Между Морем и Берегом

Копенгаген, 27 февраля 2013 Матиас в очередной раз взглянул на экран телефона. Никаких сообщений. Никаких пропущенных звонков. Он понемногу сходил с ума и становился одержимым – сам прекрасно это знал – и каждую свободную минуту с замиранием сердца проверял уведомления. Лукас не обещал звонить. Его это, кажется, вообще не особо заботило. Но Матиас по какой-то неизвестной ему причине проживал день за днём в надежде, что у Лукаса, несмотря на его состояние, найдётся хоть один миг для него. Более того – он понял, что скучает по Лукасу, со всей его отдалённостью и со всеми загадками. Вспоминая их встречи, Матиас замечал, что они начинали ему нравиться, а от мысли, что художник доверил ему свой секрет, по коже бежали мурашки. И всё же он не мог сказать, кем Лукас стал для него. Был ли он другом? Возможно, но друг – не то слово, что приходит на ум при мысли о нём, при всей его строгости и неразговорчивости. Партнёр по работе? Что ж, с одной стороны, это правда, но Лукас был кем-то куда большим – после стольких-то раскрытых личных тайн. Не существовало подходящего слова, которое описало бы их отношения, и Матиас ощутил, как мысли спутываются узлами в голове, взволнованные тщетными поисками – это случалось всё чаще и чаще и не давало ему покоя последние две недели. Он больше не мог относиться к Лукасу беспристрастно – свежие корни уже мучительно разрастались в нём. Глупо и уж точно вопреки всякому здравому смыслу, в нём начинали загораться первые искры романтического влечения. Он почти не сомневался, что это не доведёт ни до чего хорошего. В конце концов, в своём шатком душевном состоянии Лукас вряд ли сможет принять что-то подобное. Но никакая рациональность не могла удержать Матиаса от воспоминаний об этих тонких чертах, о внимательном взгляде синих глаз, так часто переполненных болью, о призрачном изяществе в каждом движении. Матиас измученно вздохнул. Это происходило с ним постоянно. Его всегда тянуло в самые сложные отношения из всех возможных. Ещё школьником он видел перед собой твёрдо проложенную тропу: погуляй и порадуйся юности сейчас, пойми, чего хочешь от жизни, когда будет чуть за двадцать, а к тридцати найди нужного человека, с которым проведёшь оставшуюся жизнь. Ему скоро исполнится двадцать шесть, но пока единственным оправданием отсутствию личной жизни была его несостоятельность в такого рода отношениях. Он никогда бы не подумал, что отыскать идеального мужчину будет так сложно, хотя всем остальным, кажется, без труда удавалось найти вторую половину. Раздался звонок. – Алло, это Матиас? – голос Лукаса прерывался неровным дыханием, слова торопливо шуршали в динамике. Матиас узнал его, и в тот же миг его потянуло к этому голосу, как к чему-то долгожданному и родному. – Да, это я. Как ты? – Он был безмерно рад услышать Лукаса спустя столькое время. – В порядке. Очень даже неплохо. – Ответ прозвучал неискренне, с несвойственным художнику воодушевлением. – За тобой наблюдают? – спросил Матиас настороженно. Линия на мгновение затихла. – Да. И у меня есть всего десять минут, так что нам надо поспешить. Он понимал, пусть в тайне его и расстроили такие строгие временные рамки. – Ладно, нет проблем. Слушай... когда тебя выпишут? Лукас вздохнул – волна электрического треска прошлась по динамику. – Надеюсь, скоро. Я должен целую неделю спать без снотворных, чтобы доказать, что смогу сделать то же самое один и не поддамся своим страхам. На самом деле...