Родственнички

Федор стоял, упираясь плечом в дверной косяк, и озадаченно смотрел на отца. Тот, не чувствуя, что за ним наблюдают, поливал цветочки на подоконнике и подмурлыкивал-подтанцовывал под «Лалаленд», доносящийся из радио. Такая умиротворенная и позитивная картинка никак не вязалась с его вечно хмурым, загруженным работой, делами и телефонными звонками отцом. Федор хмыкнул и мысленно поблагодарил того человека, из-за которого отец опять начал улыбаться, пусть даже и сам с собой. — Привет, — отлепился он от двери. — К тебе можно? — Привет, — Андрей Владимирович протянул руку, здороваясь и ничуть не смущаясь, что его застали за таким легкомысленным делом, как распевание песенок. — Конечно, проходи. — Как дела? — Неплохо. Как сам? — Вот список для следующего заказа. Оплата по факту доставки, как всегда. Андрей Владимирович равнодушно повертел бумагу в руках и отложил в папку: — Давно хотел у тебя спросить. Ты Юрку видел? — Нет, — протянул Федор, задумавшись, — но раз новостей нет — значит, все хорошо. Отец благодушно хмыкнул: — Кофе хочешь? Мне Артемыч с прошлого отпуска привез. — Давай, — не стал отказываться Федор. Так непринужденно и легко они не разговаривали, по ощущениям Федора, наверное, тысячу лет. Смеялись, вспоминали совместные происшествия, рассказывали, что нового, под конец сын не выдержал и поинтересовался: — Па, тебе никогда не приходилось отбивать девушку? — Нет, — признался Столяров-старший. — Но вот желание к чужой женщине возникало. — Неужели? — удивился Федор. — И чем дело закончилось? Ты же редко отступаешь перед сложностями. — Подождал немного, — усмехнулся отец в чашку. — Жизнь сама все расставила по местам. А девушка так хороша, что ты не хочешь дать ей время на раздумье? — Она не такая как все, — уверенно ответил Федор. — Столько лет прошло после нашего расставания, а я только еще больше убедился, что это мое. И то, что у нее ребенок есть и муж, почему-то меня не напрягает. Наоборот, к действиям каким-то воодушевляет. — А она что говорит? — А она еще об этом не знает, — счастливо улыбнулся сын. — Вот ведь свезло девушке, — хохотнул Андрей Владимирович. — Живет себе спокойно и не знает, какое ей счастье привалило. — Скоро. Скоро все узнает, — пообещал Федор, вставая, и невзначай поинтересовался: — У тебя ведь никаких предрассудков против чужих детей нет? Столяров-старший заговорщицки усмехнулся: — Я тебе даже больше скажу — у большинства моих знакомых есть дети. А у некоторых даже внуки. — Внуки?! Они такие старые? Это нам не подходит, па, — поддержал шутку Федор. — Тебя не спросил, — отмахнулся отец. — За своей зазнобой лучше смотри. Может, у нее с мужем все хорошо, и ты там вообще не ко двору придешься? — Нет. Там какие-то непонятки с мужем. Вроде бы он есть, но вместе не живут. Это точно. Они распрощались очень довольные разговором и друг другом. Андрей Владимирович еще долго улыбался после ухода сына, бессмысленно уставившись в шкаф с документацией. Настроение было самое что ни на есть благодушное. И захотелось поделиться им с кем-нибудь. А этим «кем-нибудь» был однозначно только один человек. Он набрал номер на телефоне, послушал гудки. Вероятно, эта «кто-то» чем-то сильно занята, что даже не видит и не слышит, что ее вызванивают, решил он. Не стал ломать голову над такой ерундой, отправил короткое «скучаю» и вернулся к делам. Но когда и через два часа Настя не перезвонила и не отправила сообщение, начал хмуро поглядывать на свой телефон, словно тот был в чем-то виноват. Еще через пару часов и пять проигнорированных сообщений наконец-то дождался от нее звонка. — Андрей. Мне нужно кое-что тебе сказать, — строго