Между Морем и Берегом

Копенгаген, 30 июня 1831 Ночь вступила в полноправную власть. Облака окутали луну, и лишь несколько слабых звёзд блестели мутным изнурённым светом. Несколько свечей разливали своё бледное пергаментно-жёлтое пламя по комнате, и в его свете Матиас глядел на своё отражение в старом зеркале. Изъеденное временем стекло потемнело, едва отражая его черты, по краям пролегли пыльные тени; казалось, он видит себя сквозь толщу чёрной воды. Едва ли он помнил самого себя, едва он мог взглянуть в свои глаза, боясь их сломленного мёртвенно-мутного взгляда. С похожим взглядом возвращались с войн солдаты, повидавшие слишком многое, чтобы остаться прежними, но только не человек, дрейфовавший от одной компании к другой, улыбавшийся в нужную минуту, как шут, и сделавший себе имя описаниями глупых дворянских причуд. Всё оно в безжизненных колодцах его глаз. Сердце билось медленно; вдавливая палец в свою шею, он ощущал лишь тихо тянущиеся толчки. Мысли тоже были медленны, сонно ворочаясь в его голове, как лёд в мёрзлой реке в начале оттепели. Такие симптомы мог принести за собой лишь опий, и он смиренно принимал их. Не было ни малейшего желания жить и действовать во всей полноте чувств, не было ни малейшего желания впустить мысли о прошлом в свой разум. Он не мог более думать о Лукасе и о том, что оставил вместе с ним на острове. Он никогда не был так одинок, как сейчас. Первый месяц после своего возвращения он не мог протянуть ни единого вечера один. Одиночество лишь обостряло его отвращение к праздным развлечениям, вознося его до ранее неведомых высот. Раньше он мог тешить себя надеждами на то, что его жизнь протекала наилучшим из возможных для него образом. Места альтернативам не было: он находился на вершине мира, а значит, единственный возможный путь вёл вниз. Ему не приходила тогда мысль, что у жизни может быть и иная сторона, и там ни лучше, ни хуже, а просто иначе, чем то, к чему он так привык. Люди не любили это «иначе». Сейчас, когда он успел побывать вдали от них, вкусить мир без законов и осуждений, Матиас не мог более притворяться, что за пределами лживого города ничего нет, потому что видел это «ничего» своими глазами; он не мог более убеждать себя, что всё лучшее уже в его руках, потому что знал, что это жалкий самообман. Бесстрастно, по инерции он сунул руку в карман и вынул флакон опия. Всё чаще и чаще он принимал настойку, глотая несколько капель каждый час вместо допустимых двух раз в день. Всё сильнее мучили его последствия этого злоупотребления: сухость во рту, болезненная усталость, тяжёлое поверхностное дыхание...списку не было конца. И всё же он предпочёл терпеть это, а не сильнейшую в жизни, ничем не ослабленную голую боль. Вытащил пробку и проглотил две капли, обычно спасавшие его бессонными ночами. Тело отчаянно сопротивлялось. Он прекрасно знал, что медленно губит себя. Но важнее всего было то, что в этом мире, обычно судившем людей по их облику, никто другой не замечал этого саморазрушения. Собственный дом стал ему чужим, и было так странно глядеть в окно и видеть там городские здания и людей. Было странно просыпаться под звуки голосов с улицы, окрики глашатаев, тяжёлое эхо лошадиных копыт и гулко перекатывающихся колёс. Но сейчас, в ночной глухой бездне не было места звуку, лишь звенела всепоглощающая тишина. Он оборачивался тишиной как саваном, она укутывала, она утешала. Огонь догасал в тлеющих углях, и всё в этой комнате, чего не касались лучики свечей, было погружено в холодный мрак. Звёзды были так далеки и бледны, больше не было в них того страстного огня, как в их с Лукасом последнюю ночь. Матиас взглянул на циферблат карманных часов: стрелка указывала на три утра. Мутное опьянённое сознание дошло до мысли, что пора бы перестать жечь драгоценные свечи целыми ночами – не при том, с какой жалкой скоростью он писал свой шедевр. Опий