Родственнички

— Это кто там шастает? — голос спросонок прозвучал хрипло и несколько грубо. — Шастье твое, спи давай, — последовал незамедлительный ответ. Андрей удовлетворенно вздохнул и перевернулся на другой бок, подгребая под себя подушку. Тихие шаги на цыпочках по паркету, небольшой сквозняк от приоткрытого одеяла и теплое, голое тело прижалось к спине, нога протиснулась между его бедер, а маленькая рука обняла поперек груди. — Чего не спишь? Рано еще. — Выспалась. — А чего не лежится? — Водички сходила попить. — Мне не принесла? — Хочешь? — Лежи уже. Щекотливый щипок за бок заставил Андрея заелозить, перевернуться обратно и сграбастать подругу в объятья. Ее голова очень удобно устроилась на его плече, а руки и ноги переплелись, занимая привычные места. Он уткнулся носом в ее макушку и вдохнул запах волос. Есть старая народная мудрость — если девушка в твоем присутствии ведет себя как дура, это значит, что она в тебя влюблена. Или она на самом деле дура. Об этом Столяров вспомнил много позже и, мысленно прокручивая на начало их с Настасьей романа, понял, что сам вел себя как редкостный дурак, поэтому оба и не замечали этого нюанса. Первый раз за много-много лет он почувствовал себя так необычно и даже в чем-то неправильно. При каждой встречи с ней ему казалось, что с него сняли жесткую рубашку с твердым воротником, туго завязанный галстук, неудобные синтетические брюки с ремнем, затянутым на дальние дырки, и надели удобный домашний спортивный костюм из мягкого хлопка. Ощущение внутреннего покоя, уюта и дурашливого настроения в ее присутствии не проходило. Правда так стало немного позже. Сначала он искренне растерялся и на их первую встречу не знал, что надеть, каким одеколоном воспользоваться, куда ее сводить. Страхи и неуверенность не исчезли, когда увидел Настю на первом свидании. Ее счастливые глаза, смущенно закушенную губу, нервно перебирающие шарф пальцы, неуверенную походку на высоченных каблуках. Их первое свидание осталось в памяти какой-то невнятной, смазанной картинкой. Оба волновались, одновременно начинали говорить, долго извинялись, смущенно смеясь, внезапно замолкали, вытягивая неприлично длинные паузы. Он перепутал, в какой руке держать нож, в какой вилку, и обнаружил ошибку, только когда доел отбивную. Да и «мясо нежнейшего барашка», как увещевал официант, не оставило в его памяти ни одного воспоминания. С тем же успехом ему могли принести шмат сала в шоколаде, голень жеребца, живую рыбу или кусок колбасы в кляре. Он совершенно не почувствовал бы разницы. Настя тоже побила все рекорды. Постоянно роняла столовые приборы, перевела все салфетки, не рассчитала силу и опрокинула фужер — на скатерти разлилось огромное красное пятно. Романовская смачно матернулась сквозь зубы, вслух пожалев, что не выбрала белое вино. А подскочившему официанту, который попытался исправить ситуацию, они одновременно случайно заехали под ребра. Когда дело дошло до десерта, Столяров с ужасом прикинул, что не знает, по какому сценарию станут развиваться их отношения. Это будут классические «три свидания», после которых уже можно будет смело переходить на другой уровень общения? Но ведь до этого пресловутого «третьего» свидания может столько воды утечь и произойти куча непредвиденных событий. Страх, что они могут разойтись, влекомые жизненными потоками, как это уже было один раз, заставил его собраться и посмотреть на ситуацию трезво. Ведь он хорошо помнил, как его тянуло к Насте, когда они были моложе, когда встречались только в летние месяцы. Она приезжала к родителям мужа с детворой, а он вырывался с работы, чтобы сопроводить жену с парнями к теще. Там он видел в ней молодую, энергичную, эрудированную женщину с неунывающим характером, которая пропускала мимо ушей двусмысленные комментарии свекра, беспробудное тунеядство мужа и придирки свекрови. И, по сути, она осталась точно такой же, как и одиннадцать лет назад, Андрей знал это, нутром чувствовал. Если все пустить на самотек, то они могут так и остаться старыми хорошими знакомыми, и максимум, что будет дозволено, так это только редкие звонки, поздравления с праздниками, «лайки» в соцсетях. А вдруг, выйдя отсюда, произойдет какая-нибудь неожиданность, и они больше вообще не увидятся? Или Настя встретит человека, который окажется лучше него, моложе, богаче, успешней, который сразу же оценит ее по достоинству — ее ум, красоту, зрелость, юмор — и не отпустит? Столярову стало страшно. И душно. И воздух стал слишком плотный и