выговорила Настя. — Давай встретимся вечером и поговорим. Куда хочешь выбраться? Или дома посидим? — Нет. Никуда я с тобой не пойду. Это, конечно, малодушно с моей стороны. Но мне кажется, так даже лучше… — Что лучше? — Лучше нам с тобой расстаться вот так, по телефону, чтобы лишний раз не видеть друг друга. — Не понял, — Андрей Владимирович даже нервно привстал со своего места. — Все просто, Андрей, у нас с тобой нет никаких перспектив и совместного будущего. Я их не вижу. Поэтому лучше сделать это сейчас и остаться хорошими знакомыми, чем тихо возненавидеть друг друга и потом не знать, как разорвать приевшиеся отношения. — Что ты такое говоришь? — все еще не мог поверить Андрей Владимирович. — Я за столько лет привыкла все решать самостоятельно, без оглядки на кого-то. Мне вся эта полусовместная жизнь тяжело дается. Давай расстанемся здесь и сейчас, пока не стало хуже нам двоим. — Ну хорошо, — процедил он зло, не разжимая зубов. — Вот и я говорю, — почему-то обрадовалась Настя. — И хорошо. Спасибо за все, Андрюш. Пока. Когда в трубке послышались короткие гудки, Андрей Владимирович еще минут пять смотрел на экран и судорожно сжимал телефон в руке. Потом аккуратно положил трубку на стол, словно это какой-то большой кусок гексопластида, сцепил пальцы в замок и уткнулся в них подбородком. Он постарался отмести эмоции, которые зашкаливали и пытались выплеснуться наружу. Очень хотелось швырнуть чашку в стену, смести все документы-папки со стола и выкинуть тот цветок, стоящий на подоконнике, который подарила Настя, в мусорку. Но мозгами-то Андрей Владимирович понимал, что горшок с антуриумом ни в чем конкретно перед ним не провинился. Чтобы перезагрузить мозги, резко поднялся, слазил в бар, находящийся в шкафу, выудил оттуда закрытую бутылку виски и прямиком направился к своему начальнику службы безопасности. — Закрывай лавочку! Давай отдохнем, — распорядился главдир и поставил на стол принесенный презент. Артемыч, отставной офицер и давнишний кореш, понимал настроение Столярова с полувзгляда. Не задавая лишних вопросов, потянулся к маленькому холодильнику, достал лимон, нарезку сыра, открытую банку оливок и единственное яблоко. Андрей Владимирович достал стаканы с толстым донышком и тут же налил в них виски. Чокнулись, молча выпили, тихо крякнули, закусили сморщенной оливкой и тут же налили по второй. Повторили процедуру с той лишь разницей, что на закусь пошел кусочек яблока. Когда приятное тепло потекло по телу и ногам, Андрей Владимирович развернулся всем корпусом к своему собутыльнику и спросил: — Ну давай, рассказывай, где в этот раз отдыхал? Кого сейчас спасал? Артемыч криво усмехнулся, пожал плечами и ответил: — Ты поверишь, что в этот раз решил дома остаться? Андрей Владимирович отрицательно мотнул головой, не соглашаясь. Он знал своего «безопасника» без малого двадцать лет. Сначала даже заочно. Их общие знакомые рассказывали про одного отставного мчсника, которого преследует какой-то злой рок. Куда бы он не приехал, тут же начинались всякого рода катаклизмы. Естественно, такого психологического и эмоционального напряга ни одна женщина без спецподготовки не смогла бы выдержать. Поэтому Артемыч слыл таким же старым бобылем, как и Андрей Владимирович, хоть когда-то давным-давно тоже был женат. Самые первые истории о начальнике службы безопасности, которые мог вспомнить Столяров, приходились на начало двухтысячных. Католическое Рождество 200* года Артемыч провел на крыше индийской гостиницы в компании пятерых таких же «счастливцев», которых самолично выловил из гигантской волны, накрывшей побережье