это не совсем возможно, но я стараюсь, чтобы поскорее вернуться домой. Ненавижу это место. – Горькая усмешка. – И потребление кофеина здесь строго контролируется. Матиас не сдержал улыбки. – А что с кошмарами? – поинтересовался он, уже отбросив всякие усмешки. Лукас не описывал свои сновидения, но было любопытно, как они выглядели, несмотря на то, что именно образы из снов не давали ему сомкнуть глаз по ночам. – Они ужасны. – Последовала пауза, будто собеседник опомнился, что к нему приковано чужое нежелательное внимание. – Но раньше было хуже. Всё должно вернуться в норму. – Ты уверен, что я не могу тебя навестить? – спросил Матиас снова, поддавшись отчаянию. Ему не нравилось, как звучал голос Лукаса, не нравились намеренная отдалённость и холодность, вернувшиеся на прежнее место после недавних откровений. Он снова закрылся этой ледяной вуалью. – Мы с тобой не родственники, Матиас, и уж точно не в браке, – ответил Лукас строго. – Да и ты не захотел бы увидеть меня таким. – Я бы- – К тому же, я не хочу, чтобы ты меня видел, – отрезал голос на том конце линии. Он, кажется, отвёл телефон далеко от своего лица, потому что с этого момента в трубке слышалась только какофония больничного коридора: писк, голоса и шаги. Матиас слышал, как Лукас разговаривает с кем-то, но слов было не разобрать. – Лукас? – окликнул он нерешительно. – Матиас, мне пора, – проговорил он в спешке, вернувшись на линию. – Я, наверное, больше не позвоню. Увидимся, когда выпишусь. – О, но я хотел только...– он собирался уже рассказать о своих планах на новую книгу. В трубке звенела тишина. Ещё долгое время после окончания звонка Матиас сидел, бессмысленно уставившись на потухший экран смартфона и глубоко дыша, чтобы сдержаться и не запустить им в стену. Странная холодная ярость разрасталась у него в груди: казалось, вот-вот твёрдая магматическая корка даст трещину и разверзнется вулкан. Это было не то чувство, от которого тянуло пробить дыру в стене или в случайном незнакомце в ночном баре – нет, от этой язвы хотелось неспеша и с усердием в щепки разбивать по одному каждый предмет мебели в своей квартире. Он сам не знал, на кого злится: на себя ли, за то, что так глубоко втянулся в эту трясину, на Лукаса, который не продвинулся в лечении ни на шаг за шестнадцать лет, или же на погибшего Эмиля, чей призрак преследовал художника с того самого ужасного дня. Винить было некого, как не было и причины для обвинений, а корнем изъедающего Матиаса отчаяния было бессилие и невозможность хоть как-то помочь Лукасу, потому что тот сам не хотел никакой помощи. Он лишь всецело принимал все выпавшие на его долю несчастья; кошмары были для него заслуженным наказанием, а не болезнью, которую нужно вылечить. Перед глазами Матиаса вдруг вспыхнул пугающе яркий образ: вот Лукас неподвижно лежит под холодным неродным одеялом, на щеках поблёскивают мокрые полосы, слова едва слышимой мольбы затухают на его губах, а ночь, как всегда, вытекает по капле, переполняясь мыслями, что роем гудят в его истерзанном разуме. Моргая, Матиас попытался прогнать это зрелище из своей головы. Обычно уютные стены маленькой студии теперь давили на него. Ему нужно было выбраться из дома, но только не выпить – он пообещал себе больше не повторять той ошибки – а подумать. В нём вскипало беспокойство, какое обычно предвещало скорое возвращение музы – хрупкое чувство эмоционального возбуждения вкупе с неспособностью усидеть на месте и улыбкой, которая озаряла лицо при одной лишь мысли о героях его текстов. Это чувство сумело пробиться сквозь отчаяние и обиду, сделав день на пару тонов светлее. Он наскоро натянул пальто и обувь и выскочил на улицу. Матиас шагал вдоль аккуратной, по линеечке выверенной набережной, иногда бросая мимолётные взгляды на статую Русалочки, что теперь была главной достопримечательностью его родного города. Он был разгорячён, идеи всплывали в его голове быстрее, чем он успевал их упорядочить. Слишком редко на него находило такое трепетное чувство. Он покачал головой – нет никакой нужды пытаться запомнить каждую из идей, если он может выписать их на бумагу. Найдя ближайшую скамейку, он вытащил свою записную книжку и на той странице, где уже было выведено «Между морем и берегом», принялся расписывать свои мысли. Маленький