начал плохо поступать в легкие. Он непроизвольно потянулся к воротнику, чтобы ослабить галстук. — Андрей, все хорошо? — обеспокоенно спросила Настя и положила ладонь на его запястье. Он перехватил ее руку, чуть сжал, вопросительно заглядывая в глаза. Она не отвела взгляда, все еще с волнением ожидая ответа. — Едем, — внезапно выдал Столяров. Он резко встал, махнул официанту, расплатился по счету, неловко доставая кошелек левой рукой, потом по приложению на телефоне вызывал такси. И все это не выпуская Настину руку. Настя только судорожно сглотнула и молча, на негнущихся ногах следовала за ним. На выходе, правда, чуть не свалилась с лестницы, но он ее удержал, не давая сломать шею и каблуки. Всю дорогу ехали так же, не произнося ни слова и не расцепляя рук. Таксист хмуро поглядывал на пассажиров в зеркало, ожидая какого-то неприятного подвоха с их стороны. И уже только дома у Андрея, за закрытыми дверями оба дали волю своим эмоциям и желаниям. К великому счастью, они у них полностью совпали. Все это происходило несколько недель назад и Столяров, оглядываясь, с облегчением смог выдохнуть и признаться, что если бы не рискнул в тот момент, то вряд ли собрался с духом во второй раз. Настя рядом зашевелилась, удобнее устраиваясь, подставила губы под поцелуй и крепче прижалась к нему. — Не спится? — Режим сбила. То сплю как сурок, то ношусь дома и на работе как электровеник. Из-за тебя все. — Я-то в чем виноват? — Виноват. И все. Признай свой косяк, и закончим на этом, — она говорила тихо, уткнувшись в его грудь. — Хорошо. Готов принять на себя ответственность за то, что сделал с твоей скучной и размеренной жизнь, и за то, что еще планирую сегодня сделать. Его рука скользнула ниже по ее спине, по пояснице и нырнула между ног Насти. Там было все еще влажно после последнего раза. Ее чуть выпрямило, она подняла голову и с хитрецой посмотрела прямо в глаза: — Вы ж только подумайте — и сна как не бывало, — она опустила руку под одеялом и обхватила его за затвердевший член. — Я с тобой тоже весь режим перегавнял. — Ну кто-то ведь должен быть виноватым. — Вот это точно ты. Творишь со мной что хочешь. Как ему нравилось изучать ее! Как он ее исследовал! С энтузиазмом девственника, который открывает для себя первые радости секса, он обласкивал каждый сантиметр, каждую складочку, каждую выпуклость и ложбинку. Руками, языком, губами. Он с удовольствием узнавал, где она упругая, где мягонькая, где можно ущипнуть, где приласкать. Да, не модель с подиума, но и не модель дирижопля. И целлюлит в наличии, и растяжки, и мимические морщинки у глаз. Весь набор, который она приобрела за эти годы. Но это его не смущало, наоборот, приводило в восторг. Радовало еще и то, что Настя тоже не оставалась в долгу — таких мощных и головосносящих оргазмов он не получал уже очень давно. И дело было не только в физической совместимости — удивляла их эмоциональная близость. С ней он вспомнил, что можно улыбаться, только увидев имя на экране телефона, можно с замиранием в сердце слышать входящее сообщение, можно чатить (господи, он даже это может!) смешные ролики из Интернета, лишь бы только знать, что она тоже обрадуется, увидев, от кого пришло сообщение. Можно, не вылезая из кровати, пересматривать старые голливудские фильмы с гнусавым переводом. Можно делить постель на двоих и не чувствовать, что кто-то посягает на его территорию. Можно утром громко подпевать радио, специально коверкая английские слова, и танцевать в одних трусах, изображая на сковородке игру на бас-гитаре. Можно шкодливо потянуть за низ большой футболки, надетой на Настю, и обнаружить, что под ней ничего нет. Но нужно было отдать Романовской должное — на его личное пространство она не претендовала. Не напирала, зубные щетки и крема не оставляла, условия не ставила, домой и на работу сбегала раньше, чем Андрей Владимирович успевал устать от нее. А вот ему ее было мало. Его это несколько обескураживало и загоняло в ступор — почему она все еще не выделила ему персональное главенствующее место в своей жизни? Столяров не то чтобы ревновал, но имел некоторые претензии к тому, как она расставляет свои приоритеты. Требовал сменить работу («Брось ставку в городской стоматологии, оставь только у частника. Там спокойней, и зарплата не меньше, и времени на отдых больше останется»), меньше носиться с детьми («Они не маленькие, сами найдут, что приготовить и что поесть. И квартиру не засрут. Даже если и засрут — переедешь ко мне, а они там сами разберутся»), разумно