начинал действовать, и с благодарностью Матиас отдал себя в руки искусственного сна. Следующим вечером он снова стоял у зеркала, на сей раз при более ярком освещении, и готовился к очередному до боли нежеланному вечеру. Совершенно опустошённый, он, как часовой механизм, повторял шаблонные движения: надеть рубашку с накрахмаленным стоящим колом воротником, брюки, жилет и усердно начищенные до пафосного глянца туфли. Руки дрожали, подвязывая чёрный шёлковый галстук; пришлось даже закусить нижнюю губу, чтобы сделать над собой хоть какое-то усилие. Его разум истёрся и, казалось, вот-вот даст трещину. Сегодня, как случалось всё чаще, мир снова был слишком громким, слишком подвижным и ярким для понимания. Матиас ещё не принял ни капли, покачиваясь на мучительном якоре реальности. Громкий шум суеты раздавался с улицы и бил по его сознанию и слуху с невиданной силой. Звук врывался в окно безумной какофонией, в которой даже, кажется, слышался какой-то ритм, в определённой последовательности ударявший по его гудящей голове. Но сил закрыть уши ладонями не осталось. Опий стирал его в пыль, медленно, но верно разрушал изнутри. Опий убивал его, и Матиас прекрасно знал, что продолжая принимать настойку, он и сам себя убивает. Каждым жестом, каждым знаком тело просило, молило его остановиться. С каждым днём мольба становилась всё более отчаянной, а зависимость становилась всё глубже и прочнее, опутывая его изнутри своими корнями, вытесняя все прочие желания и нужды. Но без опия ему станет невообразимо хуже, без опия он будет часами сидеть за письменным столом, принуждая неподвижные слова отпечататься на бумаге. Без опия он будет лежать без сна целыми ночами, охваченный воспоминаниями и желаниями, водоворотом кружащимися в его голове. Без опия он будет думать о Лукасе, желать Лукаса, помнить его и оплакивать расставание с ним. Невыносимо. Поэтому он должен продолжать. Так он сможет довести роман до конца и сохранить каплю смысла в своей жизни. А в том, что станет с ним после, он не был уверен. Матиас снова подумал о Лукасе и вспомнил один из моментов, когда они лежали друг напротив друга, когда он испытывал чувство полного тихого счастья, которое больше не мог восстановить в своей памяти. Он обводил кончиками пальцев линии его мягких губ, стараясь навсегда запомнить совершенный изгиб и написать о нём однажды. – Что ты делаешь? – спросил Лукас с доверчивым любопытством. – Учусь рисовать тебя, – ответил Матиас с улыбкой. – Ты ведь не умеешь, – напомнил юноша ехидно. – У тебя уйдёт целая жизнь, чтобы научиться. – Я могу нарисовать тебя словами, – сказал он. – Так будет даже лучше. Если я напишу твой портрет, все будут видеть твоё лицо, и твой образ будет принадлежать всем. А если я опишу тебя словами, каждый будет видеть это по-своему, и у каждого будет свой собственный портрет. Я не покажу тебя людям, а лишь помогу представить. Они будут видеть тебя таким, каким способны представить, но ты – единственный и настоящий – всё ещё будешь со мной. Воспоминание отдавало острой болью. Дрожа от отчаяния, он откупорил флакон и проглотил пару капель, потом третью, потом четвёртую... Светлый образ Лукаса исчезал в его мыслях, медленно утопая и растворяясь в безжизненном наркотическом спокойствии, пока на его месте не осталось лишь мутное пятно. Матиас ощутил шаткое недолговечное спокойствие. Этого хватит на ещё одну ночь. Вечер проходил в доме человека, совершенно незнакомого Матиасу, но знакомого Гилберту. Он стоял в зале наблюдая, как разрозненная толпа собирается небольшими группами, будто металлическая пыль, притягиваемая магнитом, и думал о том, что с момента своего возвращения всё более опирался на окружение и связи Гилберта. Казалось, за время отсутствия о нём совсем позабыли. Из законченных его книг за этот год продали лишь несколько копий, а обещанный шедевр не спешил увидеть свет, и люди начали