Между Морем и Берегом

Набережная Копенгагена, 15 марта 2013 Матиас стоял на краю палубы парома и любовался тонущим вдали городом, напоминающим о себе лишь смутными отблесками в утреннем тумане, и на душе его было легко. Все давления, все однообразные рутинные спирали и вечно гнетущее чувство, будто жизнь пролетает мимо, – всё осталось позади, он был спокоен. Разочарованная маска слетала прочь с его лица, и он снова мог взглянуть на самого себя, настоящего, на долгие годы забытого под слоями формальностей и огорчений. Он стоял здесь один, а люди в толпе вокруг, беспричинно вглядывающиеся в исчезающие очертания города, казались лишь фоном, и в этом уединении у него появилось время ещё раз обдумать последние события. Самым важным было то, что Лукас теперь был вместе с ним. Не совсем физически: он отошёл взять, как догадался Матиас, первую порцию кофе из нового бесчисленного множества, но всё же согласился составить ему компанию. Уговорить его было непросто. Матиас вздохнул и перевёл свой взгляд с далёкого берега на морские волны, теряясь в своих мыслях, таких же глубоких и беспокойных, как сам океан. Хоть формально Лукас и мог вернуться к жизни в обществе, он, будто обезволенная дикая птица, тянулся к единственному человеку, кто был к нему добр – к Матиасу. Он видел Лукаса уязвимым, в те моменты, когда тени кошмаров всё ещё следовали за ним после бессонных ночей, и видя его таким, был вынужден держать всё разрастающиеся чувства на замке и быть ему другом, даже когда надежда на ответную любовь рвалась прочь из груди. Но Лукас выглядел таким сломленным и разбитым, что его хотелось лишь защитить, а не отягощать признаниями. – Я не выдержу здесь больше ни минуты, – воскликнул Лукас отчаянно. – Не переношу этот город. Я думал, если перееду, станет лучше: в конце концов, меня здесь никто не знает. Но даже чужие тебе люди найдут способ обвинить тебя. Матиас видел тогда это отчаяние, и ему невыносимо хотелось обнять Лукаса и пообещать ему что-нибудь, – он и сам не знал – что могло бы его утешить. Но вместо этого он просто сложил руки на коленях, боясь даже коснуться его сквозь неприступную защитную стену. – Я знаю, куда мы можем уехать отсюда, – отозвался он, ощущая всё большую уверенность в своей идее. – Помнишь тот пейзаж с островом? Лукас сжал в руках кофейную чашку, хмуро разглядывая её белый ободок. – Почему ты решил туда отправиться? – спросил он скорее с любопытством, чем с опаской. Это уже было хорошим знаком. – Не знаю, – признался Матиас. – Но я очень много думаю об этом острове в последнее время, и чем чаще я о нём думаю, тем сильнее чувство, что это место для меня чем-то особенно. И я думаю, нам обоим не помешает немного изоляции. Я смогу там писать, ты – работать над иллюстрациями. И я правда хочу хоть немного побыть вдали от людей. Лукас покачал головой и попытался выиграть время, отвлекаясь на долгий глоток кофе. – Я не уверен, – проронил он тихо. – Мне нужно это обдумать. – Не вижу причин для отказа, – настоял Матиас. – Ты ведь хочешь выбраться отсюда? А это хорошее место. Художник отставил чашку и затих, и лишь призрачные тени мыслей блуждали по его спокойному лицу. Матиас тихонько его разглядывал, вновь поражаясь этой красоте: ну точно живая мраморная скульптура в приглушённом белом свете пасмурного дня. – Ладно, – согласился Лукас наконец. – Ладно, я поеду вместе с тобой. Матиас вернулся в реальность из своих воспоминаний, когда Лукас подошёл к нему, держа два картонных стаканчика с кофе. – Я купил тебе с карамельным сиропом, – сказал он, протягивая ему один из напитков. – Тебе такое, кажется, по вкусу. Матиас взял стакан и поблагодарил его. Берег больше не был виден на горизонте, и он покрылся мелкими мурашками. Ему никогда не нравилось путешествовать на суднах, да и вообще находиться среди воды. Всю жизнь его преследовал страх утонуть, а в детстве и вовсе мучили кошмары: казалось, лёгкие переполнялись тяжёлой солёной водой, и он просыпался с отчаянным кашлем и в холодном поту. Но он не мог рассказать об этом Лукасу, который столькое потерял и пережил