Индонезии, Индии, Шри-Ланки, Австралии, Мьянмы, ЮАР, Мадагаскара, Кении, Мальдив, Сейшелы и Омана. А когда следующим летом решил посетить родину джаза — Новый Орлеан, то помогал укреплять мешками с песком синагогу, в которой находилось около тысячи человек, скрывающихся от урагана Катрин. Один год решил провести подальше от морей-океанов, но в горячо любимой Азии в итоге прочувствовал все «прелести» землетрясения в провинции Сычуань. Когда оклемался и самостоятельно вылез из завалов, заодно вытащив шестерых постояльцев гостиницы и хозяина с собакой в придачу, прямиком направился в ближайший пункт первой помощи, предложить свои услуги. Андрей Владимирович никогда не поверил бы во все эти рассказы, если бы все это не было документально подтверждено. Были и видео, и фото, и благодарственные письма из разных стран. Но эти «преследования» не оставляли Артемыча даже в родной стране. Однажды, уже будучи начальником службы безопасности у Андрея Владимировича, он решил никуда далеко не ездить, а просто снять домик в Воронежской области, поближе к речке, парному молочку, пасеке и чистому воздуху без примесей выхлопных газов. Кто ж знал, что именно этим летом в регионе будет аномально жаркое лето? Когда стали полыхать леса и запах гари начал доноситься до спокойно сидевшего вечером на завалинке Артемыча, пришлось встать, будить председателя совхоза и организовывать дружину из добровольцев. Ту деревню они отвоевали от огня, а вот соседним селам повезло меньше. Его тогда тоже по телевизору показывали, грамот каких-то надавали, смешных по размеру премий. Но хуже всего не это. Артемыч, как человек глубоко порядочный и морально чистоплотный, больше расстраивался не из-за таких вот случаев, когда вмешивалась природа или стихийное бедствие. Его морально убивало, когда виной всему становилось человеческая глупость, жадность или злоба. Один раз злой рок настиг его в самом центре скандинавской столицы, куда Артемыч приехал, чтобы прочувствовать дух викингов и фьордов. Тогда он на руках до ближайшей больницы нес окровавленного мальчика, пострадавшего от взрыва радиоуправляемой бомбы, подложенной психом в автомобиль в Правительственном квартале Осло. А в следующем году, гуляя в одиночестве поздней осенью по улочкам Парижа, услышал то, что меньше всего мог себе предположить – взрывы и грохот автоматной очереди. Когда добежал до источника звука, увидел, что происходит в маленьком ресторанчике на узкой улочке. Люди внутри кричали, кто-то бегал, стрелял по беззащитным посетителям. Заложники выпрыгивали из окна, спасаясь и не думая, что могут разбиться о каменную мостовую. Прохожие на руках оттаскивали от дверей окровавленных людей. Артемыч, как обычно, пройти мимо не смог — прижимаясь к стене, приблизился к эпицентру кровавой бойни. Поймать девушку, выпавшую из окна, он не успел, но утащил ее от этого кошмара и еще полчаса оказывал первую помощь, пока не подоспела полноценная медицинская бригада. Как потом выяснилось, таких терактов и взрывов в ту ноябрьскую ночь произошло несколько, но узнал он об этом только в больнице, где ему зашивали правое бедро. Оказывается, Артемыча рикошетом зацепило, а он в состоянии аффекта даже не почувствовал этого. Артемыч не любил вспоминать свои отпуска. Но иногда, уступая настырными расспросам или, как сейчас, в умиротворенной обстановке мог предаться воспоминаниям. — Я в этом году никуда не ездил, — повторил Артемыч. — Но это не значит, что все прошло гладко. — Только не говори, что у тебя дом взорвался, — Андрей Владимирович обновил содержимое стаканов. — Таких новостей по городу не передавали. — Представь. Суббота, утро, я еще не успел даже глотка кофе сделать, стук в