терять интерес к его работам. Странности и причуды были к лицу лишь истинным гениям, а Матиас таковым не был, поэтому его просто считали нелюдимым. Его больше не привлекали беседы о преходящих удовольствиях, ему к лицу было проводить весь вечер одному в отдалении, и хотя говорить ему было не с кем, он знал, что стоит приглядеться к толпе. Улавливая взглядом белые волосы, он замечал, что Гилберт странно разглядывает его весь вечер. Их глаза встретились, и друг незаметным жестом позвал его отойти в дальний угол залы. – Что с тобой стряслось? – спросил Гилберт требовательно, стоило им оказаться в месте, где они не были бы услышаны. Он был несколько ниже Матиаса, но куда сильнее выделялся в толпе за счёт своей статной наружности и обилию знакомств. Сам же Матиас нередко жалел о своём высоком росте. От этого он ощущал себя бесполезным и несуразным рядом с людьми меньшего роста, которые оказывались выше в других отношениях, как ощущал себя когда-то и в компании Лукаса. – Я не знаю, о чём ты, – заикаясь ответил Матиас и пожал плечами. – Ты снова принимал лауданум, так ведь? – прошептал он заговорчески и от раздражения даже всплеснул руками. Видя немое оправдание в его лице, мужчина продолжил: – Не лги мне. Я всё вижу. У тебя глаза как пуговицы. Задетый, Матиас выпрямился, вытянувшись ввысь ещё на несколько сантиметров. И он, и Гилберт, несмотря на давнюю дружбу, были готовы к ссоре, если до неё дойдёт. – Что я принимаю – это моё личное дело, чёрт побери, и я буду благодарен, если ты не станешь совать сюда свой нос, – спокойно, но с явной угрозой проговорил он. По белому лицу Гилберта разлился багрянец. – Взгляни на себя! Ты не можешь совладать даже с собственными пристрастиями! – воскликнул он гневно. Несколько людей тут же с заинтересованным видом обернулись, и Гилберту пришлось снова понизить голос. – Я говорю это, потому что ты мой друг, Матиас, и я беспокоюсь о тебе. Люди ждали от тебя книгу, кто-то ждал две, а ты вернулся ни с чем. Я знаю, ты над чем-то работаешь, или же ты только так говоришь, но это отнимает слишком уж много времени, и публика теряет терпение. Ты не сможешь прожить всю жизнь на старой репутации. Матиас ясно видел в его глазах искренность и нашёл в себе силы выразить собственные опасения: – Что ты предлагаешь? – Два простых шага, – вздохнул Гилберт. – Во-первых, напиши что-нибудь, и напиши хорошо. Этот новичок Кёркленд заметно взволновал публику своей «Светской парой», или как оно называется... Он делает то же, что когда-то делал ты, но делает это в тысячу раз лучше. У тебя появились серьёзные конкуренты, и что бы ты ни написал, оно должно выделить тебя из их рядов. – А во-вторых? – поинтересовался Матиас с неприятным предчувствием. – Публичная свадьба, – заявил Гилберт. – Вокруг множество незамужних девушек, и родители некоторых из них готовы молить на коленях, чтобы их дочерей взяли в жёны. Я женился три года назад. Большинство мужчин нашего возраста, да и многим младше, уже давно женаты. У тебя нет причин оставаться в холостяках, и с годами ты не становишься симпатичнее. Матиас не сдержался и испуганно отступил от друга. Женитьба...Нет, этому не бывать. Он никогда не сможет полюбить женщину. Он никогда не сможет притвориться, что любит женщину. Он никогда не сможет заставить себя жениться на одной из тех девиц, с которыми танцевал на таких же вечерах, перед которыми снимал шляпу или рядом с которыми сидел за ужином. Он любил другого и поклялся никогда не влюбляться снова. Он любил Лукаса и не мог представить себя с кем-то другим. Мысли закрутились вихрем в его голове, и слишком поздно он заметил, что Гилберт ждёт его ответа. – Не...