в жестоких лапах моря. Матиас вспомнил свой первый урок плавания: как он держался края бассейна и был спокоен, но стоило отпустить скользкий бортик и сделать пару неуверенных движений в воде, как она начинала тянуть его ко дну, и он закатывал истерику, крича в ужасе, а испуганная мать бежала к бассейну, думая, что её сына топят. Он так и не научился плавать, а в компании других подростков всегда оставался на суше, не решаясь зайти в воду, если она доставала выше его колен. – Ты рад? – спросил он Лукаса воодушевлённо, пытаясь думать хоть о чём-то, кроме неизмеримой глубины под этим паромом, и молясь, чтобы ему никогда не пришлось посмотреть «Титаник». Лукас пожал плечами, насколько это было возможно в его облегающем пиджаке. Матиас завидовал его стилю и стройному телосложению, благодаря которому молодой человек мог носить вещи, о которых он сам мог лишь мечтать. – Не особо, – последовал ответ. – Хотя приятно наконец выбраться из города. – На какое-то время Лукас задумчиво затих. – Я заглядывал в машину, чтобы передвинуть некоторые вещи... Есть какая-то причина, почему ты взял с собой те пляжные игрушки? – Ради веселья, наверное, – смущённо улыбнулся Матиас. – У нас в распоряжении будет целый пляж, и было бы... – Он одёрнул себя на слове "безумие",– ...большим упущением не построить пару замков из песка! – Сколько тебе лет? – Лукас раздосадованно покачал головой, хотя в его голосе отчётливо прозвучала усмешка. – Лукас! – шутливо возмутился он. – Невежливо спрашивать даму о её возрасте! Уголок пухлых губ на долю секунды дёрнулся вверх, но вскоре и от этой тени улыбки не осталось следа. Матиас улыбнулся сам себе. Вдали от всех насущных проблем к нему возвращались прежние оптимизм и чувство юмора. Он очень надеялся, что и после возвращения в Копенгаген ему удастся их сохранить. Целый мир сейчас казался яснее и ярче, и даже облачная скорлупа дала трещину, позволяя ранним весенним лучам осветить палубу. Когда течение за бортом усилилось, а вдали стали различимы порт и набережная Ставангера, был ранний вечер, и Матиас почувствовал, будто что-то между ним и Лукасом переменилось. Возможно, они оба теперь ощущали свободу от повседневных проблем и обязанностей, а может, они просто привыкли друг к другу и начали чувствовать себя спокойнее – хотя они по большей части просто молчали, им было легко говорить друг с другом. Лукас работал над зарисовками к новой книге: он одобрил идею, хотя до конца не понимал, какую она несёт цель. – Это хорошая идея, Матиас, – сказал он, – и я с радостью выполню к ней иллюстрации, но я не совсем понимаю, в чём её суть. Что ты хочешь этим сказать? Матиас глядел в окно, наблюдая за медленно плывущими горами, угрюмо хмурившимися на ленту дороги, будто присутствие людей в этом обычно безлюдном месте их оскорбляло. Наконец, он нашёлся с ответом: – Думаю, это для всех, кто хоть раз чувствовал себя не на своём месте...знаешь, будто между двумя мирами. Детям всегда очень тяжело вписаться в общество и найти своё место, и я хочу показать, что как бы больно это порой ни было, они найдут его в конце концов. Лукас смерил его оценивающим взглядом и спросил: – А ты уже нашёл своё место в мире? – Нет, – ответил он. – Не похоже на то. Лукас задумчиво склонил голову и продолжил вырисовывать придуманного Матиасом мальчика, оживляя его образ на бумаге. Помолчав какое-то время, он заговорил снова: – Знаешь, эта книга – мой первый в жизни заказ. Матиас не смог скрыть своего удивления и этому признанию, и тому, что Лукас по собственному желанию заговорил с ним первым. – Правда? Но у тебя такой уровень да ещё и собственный сайт! – Никому не нравится то, что они там видят, – ответил Лукас устало. – А если и нравится, люди отказываются от работы после знакомства со мной. Если честно, я не жалуюсь. Я рисую всё, что сам пожелаю. Читаю. Не сплю. Матиас не удержался от вопроса, откуда же в таком случае он берёт деньги. – Мои родители довольно богаты, помнишь? Они перечисляют мне деньги каждый месяц, чтобы поддерживать моё существование. До тех пор, пока я не возвращаюсь