дверь. Открываю: стоят два слесаря, с перегаром, от которого меня тошнить начинает, и пытаются объяснить, что нужно поменять трубы в общем стояке, так как я соседей снизу заливаю. А я только полгода как ремонт закончил. У меня все коммуникации зашиты и, тем более, по ремонтному договору прописано, что общий стояк заменен. Но эти слесари настаивают, а я их в свою очередь посылаю в мамкины лепестки и выпроваживаю с лестницы. — Да, утро задалось. И дальше что? — Дальше? Дальше через несколько часов приходит соседка с первого этажа, которую я якобы заливаю. — Эта та, про которую ты мне рассказывал? — Угу, — хмуро отозвался Артемыч, чокаясь. — Ты ж говорил, что она тебя заинтересовала. Что даже данные о ней пробивал. — Она самая. Живет с двумя детьми. Работает в медцентре. Что-то нехорошее зашевелилось в душе у Столярова: — Где, говоришь, она работает? — Я ж тебе объяснял. На Петроградской. Здоровенный медицинский центр. Там и кабинеты УЗИ, и стоматология, и специалистов пруд пруди. — А дети? Что с детьми? — почему-то со страхом все еще допытывался Андрей Владимирович. — Двое пацанов-школьников. Вежливые до… — Артемыч сжал кулаки, пытаясь подобрать слова, — неправдоподобия. Я уж думал — таких не бывает или они только со мной так разговаривают. Но нет. И соседке с четвертого сумки помогали поднять. И собачнице всегда дверь придержат, вперед пропустят. Даже с нашим старожилом Михалычем, который на весь дом в прокуратуру жаловался, и с тем общий язык нашли. Я в тихом ахере от их семейки. Причем головой-то понимаю, что все это из дома, из личного примера идет. Но все равно, не могу поверить, что они вот такие вот — правильные, не озлобленные, честные, с открытыми сердцами. Даже страшно за них становится, каково им в нашем обществе жить приходится. Муж ее скоропостижно от рака скончался, когда дети еще совсем маленькие были. Она — умница, красавица, из породы, на которых женятся, понимаешь, Андрей? Когда на улице жарко, и у нас окна на кухне открыты, мне слышно, как они разговаривают. Смеются над чем-то, обсуждают, спорят. Они для меня лучше любого сериала или компьютерного квеста. — Понимаю, — почему-то с облегчением выдохнул Андрей Владимирович. — Как думаешь, это не очень клиникой попахивает с моей стороны? — усмехнулся Артемыч. Андрей Владимирович подбадривающе похлопал друга по плечу и поинтересовался: — Чем у вас разговор-то закончился? Артемыч сам потянулся к виски, булькнул в стаканы: — Даже не знаю, как сказать. Она-то без наезда, просто объяснила, что течет прямо между нашими этажами, попросила сделать все, что нужно и вдруг, представляешь, заплакала. Причем, я же вижу, она этого даже не замечает. Стоит, говорит что-то, а у самой слезы под ресницами блестят. Еще чуть-чуть, сморгнет и они по щекам побегут. Я на своем веку столько женских истерик перевидал: и показушных, и от страха, и от отчаяния. А тут стою, как дурак, таращусь на нее и понимаю, что ничего прекраснее не видел. — Вот ты сука, — пьяно протянул Столяров. — Нет. Ты неправильно понял. Это как на икону смотреть или на картину какую-нибудь, или музыку услышать, от которой у тебя мурашки по коже. Понимаешь? Андрей Владимирович неуверенно хмыкнул. У него тоже совсем недавно был такой же пример перед глазами, и испытывал он точно такие же эмоции и чувства. И всегда думал, что только у него так. Но делиться своими мыслями и переживаниями даже с Артемычем еще не был готов. — А дальше что? — все еще допытывался Столяров, хмуро разглядывая стакан. — Разломал кафель, вызвал новую бригаду, составил акт и иск к предыдущей конторе. Куча дел! Закончили разговор они на позитивной ноте: посмеялись над