распоряжаться личным временем («То есть, как это я тебя только через два часа увижу? У тебя смена закончилась? Закончилась. Ты не дома? Не дома. Так почему тебя до сих пор рядом нет?») Он не хотел, а вернее, не мог ее отпустить далеко от себя. Он должен был ее видеть, или трогать, или чувствовать. Это походило на какое-то наваждение или болезнь, но ему нравилось загибаться от этого вируса. Настя, на самом деле, не давала ему лишних поводов для расстройств и волнений. Ее житейская мудрость и природное чувство юмора много раз спасали в этой жизни, поэтому он умом понимал, что если бы Настю что-то действительно не устраивало, она бы нашла способ донести до него эту мысль. Столяров был немало удивлен, что в ней сохранилось еще много задора и интереса к жизни. Она разбиралась во многих вещах, о которых он только вскользь слышал, или, спросив ее мнение по какому-либо вопросу, в котором Настя точно не разбиралась, ошеломленно слушал ее рассуждения, не лишенные логики и здравого смысла. Хотя, конечно, она тоже не без странностей. Одна из ее особенностей ему очень импонировала при его-то тяжелом характере — Настя не могла долго обижаться. Могла вспылить, рыкнуть что-нибудь резкое и двусмысленное и молча уйти. А потом через три-четыре часа прислать какую-нибудь смешную гифку на телефон, и у Андрея отлегало от сердца. Еще у нее были свои категории «что такое хорошо и что такое плохо», и иногда приходилось долго и скрупулезно объяснять ей, что все на самом деле замечательно и волноваться или обращать внимание не надо. Но если Насте Романовской что-то втемяшивалось в голову, вытравить это было очень трудно. Их первая крупная ссора как раз и дала ему много поводов для раздумий. Через две недели после их первого и единственного полноценного свидания Настя как-то сбавила обороты. Стала избегать его, не соглашалась приехать в гости, больше предлагала встретиться на нейтральной территории. Пришлось вылавливать ее после работы и затаскивать в ближайший сквер. А чтобы задобрить после рабочей смены, всучить в руки классическую шаверму от проверенного поставщика. Все то время, пока Настя с удовлетворенным урчанием поглощала «ролл», Андрей держал паузу, давая ей возможность почувствовать себя лучше и в довольстве. — Настя, что случилось? — пошел в ва-банк Столяров. — Ничего, — она вытерла руки и губы влажными салфетками, выуженными из ее безразмерной сумки, и выкинула использованные бумажки в ближайшую урну. Вроде бы и действия обычные, но все же глаза не поднимала — догадывалась, что конкретно скрывалось в вопросе Андрея.  — Ты все время занята. Сколько раз я тебя ни приглашал, ни звал — ты все время находишь какие-то неотложные дела или непреодолимые обстоятельства, которые вот прям сейчас невозможно задвинуть на задний план и провести время вместе. Я тебе уже надоел? Ты мне не доверяешь? Или нашла себе другого кавалера, который устраивает тебя больше? — Какие обстоятельства? — хмуро вытаращилась на него Романовская. — Какой кавалер? Андрюш, ты сейчас о чем? — Насть, хорош дуру корчить. Я тебя слишком давно знаю — актриса из тебя так себе. Настя поджала губы, покраснела, насупилась, отвела глаза и нехотя промямлила: — У меня рецидивирующий цистит. Столяров понятия не имел, что это, но на всякий случай уточнил: — Это же лечится? — Ты еще спроси — а не передается ли это половым путем?! — вспылила Настя. — У меня, конечно, слабые познания в области медицины, но подозреваю, что нет. — Нет, не передается, — опять буркнула Настя. — Это часто бывает у женщин, у которых мужья моряки или дальнобойщики. — Пока связи не улавливаю. — У тех, у кого большие перерывы, а потом этого добра много и часто. — Мы сейчас про секс говорим? — уточнил Андрей. — Про него, окаянного, — вздохнула Настя. Супротив желания удовлетворенная ухмылка расползлась на лице Столярова. — От ты сволочь! — протягивая гласные, ругнулась она. — Прости, не знаю, чему больше радуюсь — тому, что у тебя давно никого постоянного не было, или тому, что мы еще огого. — Лучше сейчас помолчи и ничего не говори. Просто дай мне время оклематься, пролечиться и привыкнуть. — Не вопрос. Иди в торговый центр, выбирай тортик и чем сегодня ужинать будем, а я через полчаса подойду. — Что? — удивилась Настя. — Ты недопонял? Я говорю, что никаких поползновений сексуального характера мы себе позволить не можем. — Ценю твою самоотверженность и энтузиазм, но обещаю, что свои органы размножения буду держать от тебя подальше. И вообще, время вместе