к ним, разумеется. Они больше не хотят иметь со мной дело. Давно умыли руки в моём отношении, потому что я не смог смыть кровь со своих. – Его голос был ровным и спокойным: он, видимо, уже давно пришёл к этой мысли. – Ох, мне жаль. Прости, что спросил. Вздох. – Почему всё время нужно извиняться? – Вопрос не подразумевал ответа и, как ожидалось, его не получил. Неподалёку от местной деревушки находилась церковь, которую Матиас уже долгое время хотел увидеть. Там хранился мемориал его предшественнику, воздвигнутый его близким другом, и чем ближе они подъезжали к этому месту, тем сильнее становилось волнительное покалывание у него в горле. Камни церковных стен были неприглядно серыми даже в тёплом свете весеннего вечера, она давила пейзаж своей неуклюжей громадой, напоминая о жестоких прошлых веках, стояла безвременной крепостью посреди разрозненных надгробий, в камне каждого из которых была увековечена своя трагедия. Это место бесконечно отталкивало, и яркие плакаты с доски объявлений не могли его приукрасить. Он припарковал машину и заглушил двигатель. Лукас растерянно огляделся. – Всё в порядке? – Да, – кивнул Матиас, – но я хотел бы остановиться тут на пару минут. У нас полно времени, а здесь находится напоминание о писателе, которым я очень восхищаюсь. Тебе не обязательно идти со мной. Это не надолго. – Ничего страшного, я тоже хочу взглянуть. Матиас снова не сдержал улыбки. Всякий раз, когда Лукас проявлял интерес к чему-то, кроме своего чувства вины или творчества, он чувствовал, будто они оба чего-то добились. Аскетичная снаружи, церковь оказалась пышно и богато обставлена внутри. Родители не водили Матиаса в церковь, да и он сам не был сторонником таких мероприятий, поэтому об убранстве церквей знал совсем немного. Он находил приятным быть частью объединённого общей идеей общества, хотя в то же время не хотел, чтобы мировоззрение определяло его как личность. Он плыл по течению жизни, не заботясь о том, что станет с ним после смерти, пока она не была близка. Писатель много думал о том, во что верит Лукас и приносит ли это ему надежду или же ещё большую боль. Он боялся окончательного забвения Эмиля или вечных мук для себя самого? Едва оказавшись в стенах церкви, Лукас потянулся к витражным окнам, а Матиас отправился на поиски нужной таблички. Это было непросто сделать в приглушённом свете свечей, когда за окнами уже стемнело – их яркие торжественные краски были созданы для солнечных лучей. Когда он наконец нашёл, что искал, его поразили скромные размеры медной таблички, затерявшейся среди остальных давно забытых имён. Его предшественник умер не на острове и не в самом Ставангере, но обстоятельства его смерти стали причиной создания этого далёкого от Копенгагена отголоска его жизни. Он тихо прочёл надпись вслух, чувствуя, как по спине бегут мурашки при виде собственного имени на посмертном мемориале. Памяти Матиаса Кёлера, рождённого 2 апреля 1805 и усопшего 20 ноября 1831 «Тот, чьё имя писано по воде» Установлено Гилбертом Байльшмидтом в феврале 1832 в память о настоящем друге – У него твоё имя. Матиас вздрогнул, когда Лукас вдруг возник рядом, выведя из ступора. – Да, – ответил он. – Но мы никак не связаны. Это просто одно из множества удивительных совпадений, знаешь ли. Лукас подошёл чуть ближе, касаясь кончиками пальцев холодного металла. – Где он жил? Может быть, я знаю это место. Матиас покачал головой. – Он из Копенгагена, там же и умер, но провёл год одном из островов того архипелага, куда мы с тобой направляемся, и именно там он был по-настоящему счастлив. Табличка находится здесь, потому что обстоятельства его смерти до сих пор неясны,– он вздохнул. – Видишь эту цитату? – Я уже слышал эти слова где-то, – кивнул Лукас. – То же самое написано на могиле Джона Китса, – объяснил Матиас. – Китс этим хотел показать, что его имя жило недолго, хоть впоследствии это и перестало быть правдой, но здесь совсем другое значение. Дело в том, что, как я и сказал, никому точно не известно, как Матиас ушёл из жизни, – прости, очень странно произносить своё имя в