тем, как Артемыч в лицах изображал работников из новой фирмы; над тем, как соседка теперь жутко смущается, когда видит его. Бледнеет, краснеет, старается меньше с ним пересекаться, а он специально подлавливает ее в самых неожиданных местах — то полупустой пакет с мусором пойдет выносить в уличный бак, если ее во дворе увидит, то в магазине к ней с тележкой подъезжает, то с ее пацанами футбол на площадке затеет. Через неделю ночью Андрей Владимирович подскочил в холодном поту и с колотящимся сердцем. Приснилось, что Артемыч с Настей складывают в одну тележку продукты. Чтобы сбить ночное видение, прошлепал босиком на кухню, налил воды и, пока пил с задумчивым видом разглядывал пустой двор. Вспомнил, как последний раз так же стоял и смотрел вслед уходящей Насте. Что-то не складывалось. Что-то совершенно не складывалось. Слишком давно он знал Настю и не мог предположить, что она вот так вот могла поменять свое отношение к нему. Не могла она так резко все перечеркнуть и отвернуться. Не могла. И не потому, что ему так хочется думать и он приписывает ей какие-то неприсущие черты характера. А потому, что он чувствовал ее как продолжение себя. Да, у них не было того багажа совместной жизни, опыта, когда по одному только взгляду, слову, жесту, можно было бы определить, что у человека в голове на данный момент. Но было другое, не менее важное. Его тянуло к ней. Он ее чувствовал. Ему было комфортно с ней, и это было взаимно. Андрей Владимирович это знал точно, и Настя сама говорила, что она с ним не напрягается, она с ним отдыхает душой и телом. В конце концов, Романовская не из тех людей, которые делают одно, думают другое, а планируют третье. Настя «многоходовку» не потянет. Не в ее характере, не в ее природе так поступать с собой и с людьми, окружающими ее. Андрей Владимирович поставил стакан на подоконник, уперся лбом в прохладное стекло. Пора было вытащить голову из задницы и признавать свою полную капитуляцию. Да, он смог прожить без нее неделю. Но это не потому, что Столярову было скучно. Скучать он себе не давал — работы было валом, клиенты капризны, подчиненные резко скинули пару десятков IQ, и проверки от налоговиков подоспели как раз вовремя. Но ему было тоскливо. Ему было тошно без нее. Особенно дома. Он оставался на работе допоздна, не торопился уходить, задерживался по всяким пустякам, хватался за каждый телефонный звонок, скрупулезно ковырялся во всех проблемах, которые на самом деле могли со временем рассосаться самостоятельно. Но сейчас пришлось признать очевидное — без Насти все не то и все не так. Столяров зажмурился, тряхнул головой, освобождаясь от остатков сна, и начал в подробностях вспоминать их последнюю встречу. Он выловил ее с работы, даже не заезжая к ней домой, потащил к себе. Настя для проформы повозмущалась, позвонила родным, предупредила, чтобы не ждали. Столяров даже помнил, как услышал, что сказала ее дочь на это. «Веди себя плохо», — пожелала она матери. Зная их специфический юмор, это значило: «Ни в чем себе не отказывай». Они выполнили ее наказ в точности. Настя была накормлена, напоена, вымыта, вылюблена и спать уложена. И ему нравилось за ней ухаживать, нравилось делать ей приятно. И это не стоило никаких усилий с его стороны, его это не напрягало. Все было настолько правильно, разумно, естественно, словно они проделывали это много-много раз. Вспомнил, как ему позвонили с работы с какими-то жалобами и претензиями. И Столяров даже почувствовал, как подскочило давление, и он набрал воздуха в легкие, чтобы гаркнуть погромче. Но тут ощутил легкое поглаживание-почесывание между лопаток. Краем глаза глянул на Настю. Та с