не думаю, что смогу, – еле выдавил он. – Сейчас всё моё время занимает роман. Я буду не самым внимательным мужем. И ни одна из знакомых женщин мне не симпатична. Гилберт усмехнулся и обвёл рукой полную людей залу. – Как благородно с твоей стороны! Но скажи мне честно, друг мой, сколь многие из собравшихся здесь мужчин любят своих жён? Сколь многие из них им верны? Брак – это сделка, ты сам так сказал в одной из своих книг. Так отчего тебе так неприятны те, кого ты не любишь, и какой смысл ты вкладываешь в само слово «любовь»? Это свыше моего понимания. – Лицо его приняло строгое выражение. – Я никогда не понимал твоего отношения к этому, Кёлер, – процедил он холодно, переключившись вдруг на фамилию, будто они были знакомы пару дней, а не дружили всю жизнь. – Половина из твоих сочинений осуждает брак, а другая половина его превозносит. Ты и вправду так непостоянен в своих убеждениях? Или ты настолько фальшивый, что у тебя вовсе нет своего мнения? Сердце быстро и гулко застучало в его груди. Слова и догадки Гилберта были в опасной близости к той истине, что Матиас хранил под замком. Он взволнованно огляделся, пытаясь отвлечь себя, засмотреться на одну из картин, резные завитки на кресле или на группу людей, что проходили в открытые двери залы, но не смог успокоить себя. Когда он нашёл в себе силы заговорить, его голос был натянут, как струна, и мог оборваться в любой момент. – Я очень признателен за твоё неравнодушие, но... – Подумай над этим, – нетерпеливо перебил его Гилберт. – Женитьба – лишь прикрытие, обложка. Если любишь бедную девушку, женись на богатой, а с любимой встречайся на стороне. Если хочешь любви, женись сейчас и ищи ту, что тебе полюбится. Браком можно скрыть любые связи и пристрастия.– Он пригвоздил Матиаса пристальным взглядом. – И если уж это так волнует тебя, скрыть им можно и худшие из пороков. Видимо, закончив, он развернулся и ушёл, с лёгкостью стирая строгую серьёзность со своего лица повседневной улыбкой и присоединяясь к группе гостей. Матиас остался стоять в углу, совсем онемев и с ужасом понимая, что если Гилберт действительно прознал о его предпочтениях, то вскоре они станут достоянием общественности. Он взял бокал вина с подноса проходящего мимо слуги и осушил одним глотком. Зала теперь выглядела совсем как театральная сцена когда-то: фальшивая, раздражающая и совершенно для него пустая. … Остров Хавманн, 20 марта 2013 Матиас отчаянно хотел сделать хоть движение. Затёкшее тело нервно зудело, пряди выбивались из тщательно уложенной причёски, желудок ныл от голода. Найдя подходящий момент, он начал медленно и незаметно поднимать руку. – Замри! – приказал Лукас, не поднимая глаз с листа бумаги. Матиас не смог даже вздохнуть. Выступать в роли натуры было приятно, но он никак не ожидал, что ему настолько долго придётся сидеть без малейшего движения. Это было для него совершенно не естественно. – Разве нельзя просто сделать фотографию и смотреть на неё? – протянул он страдальчески. Лукас положил карандаш и обжёг его своим испепеляющим взглядом. – Это называется портретом с натуры не просто так, – заметил он раздражённо. – Никто не узнает! – взмолился Матиас. – Не рисуя с живой натуры, невозможно по-настоящему ощутить человека, – объяснил он, вздохнув, и снова взял в руку свой карандаш. – К тому же, твоё лицо хорошо подходит для портретов. У тебя очень выразительные черты. – Хочешь сказать, я хорошо выгляжу? – спросил Матиас с широкой улыбкой. – Я хочу сказать, что у тебя очень выразительные черты, – ответил Лукас, поспешно опуская взгляд к листу бумаги. Лёгкий румянец окрасил его лицо. Позже у Матиаса наконец появилось время подумать об их недавнем разговоре. По большей части, об этих краснеющих щеках, конечно. Он не был высокомерным и не любил любоваться собой, но всегда подозревал о собственной привлекательности, особенно при том, какое внимание порой уделял своей внешности. Он был рад, что не стал тогда давить на Лукаса своим вопросом. Если бы он сделал что-то подобное ещё неделю назад, неосознанно выпрашивая для себя комплименты, художник непременно бы