таком контексте. Самая популярная теория предполагает, что он утонул, и текст таблички служит тому подтверждением. – Говоря об утоплении, Матиас ощутил, как это слово эхом отзывается в той животной части его сознания, где прятался старый мучительный страх, и вот уже чувство холодной воды, накрывющей его с головой и тянущей на дно, снова ожило в нём. Он пришёл в себя как раз к моменту, когда Лукас задал следующий вопрос, удивляясь тому, что сам художник остался равнодушен к упоминанию смерти в воде. Возможно, дело было в том, что он винил в случившемся себя, а не море. – Так чего же в этом особенного? – Что ж, – начал Матиас, прочистив горло, – официальная версия гласит, что это был несчастный случай, но есть также мнение, что он...наложил на себя руки, а в девятнадцатом веке тема самоубийства была жестоким табу. Так что в обществе перестали говорить о нём, а его другу пришлось установить табличку ему в память так далеко, и поэтому он забыт по сей день. – Думаешь, он заслуживает, чтобы о нём помнили? – Лукас спросил это так вкрадчиво, будто испытывал Матиаса на преданность своему кумиру. – Да, – ответил Матиас без раздумий, – но только за последнюю его книгу, которую он не закончил. Всё, что он писал раньше, было просто ужасно. Половину из этого он написал под опием, и это заметно, но вот последняя книга вышла совсем другой. Она очень чувственная и искренняя, хотя почти всё остальное, что он писал, было неправдоподобным и очевидно написано ради денег. Я думаю, тебе стоит её прочесть, потому что я никогда ещё не читал ничего наполненного настолько искренними чувствами. – О чём она? – спросил Лукас. – Обо всём, что он ненавидел. О лицемерии, равнодушии, о том, как люди притворяются, будто им есть дело друг до друга. Главного героя, кстати, зовут Лукас, и он один из тех, кто впервые выходит в свет высшего общества, влюбляется в красоту и роскошь, но вскоре начинает видеть галлюцинации. Он обращается к доктору, а тот распускает слухи о его сумасшествии. Книга не закончена и обрывается на том, что главного героя собираются отправить в лечебницу. Я хотел написать об этой книге в своём университетском сочинении, но мне тогда сказали, что она не считается классикой. Я бы написал об этом удивительном персонаже. Думаю, он был наполовину фантазией Матиаса, а наполовину – отражением его самого: у них разные качества, но общие знания и опыт. – Он вдруг остановился, смущаясь тому, как далеко зашёл, и боясь, что начал казаться занудным. – Так что да, – подвёл он итог, – тебе стоит на это взглянуть. Я взял книгу с собой, если тебе интересно. – Думаю, да. – Лукас чуть заметно кивнул, кажется, увидев, как сильно Матиасу полюбилась эта книга. ... В море между островом и Ставангером, 27 мая 1831 Время песком вытекло сквозь пальцы. Песком, таким же, как и тот, что застилал их пляж. Море и песок, море и берег, неожиданное единение и неизбежное расставание. Они были так красивы в этот час и в это время года. Но в этом месте всегда было пугающе тихо. Даже птицы никогда не кричали в небе. Он уже привык к тишине – так много её было в его жизни за прошедший год. Матиас несколько раз медленно моргнул, чтобы очистить свой разум и распутать свившиеся клубком мысли. Год прошёл, пришла пора возвращаться в место, где он меньше всего хотел быть – домой. Он всегда знал, что ему недолго суждено пробыть на острове, но вдали от цивилизации дни сливались для него в одну бесконечную череду. Рождество, Новый Год, день рождения...