невозмутимым видом смотрела в телевизор и потягивала через соломинку смузи из высокого стакана. В итоге рабочую проблему решили моментально — малыми усилиями и минимальными нервами. Может утренний разговор заставил ее так кардинально изменить свое отношение к нему? Они поговорили о прошлом, возможном будущем, о детях. Он рассказал о неприглядной истории с сыновьями. Не могла же Юркина ориентация так повлиять на нее? Помнится она как-то в разговоре упомянула о сомнениях по поводу своего сына. Так что эта тема точно не могла быть решающей. Потом она пошла в ванную, потом отказалась от кофе и такси. А потом… А потом Настя поцеловала его так, что ему захотелось запереть ее и никогда больше не отпускать. «Она прощалась со мной, — наконец сообразил Андрей. — Она это решила, пока была в ванной». Эта мысль неожиданно успокоила. Вопросов возникло сразу много, но все они были вторичные. Осталось главное: необходимо поговорить с Романовской лично, с глазу на глаз. И чтобы у нее не возникло ни одной возможности сбежать или скрыться от него. С этой неожиданной целью он спокойно заснул и только утром со свежими мозгами и идеями перешел к активным действиям. День отработал во вполне обычном режиме и, попрощавшись с работниками, поехал к дому Насти. По времени прикинул, когда закончится ее смена, и припарковался недалеко от подъезда, где Романовские снимали квартиру, стараясь сильно не светить номерами. Он даже не успел устать от долгого ожидания, когда что-то знакомое мелькнуло в зеркале заднего вида. Андрей даже ущипнул себя, проверяя, не заснул ли от усталости, и опять уставился в зеркало. По улице шел его младший сын. Не сегодняшний Федор — взрослый, с развитой мускулатурой, меняющий тачки и девушек, а мелкий Федька — десятилетний, мелкий, ушастый, с озорной ухмылкой, в обрезанных джинсовых шортах и футболке, которая ему велика. Чтобы не потерять из виду парнишку, Андрей выскочил из машины и пошел следом. Тот, не замечая слежки, спокойно дошел до остановки, достал телефон, позвонил, с кем-то поговорил-посмеялся. Тут подъехал автобус, из которого выскочила Настя. В светлых джинсах, в сандалиях на босу ногу, свободной рубашке и с неизменной объемной сумкой. Минимум косметики, легкие волнистые пряди, так и стремящиеся попасть на глаза. Такая обычная, привычная и своя, родная, что у Столярова перехватило дыхание, глядя на нее. Настя и парнишка одновременно убрали телефоны, двинулись навстречу друг другу. Романовская с ласковой улыбкой потрепала мальчика по волосам, потянула в магазин, находящийся по пути к их дому. Когда через двадцать минут эта странная парочка вышла, нагруженная пакетами с продуктами, Андрей так и продолжал стоять, анализируя увиденное и не сдвинувшись ни на миллиметр. Он помнил, что Настя — бабушка, что Маша родила рано, если можно так выразиться, но никогда не интересовался, как выглядит ее внук и кто отец ребенка. И сейчас этот вопрос встал неожиданно ребром и мог, возможно, разъяснить многие непонятности. Настя и мальчик о чем-то весело переговаривались, посмеивались, совершенно не видя, что происходит вокруг. Только когда подошли практически вплотную к Андрею, Романовская подняла взгляд и поперхнулась на полуслове: — Твою ж датракийскую мамашу! — И твою мамашу тоже, — не остался в долгу Андрей. Мальчик, шедший с ней, недоуменно и с подозрением уставился на Столярова. Андрей тоже пристально посмотрел на него, повторно отметил фамильные уши, лобастость, фигуру и перевел тяжелый взгляд на Настю. — Мне кажется, твоя Маша задолжала Федору один очень долгий и очень серьезный разговор, — протянул Столяров тоном, не предвещающим ничего хорошего.