разозлился. Возможно, думал Матиас, он просто взрослел и становился более тактичным. В университете он изучал литературу и со временем обрёл привычку подмечать каждый крохотный знак, что писатель вкладывает в своё твоение. Иногда он применял это и к реальной жизни и сейчас мучился раздумьями о том, что мог означать этот румянец. Неужели они с Лукасом флиртовали? Или он просто проронил случайный комплимент и смутился, когда тот был неправильно понят? Что если он уже давно давал ему намёки и подсказки, а Матиас не замечал? В конце концов, это именно Лукас настоял на портрете. Он вздохнул и поудобнее пристроился на подоконнике, чтобы глядеть на море. Окно не было предназначено для отдыха, и это не могла исправить даже современная нейтрально окрашенная мягкая обивка. Но Матиасу всё равно нравилось. Это место казалось ему отчего-то родным, здесь его мысли как будто становились свободнее и яснее. Он ощутил укол вины из-за своих мыслей о румянце на щеках Лукаса, потому что было в их разговоре и кое-что другое, что привлекло его внимание. Он сказал, что для точного ощущения человека необходимо писать с натуры, но Матиас не мог выбросить из головы портрет Эмиля, очевидно перенесённый на лист акварельной бумаги из самых глубоких воспоминаний. За окном просыпалась буря, и в животе у него что-то неприятно сжалось. Воспоминание накатило холодом, как при падении в воду, и по его спине пробежали мурашки. Как долго Лукас морально истязал себя за случайную смерть, если за это время Эмиль из человека и личности превратился для него в символ всех несчастий? Эмиль был корнем всех его страхов, его горя и сожалений, первым витком гордиева узла. Если бы мальчик пережил тот ненастный день, Лукас был бы счастлив. Он бы жил – по-настоящему жил – счастливой жизнью, а история с крушением лодки превратилась бы в шутку для круга друзей, «Боже, мы могли тогда умереть», потрясающее гостей. Но вместо этого он был окован цепями прошлого и кошмарными воспоминаниями о его преступлении, что было случайностью. Как Матиас и ожидал, к полуночи буря обрушилась на островок с разрушительной силой. Он сидел на своей кровати и смотрел в окно, с ужасом наблюдая за бушующей стихией. Крупные градины пулями били по морским волнам и лужам под окном, поднимая фонтаны брызг. Отблески молнии хлыстом рассекали небо, преследуемые раскатами грома. Волны вздымали свои гребни всё выше и выше, накатывая друг на друга, сплетаясь в грязно-серые валики, увенчанные жёлтой пеной. Так глупо и по-детски бояться грозы, но Матиас не мог этого исправить. Вода приводила его в первобытный ужас. Она была жестока, необузданна и непредсказуема, а в такие часы, как этот, когда пролитая с небес вода сливалась с водой моря в единое неразделимое целое, она пугала его ещё больше. Раздался стук в дверь, и он озадаченно нахмурился. Что могло понадобиться Лукасу в такой поздний час? Если только он, как и Матиас, не боялся гроз и не искал утешения. Он покачал головой. Быть такого не может. – Можешь войти! – окликнул он, стараясь звучать громче треска и раскатов за окном. Дверь приоткрылась. Лукас стоял в проёме, сжимая в руках незаконченный роман. Казалось, на его лице были видны следы недавних слёз. Он бросил книгу на кровать. – Можешь забрать назад, – заявил он с явной горечью. Матиас был растерян, но всё же жестом пригласил сесть рядом. После непродолжительных колебаний на пороге комнаты, Лукас всё же сдался и послушался. – Что случилось? – спросил Матиас. – Я думал, тебе понравится главный герой. Он мне чем-то напомнил тебя. – Так ты думаешь, что я слабый, жалкий и легко поддаюсь влиянию? – Сколько ты прочёл? – вздохнул Матиас, поднимая книгу с кровати, куда она была брошена. – Достаточно, – ответил Лукас упрямо. – Я дошёл до момента, когда он говорит с женщиной в салоне и видит фей, летающих вокруг её головы, но не знает, что с этим делать. – Он взмахнул