всё это пролетело мимо. Но один день для него всегда угрожающе нависал дождевой тучей, и теперь он покидал всё, что было ему дорого. Лукас, Лукас, Лукас, Лукас. Это имя было обещанием, молитвой, поэмой из двух слогов с ударением на первый. ЛУ-кас. ЛУ-кас. Оно было его компасом, его истиной, его верой. И оно принадлежало тому, кого он больше никогда не увидит. Где он был, когда шаткое судно отправилось в свой путь по волнам? За день до отплытия они сказали друг другу слова прощания, и даже тогда Матиас видел пропасть между ними: Лукас не стал снимать свой хвост. Он приложил к нему ладонь, осязая пульс под чешуйками и кожей, поражаясь живой силе и ровным толчкам крови. Он снова видел, как идеально он дополнял человеческое туловище, совершенно плавно и естественно: это был Лукас, не просто его часть, но он сам. В тот миг Матиас и понял важную неоспоримую истину: хвост был самой его сущностью и причиной, что не позволяла им всегда быть вместе. Каждый толчок пульса, пробивавшийся сквозь сиявшую чешую, отсчитывал секунды их единения, и он отчётливо чувствовал, как они ускользают. Он думал, как они вообще сблизились, если жизнь Лукаса была ему совершенно неизвестна, оставаясь скрытой под толщей воды. Он сказал, что скоро отплывает, и с чувством вины молчаливо благодарил Лукаса за то, как стойко и спокойно тот выдержал это признание. Он никогда бы не сумел рассказать ему, что на самом деле чувствовал, и это приносило больше всего досады. – Я попытаюсь вернуться, – пообещал он, взяв Лукаса за руку и любуясь благородным сиянием его чешуек. Даже говоря свои клятвы, он знал, что требовательное общество не отпустит его на остров снова. – Не давай таких обещаний, – ответил Лукас, качая головой, – или ты сделаешь себя лжецом. – Я уже лжец и всегда им был. Я живу ложью, – сказал Матиас с горечью. – Ты никогда не говорил мне ничего кроме правды, – возразил юноша. Истерзанное сердце не могло выдержать такого простого и ясного знака всецелого доверия. Матиас ощутил ком тошноты, подкативший к горлу, и сделал несколько глотков воздуха, чтобы успокоить вновь наполненное наркотиком тело. Он вглядывался в синюю глубину, представляя, как там в темноте поблёскивают серебром сотни хвостов. Возможно, среди них был и Лукас. Последние мгновения, что они разделили вместе прошлой ночью, навсегда останутся в его памяти, как и те недолгие драгоценные часы, когда они могли забыть о вынужденном скором расставании, вместе забыться, и в мире больше не существовало ничего, кроме них и их любви. – Я вернусь. Я снова буду с тобой, – будто в горячке шептал он между отчаянными поцелуями и признаниями в любви, снова и снова повторяя эти слова и пытаясь дать им обоим надежду. – Не говори так, – отвечал Лукас. – Люби меня по-настоящему, без пустых обещаний. Позволь запомнить тебя честным. Луна и звёзды светили с безжалостной яркостью, врываясь в маленькое оконце и заливая комнату серебром. Серебро же отражалось от заколки в волосах Лукаса и подсвечивало её золотистым мутным блеском. Я люблю тебя, – сказали они друг другу бесчисленное количество раз. – Я люблю тебя и рад, что моё сердце принадлежит тебе. Я всегда буду помнить тебя. Матиас глядел в глубины вод, и слёзы застилали его глаза. Он хотел бы и сам стать водой, стать таким же спокойным и неприступным, быть в движении, но не быть живым, быть силой, лишённой разума – лишь так он смог бы вынести отведённое ему земное время. Он бы нёс Лукаса в своём течении... Но агония расставания была неумолима. Они нашли друг в друге потерянные половинки собственных душ и срослись воедино, а теперь, с кошмарной неописуемой болью, снова были разорваны. Стоило Лукасу вернуться в море, когда он ни минутой больше не мог оставаться на земле, стоило им в последний раз припасть к губам друг друга и в последний раз разорвать поцелуй, Матиас сделал две вещи. Во-первых, открыл свой тщательно уложенный багаж и вынул один единственный флакон. Пробка плотно сидела в горлышке, но в конце концов ему удалось её вытащить. Он не предавался обманчивому удовольствию наркотика с той самой роковой звёздной ночи, но теперь ему было жизненно необходимо ослабить эту боль – первую настоящую боль в его жизни, в сравнении с которой вся другая боль была ничтожна. Горечь опия жгла ещё сильнее, чем он помнил, она чернилами въедалась в его рот, сырым тряпичным комом застревая в горле... Во-вторых, он взял перо и чернильницу и написал Лукасу письмо – письмо, которое никогда не будет отправлено, адресованное любовнику, что не умел читать. Он вложил его между кирпичами в стене, где никто не смог бы его найти, принял последнюю каплю опия и провалился в глухой глубокий сон.