мальчик, – написал он, – не больше 7-9 лет. Безымянный, так что легче ассоциируется с читателем. Одинок, чувствует себя не на своём месте и не в своём времени, семья не упоминается. Однажды идёт к морю купаться и попадает в беду. Теряет сознание, когда начинает тонуть (не слишком детально!) и просыпается с рыбьим хвостом, способный дышать под водой. Он думает уже, что потерялся, когда его находят две русалки (похожие на рыб-удильщиков) и без слов зовут последовать за ними. Они приводят его к краю впадины (отсюда и по пути он видит стайки рыб), а оказавшись там, оставляют его, потому что не могут покинуть свою территорию. Он снова теряется и с тоской вспоминает свою жизнь на суше, но видит впереди косяк рыб и решает последовать за ними. Через некоторое время он пересекается с русалками-охотниками, которые, несмотря на свою настороженность поначалу, берут его с собой, чтобы представить королеве. В пути они рассказывают ему, что её уже долгие годы мучает скорбь по маленькому сыну, которого в бурю унесли волны. Морской народ пытался отыскать его, за возвращение сына королева даже обещала свою руку, но всё было тщетно. Когда мальчик встречается с ней, королева тут же узнаёт в нём своего потерянного сына и крепко его обнимает, говоря, что всегда знала: однажды он вернётся к ней. Матиас перечитал записи, удивляясь, как смог создать столько за такое короткое время. Ничего подобного с ним ещё не случалось. Никогда, даже в детстве, когда он писал короткие рассказы на последних страницах тетрадей, целая история не возникала вот так, в один момент, уже готовая быть написанной от начала до конца. Образы в его мыслях уже собирались в слова, как частицы собираются в многогранные кристаллы, создавая произведение такой же простой естественной красоты, далёкой от написанных им глупых комедий для начальной школы. Он знал отчего-то, что именно эта книга увековечит его имя, станет одним из лучших его творений. С ней всё его творчество из посредственного и переходящего переродится в нечто, способное менять людские судьбы. Всю свою жизнь он мечтал написать такую книгу, о каких обычно вспоминают при единой мысли о детстве. Всем своим сердцем он верил, что если однажды и сможет создать подобное, то только сейчас, с этой историей, что уже совсем материально лежала на листе блокнота, в котором осталось так немного невырванных страниц. Переписанные сказки подождут: детям мира не нужна очередная история о Золушке. Но им нужно это. Одолеваемый этими мыслями, Матиас вернулся домой всё ещё в приподнятом настроении. Он напевал себе под нос мелодию любимой песни, хоть раз радуясь своему одиночеству, когда прошёл в гостиную. Всё напевая, он небрежно бросил свой полупустой рюкзак в направлении, что обычно вело на мягкий диван...но промахнулся. Сумка задела рамку с пейзажем острова, и обе они свалились на пол со стекольным треском. Выругавшись, Матиас подошёл к стене и опустился на колени, чтобы собрать осколки. Разбитая рамка его не сильно волновала – подаривший её человек вскоре исчез из его жизни, а их непродолжительные отношения ему не хотелось вспоминать ни в единой детали. Он злился на себя и свою небрежность, бормоча самому себе обвинения, пока собирал стекло и обломки с ковра. Картонная перегородка, удерживавшая рисунок на месте, тоже выпала из рамки, так что подняв с пола пейзаж, он заметил надпись на его обратной стороне. Карандашные линии почти бесследно исчезли, но, чуть прищурившись, он смог их прочесть. Остров Хавманн, 3 июня 1830. Он перевернул лист, с удивлением рассматривая такие, казалось бы, знакомые выцветшие акварельные мазки. Матиас не подозревал, что этому рисунку столько лет – пейзаж был похож на работу студента, какие обычно продают свои зарисовки в разгар туристического сезона – ничего примечательного. Но чем дольше он вглядывался в смутные линии, тем более отчётливым