рукой, останавливая Матиаса, который уже собрался вступиться за любимую книгу. – Я знаю, это, наверное, символизирует что-то заумное, но мне всё равно. Я уже ненавижу эту книгу. – Почему же? – Потому что она такая нелепая! – воскликнул он, не сдерживая эмоций. – Ты говорил, что автор был в своё время зависим – так вот, он определённо был под чем-то гораздо тяжелее опия, когда писал это! Он мог бы написать что-то реалистичное, но вместо этого с головой ушёл в фантазии, потеряв по пути смысл, что пытался в них вложить. И почему? Потому что он боялся! Не знаю, что он хотел сказать, но он не смог сделать это прямо. В том и разница, что другие писатели находят смелость сказать, что хотят, а он спрятал свою идею так глубоко, что теперь уже невозможно сказать, что это была за идея. Он замолчал, и на какое-то время они оба застыли в тишине. Вскоре Матиас понял, что Лукас снова плачет. – Я не думаю, что...– начал было он, уже держа наготове объяснение таких тем, как разочарование и отвращение, в духе литературных критиков. – Я знаю, что он делал, Матиас! – отрезал Лукас сквозь слёзы. Никогда раньше за всё время их знакомства он не был так открыт в своих переживаниях. – И я знаю это, потому что и сам так поступаю. Я никогда не был достаточно смелым, чтобы взглянуть людям в глаза и сказать: «Когда мне было девять, я убил мальчика». Я никогда не был способен сказать это вслух. Вместо этого я заполнял свои альбомы всеми этими рисунками. У меня скопились целые книги с кораблекрушениями, сиренами и морскими чудовищами, а всё потому, что в моих снах все они уносили Эмиля на дно. Теперь я знаю, что мне было попросту страшно признать, что кроме меня в его смерти некого винить. Нет никаких чудовищ. Есть только я и глупый безответственный ребёнок, которым я когда-то был. Он замолчал, чтобы сделать вдох, а потом продолжил свою безудержную речь, даже не думая стирать с лица слёзы. – Я скажу тебе, что делал твой обожаемый писатель. Он боролся с обществом, да, но безумцем выставил своего героя. Он знал в глубине души, что слаб и что соблазнился всей той светской роскошью по собственной вине, но он не хотел делать своего героя похожим на себя, поэтому создал его сумасшедшим, а не просто жалким, каким был сам. Он страдал, Матиас, но большой ошибкой было умалчивать о том, что его так мучило. Если бы он не побоялся это раскрыть, если бы отличием героя от общества была его неспособность вписаться в тогдашние нормы и рамки, а не галлюцинации, эту книгу помнили бы сегодня. Это невообразимо печальная история, потому что он не смог признать свою ответственность за то, что сам попался в ловушку, которую другим удавалось избегать. Я знаю это, потому что с девяти лет провожу каждую ночь в страхе уснуть и видеть сны. Я знаю, потому что сколько бы я ни твердил себе, что это моя вина, часть меня всё ещё хочет верить, что это не так. У Матиаса не было слов. Разгар бури остался позади, звенела тишина, а за окном погасли электрические всполохи. Лукас рыдал с таким отчаянием, какого он ещё ни разу в жизни не видел. От каждого рваного вздоха, от каждого всхлипа содрогалось всё его тело, голос сорвался и хрипел такими древними глубинными болью и агонией, которые не знали ни мысли, ни языка. Горе бесконечно лилось из бездонного колодца невообразимой глубины. Матиасу хотелось хоть что-нибудь сказать, но в этот самый миг он наконец понял то, что ему стоило понять уже очень давно: иногда лучше обойтись без слов. Медленно, неуверенно, боясь быть отвергнутым, он осторожно притянул Лукаса в объятие. Не встретив протеста, он прижал его к себе крепче, тихо и утешающе. Ветер снова сменил направление, грозовые тучи вернулись в небо над островом с рёвом, воем и боем градин. Лукас плакал, прижавшись к его плечу, и тяжело дышал. Матиас сидел неподвижно, крепко закрыв глаза; его терзали окружающие звуки и новые раскрытые тайны.