можно провести и по-другому. — А как же еще-то? — Романовская скептически приподняла брови. — Вместе мы никуда не выбираемся. Только и делаем, что твою кровать в жральню и спальню превращаем. Так зачем еще? — Я исправлюсь, честное слово, — пообещал Столяров. Он не очень привычным жестом обнял ее за плечи и прижался губами к виску: — Просто когда мы вместе, не хочу, чтобы ты свое внимание еще на что-то тратила, кроме меня. Настя смешно хрюкнула, с трудом стараясь скрыть веселье. — И что ты хочешь на ужин, монополист? — спросила она, вставая и протягивая руку, чтобы Столяров тоже поднялся. Ее глаза светились неподдельным счастьем, щеки покраснели, а губы так и манили прикоснуться к ним. — Мне все равно, — признался Андрей и опять потянулся к ее виску губами. — Но если ты будешь в одних чулках, я съем даже простые пельмени без соуса. — Пф, — с напускным пренебрежением фыркнула она и повернула в сторону торгового центра. — Если ты будешь в одних чулках, я сама эти пельмени съем. Сырыми. Он хохотал всю дорогу до аптеки, вспоминая ее последнюю фразу. И когда набирал целый пакет каких-то лекарств, супер-пупер гелей и лубрикантов, презервативов разных производителей и мочегонных чаев, тоже с трудом сдерживал удовлетворенное хмыканье. Правда, градус его позитива несколько поубавился, когда он лишние полчаса искал Настю по магазину. Естественно, что в кондитерском отделе ее и след простыл, поэтому пришлось скрупулезно прочесывать все ряды в поисках своей пропажи, которая специально не отвечала на звонки. Романовская сама нашлась — наскочила сзади и чуть не задавила его тележкой, загруженной всякой разной снедью: — Ну их, эти пельмени. Давай я тебе лучше рыбу в духовке сделаю. Столяров тут же забыл, что хотел высказать недовольство, и то, что она четко не выполняет его указания. Плевать. Плевать на все, что может нарушить их связь, которая оказалась слишком хрупкой и еще недостаточно надежной. Он простит Насте эту маленькую шалость, как и еще целую череду ошибок, недомолвок, обид и оплошностей. Андрей считал, что у Насти не так часто выпадала возможность ходить по ресторанам или по увеселительным мероприятиям, и как бы он ни желал монополизировать ее в свое пользование, приходилось марафетиться и выбираться в «свет». Но и там не обходилось без истинного романовского вИдения. Раньше все эти выставки и музеи наводили на него скуку похлеще чужих детских дней рождения. Но все поменялось, когда эти вылазки стали проходить вместе с Настей. Последний поход в Эрарту он запомнил надолго. Мало того, что она ходила по залам и делала вид, словно не замечает его, и пришлось заново с ней «знакомиться» — следовать за Настей по этажам, подходить, заводить разговор, интересоваться мнением по поводу инсталляций и картин. Словом, делать все то, чего у них никогда не было и вряд ли могло быть. «Культурный срез», «Тайная вечеря» и «Третий Рим» — все это обсуждалось тихим, интимным шепотом, и многие вещи открылись для него как в первый раз, заиграли новыми красками. (Прим. афтора: Да сходите же в Эрарту!) На картине «Девушка с душем» Настя надолго зависла: почитала аннотацию, похмыкала, поводила плечами и выдала: — И почему это должно быть плохо? — Тут автор явно указывает на то, что нельзя замыкаться в своем мирке. Нужно «расширять горизонты». — Я вижу здесь другое. Помимо явных признаков экономии материального, морального и эмоционального, не нужно тратить нервы и средства, чтобы добиться чьего-то внимания — есть еще куча других положительных моментов. — Каких? — Андрей внешне старался поддержать «светский разговор», хотя внутри весь трясся от смеха.  — Душ никогда не предаст, не изменит. Сломаться может, да, но всегда в магазине можно приобрести новую насадку, и она не будет ревновать к старой, — начала загибать пальцы Романовская. — Никогда не опаздывает, никогда не передумает, не требует равноправия… — Все! Я понял, — захохотал Столяров. Отсмеявшись и переведя дух, поинтересовался вскользь: — А сама-то ты часто с ним жила? — Это были наши с ним лучшие годы, — тут же выпалила Романовская. — И как это было? Мне покажешь? Настя с подозрительным прищуром посмотрела на него снизу вверх, оценивая, достоин ли Андрей такой чести, поджала губы и процедила: — Я спрошу у него. Может, удастся уговорить. И тем же вечером показала. Столяров был очень благодарен за высокое доверие и впечатлен увиденным. И потом часто, но стараясь не злоупотреблять, пользовался тем опытом, который приобрел в своей ванной тем вечером.