становилось чувство, будто это место зовёт его. Он почти слышал плеск волн, ударяющихся о скалы, и их же тихий шёпот, когда они уползали назад в море по влажному песку. Он не имел понятия, где находится этот остров, кроме догадки, что это это где-то у побережья Норвегии, и никогда раньше ему не приходила мысль узнать, можно ли посетить это странное место. Но теперь он хотел убежать туда и скрыться там от трудностей существования в человеческом обществе. Более того, он хотел взять Лукаса с собой. … Остров Хавманн, 20 июля 1830 Матиас никогда не был так счастлив. Последние четыре часа они с Лукасом провели вместе, на скалах или в воде, разговаривая, смеясь и просто наслаждаясь друг другом, как это делали влюблённые во все времена. Солнце давно зашло, лишь тонкий месяц блестел с неба, а они лежали рядом, держась за руки и любуясь звёздами. Пробивавшаяся сквозь песок трава покалывала затылки. Матиас придвинулся к Лукасу теснее, притягивая его в крепкое объятие и вдыхая тёплый солоноватый запах светлых волос. Он вспоминал последний раз, когда вот так в упор глядел на звёзды – это была та самая ночь, когда он выпил слишком много опия и едва не умер. Звёзды тогда казались особенно далёкими и холодно неприступными, как ангелы, равнодушно освещая его своим бледным сиянием. Теперь же тонкие лучики не были враждебно остры, ни причиняя ни добра, ни зла, а лишь наблюдая с высоты. Они светили другим светом на совершенно другого человека. Матиас решился прервать тишину: – На земле, – сказал он, – мы иногда загадываем звёздам желания. Лукас тихо усмехнулся, но ближе прильнул к Матиасу, устроив голову на его груди. – Что бы ты загадал? – спросил он, снисходительно поощряя эту фантазию. Матиас вздохнул, проглатывая тяжёлую горечь, что всякий раз душила его при мысли об их с Лукасом связи. – То, чего у меня никогда не будет. Я бы пожелал ночь вместе с тобой, целую ночь, а не короткие часы. Я бы пожелал о каждой ночи и каждом дне с тобой. Чтобы мы могли всегда быть вместе, чтобы я мог просыпаться рядом с тобой каждое утро и не ждать больше долгими днями твоего возвращения ради нескольких часов, и потом не ждать снова, потому что я не могу пойти за тобой. – Он сделал глубокий вдох. – Но если я попрошу об этом, я лишь выброшу своё желание на ветер. – Его голос стих, затухая, как тлеющие угли. Лукас молчал несколько мгновений, а когда заговорил, его голос звучал всё так же мягко и умиротворённо: – Будь благодарен тому, что у нас есть этот пляж. – К чему ты клонишь? – Матиас нахмурился, заглядывая в его лицо. – Это единственное место, где мы с тобой равны. Земля мне дом не больше, чем тебе море. Пляж – это место, которому никто из нас не принадлежит, и этим мы едины. Я не могу остаться здесь, потому что моё время на суше коротко, как не можешь и ты, ведь прилив затапливает берег, каждый день обращая его в море. Они снова молчали. Матиас думал над его словами – правдивыми, с какой стороны ни взгляни – и всматривался в небо, ища созвездия или хотя бы точку света, что смогла бы проложить ориентир сквозь хаос незнакомых светил. Он взглянул на Лукаса, но тот смотрел куда-то в сторону. Он вздохнул снова – его тайна камнем давила изнутри. Он хотел рассказать юноше о своей позорной слабости, ему было нужно, но Матиас не знал, с каких слов стоит начать. Лукас открыл перед ним все свои раны, истязая себя вновь переживаемой болью, когда говорил об Эмиле, и теперь он боялся, что его порок покажется чем-то ничтожным и жалким. – Лукас, – обратился он, приподнимаясь с песка. Тот последовал за ним, окончательно разрывая недавнюю теплоту и близость. – Что такое? – Я должен рассказать тебе кое-что...о чём мне следовало сказать уже очень давно. – Он уже не был уверен, стоит ли продолжать. – Ты...