узнать, что бы она значила, если бы состояла из слов, но он стойко сдерживал неуместное любопытство. Вскоре Лукас заговорил снова: – Матиас, – начал он задумчиво, – я так много раз видел твой дом, но ты ни разу не видел мой. Он уже знал, куда ведёт этот разговор, и страх заколол у него под рёбрами. Нет, он больше не боялся воды столь же отчаянно, как в юности, но погрузиться на самую её глубину... Ему было слишком стыдно признать это, и не было никакой уверенности в том, что Лукас поймёт. – Верно, никогда, – ответил он осторожно. – Я хочу показать тебе. Матиас был бессилен против него. Он не мог дышать и едва ли что-то видел. Все звуки были здесь искажены, хотя под водой было нечего слушать. Боже, как глубоко они погрузились? Соль жгла глаза, просачивалась в нос и уши. Он был так близок к смерти. Если бы только Лукас хоть на мгновение отпустил его, он был бы свободен...но эти тонкие руки были такими сильными, прочно связывая их воедино. Лукас мог плыть. Лукас мог видеть под водой. Но что самое главное – он мог дышать. Матиас задыхался. Боль в изголодавшихся ноющих лёгких была невыносима. Он умрёт. Он умирает – пора отбросить будущее время – это происходило сейчас. Он прекрасно это чувствовал. Он вырывался из цепких рук. Лукас был в собственном мире, чуждом Матиасу. Из последних сил он кое-как отстранился и поднялся к поверхности. Вынырнув из воды, сделал несколько жадных глотков воздуха, откашливая едва ли не литры воды и не помня, когда успел столько проглотить. Глаза горели, солёная вода ручьями текла по лицу и тянула его назад на дно. Через мгновение над поверхностью показался и Лукас – страх и волнение ясно читались в его лице. – Матиас? Что случилось? Он ухватил Лукаса за руку, чтобы удержаться на воде. Сильный хвост извивался под ними, сливаясь с окружающей синевой, так что его сияние было едва различимо. Он снова откашлялся, и в горле его засаднило. – Я не мог дышать. И видеть. И не мог сказать тебе, – ответил он, заново переживая недавний ужас. – И... ты такой сильный. Я не мог вырваться. Мне казалось, я умираю. Лукас пристыженно опустил взгляд. – Прости, – сказал он искренне. – Иногда я забываю, что люди отличаются от нас. Я чувствовал себя настолько...на своём месте, и совсем позабыл, что ты не чувствуешь того же. Я даже не замечал, что ты сопротивляешься. Может быть, – задумался он, – отсюда и берут начало легенды о сиренах: прекрасные женщины из моря, что никогда не желали своим возлюбленным зла, но лишь забывали о том, кто они такие, невольно их убивая. – Возможно, – кивнул Матиас. – Возможно, но пойми, я всю свою жизнь боялся утонуть. В детстве я был уверен, что умру в воде. Учитель однажды прочёл нам стихотворение о сирене и моряке. Я до сих пор помню последние слова: Не услышав молитв, не сыскавши покой, исчез неотпетым он в пене морской. Я отчего-то всегда представлял себя героем этих стихов. Лукас крепко прижал его к себе. – Нам стоит вернуться на сушу, – сказал он мягко, с пониманием приняв признание. Они торопливо поцеловались, успокоенные тем, что их чувства смогли преодолеть очередные испытания, а потом вернулись к берегу. Матиас позволил Лукасу направлять себя, теперь доверяя ему собственной жизнью. Но его не покидало чувство, что от своей судьбы он не сбежал, а лишь отсрочил её.