видел флаконы у моей кровати, верно? – Видел, – отозвался Лукас, медленно кивнув. Воздух вокруг застыл. Матиас сглотнул упрямый волнительный ком, уже рвавшийся прочь из горла. Он никогда и никому раньше не рассказывал о своём пристрастии. Весь Копенгаген знал об этом, но эти люди замечали всё без слов и признаний, видя его на частых вечерних встречах. Он так сильно любил Лукаса, что показаться в его глазах чем-то низким и порочным было равносильно смерти. – Ты знаешь, что такое наркотик? – вымученно спросил он после долгих раздумий. Лукас покачал головой. – Они бывают самыми разными, но тот, что у меня во флаконах, называется лауданум или же опий. Он притупляет восприятие и не даёт мне чувствовать так же сильно, как без него. Я начал принимать по капле, когда жил на земле, был окружён ненавистными мне людьми и не мог сбежать от собственных чувств. Но чего я больше всего стыжусь, так это того, что даже оказавшись здесь, я не прекратил принимать эту настойку. Лукас помрачнел в лице. – Зачем тебе нужно было убегать от своих чувств? Этого момента Матиас боялся более всего и ждал его с немым ужасом. Слова жалости к самому себе и ничтожные оправдания уже звенели в его голове. Он поднялся на ноги и выпрямился, стараясь отвлечённо глядеть куда-то вдаль. Несмотря на все усилия, голос зазвучал с дрожью злости и обиды: – Потому что, – сказал он, – я ненавижу ту жизнь и ненавижу того себя, которым был на земле. Ненавижу так сильно, что пытаюсь притвориться, будто это не моё и не я. Я пытаюсь сделать так, чтобы жизнь проходила мимо меня быстрее, чтобы она была непрерывной тупой болью, а не тысячами свежих ран. Я ненавижу то, как жил до этого времени, и ненавижу наркотик, которому я стал рабом, как бы сильно я не любил его за равнодушие и покой в моменты, когда я мог бы разрываться на куски от гнева! Лукас тоже выпрямился рядом с ним, не желая сидеть на месте и быть безучастным слушателем. – Я не понимаю! – воскликнул он. – Моя боль неизмеримо сильнее твоей, но я никогда не хотел от неё убежать! Но теперь, когда ты здесь, вдали от всех отвратительных тебе вещей, что заставляет тебя продолжать это? Громкие, дрожащие голоса эхом раздавались в ночной тишине, заглушая тихий шорох воды. Матиас устало провёл ладонью по лицу. – Потому что хоть мои прежние огорчения и покинули меня, их место заняла новая боль. – Что же это, например? – в голосе Лукаса уже звучала враждебность. Невысказанная мысль об Эмиле и всей той многолетней скорби, через которую он прошёл после его гибели, закрадывалась в умы обоих. – Ты! Я люблю тебя сильнее, чем мог себе представить, сильнее, чем хоть одну живую душу до тебя. Я ведь сказал тебе: будь у меня желание, я бы попросил у звёзд быть всегда с тобой. Но каждый день мы снова и снова расстаёмся, и каждый раз это причиняет больше боли, чем в прошлый. Без тебя я тень самого себя. Я продолжаю это, потому что иначе боль расставания с тобой сведёт меня с ума или погубит. – Его голос был надорван отчаянием, он умолял Лукаса понять свои слабость и горе. Горячие слёзы застилали глаза, и он безропотно позволил им покатиться по лицу, рвано вздыхая и задыхаясь безобразным смешением ненависти к себе, любви, приносившей им обоим и печаль, и радость, и отчаяния, которым обернулись его мечты освободиться из опиумного плена. Ему было уже всё равно, если признание вызвало в Лукасе отвращение. Как, в конце концов, он мог ненавидеть себя и ожидать при этом чьей-то любви? – Прошу, пойми, – взмолился он, не смея взглянуть на юношу. – Я всегда совершал ошибки из-за любви и боли, что она мне причиняет... С удивлением он почувствовал объятие чужих тонких рук. – Я понимаю, – раздался тихий голос, так же давящийся слезами, как и голос Матиаса. Слова были больше не нужны, и они стояли в холодном небесном свете, борясь с потоком слёз: один искал утешения в руках другого, оба в глубине души страдали от горькой правды в словах Матиаса – что бы они ни сделали, они никогда не будут по-настоящему вместе.