История не знает конца

Чанель не может отвести взгляда от цыганки, танцующей на площади. Её лицо наполовину спрятано шалью, но взгляд раскосых глаз завораживает, а движения пленяют. Юноша ходит взглянуть на неё каждый вечер — и мечтает о встрече. Он знает, что её зовут Сэра — и больше ничего. Однажды Чанель решается — и пробирается в шатер цыганки. Вот только вместо неё обнаруживает смуглого парня, скидывающего с себя цветастые юбки. Парень даже не прогоняет незванного гостя, а лишь смеётся, позволяя тому остаться и усаживаясь перед зеркалом, чтобы смыть косметику. — У нас в таборе совсем не осталось танцовщиц. А выступать кому-то надо, — рассказывает парень, представившийся Чонином. — Вот и приходится быть этой... Сэрой. — А парень из тебя даже лучше, чем девушка, — хихикает Чанель, разглядывая то собеседника, то содержимое шатра. А цыган лукаво щурится, глядя на него с интересом. Дни идут — и Чанель сам не замечает, как его внезапная дружба с цыганом превращается в одержимую любовь. Губы Чонина сладки, как вино, а тело даже более пленительно без скрывающих мужскую фигуру хитрых одежд. Парень поневоле ревнует к каждому, кто приходит на площадь взглянуть на прекрасную Сэру — но вечером, придя в её шатер, упивается возможностью обладать ею. Вернее, конечно, им. Потому что Чонин, черт возьми, прекраснее любой Сэры. Чанель даже не задумывается о будущем, наслаждаясь каждым днем, проведённым в цыганской обители. А потому, когда проносится слух, что цыганский табор скоро уезжает, сначала упрямо не верит. Вот только лежащий на его груди Чонин подтверждает эти слухи после неуверенного вопроса Чанеля. И молчит на вопрос о том, останется ли он сам, опуская взгляд. И Чанель боится вновь заговорить об этом вплоть до того дня, когда, заглянув в табор, обнаруживает активные сборы. Вот только в шатре Чонина, куда привычно заходит парень, тишина — цыган сидит неподвижно спиной ко входу, и даже не оборачивается, слыша шаги. — Я не умею жить по-другому, — вдруг произносит он тихо раньше, чем Чанель успевает открыть рот. — Я от цыганской крови, так что и жизнь мне предписана цыганская. — Но ты ведь даже не пытался, — юноша не решается подойти ближе, разглядывая Чонина издалека. — Я сделаю все, чтобы здесь тебе было не хуже. Останься. Цыган молчит несколько секунд, словно размышляя, а после неспешно поднимается на ноги, подходя к Чанелю вплотную, обвивая руками чужую шею и заглядывая в глаза. — Я люблю тебя. Правда. Прости, если сможешь, — шепчет Чонин, даже не пытаясь скрывать слезы в уголках глаз. — Но дорога манит меня. И я не могу иначе. И Чанель прощает. Потому что поступить иначе, глядя в эти глаза, не может. — Прощай, цыганка Сэра, — шепчет он в ответ, печально улыбаясь, и крадет у Чонина последний поцелуй — самый искренний и самый долгий. Потому что отрываться от этих винных губ совсем не хочется. Наутро табор исчезает, словно его и не было, оставляя жителям города лишь воспоминания о цыганах и их прекрасной танцовщице — и тихие слухи о светлокожем парне в цыганских одеждах, навсегда уехавшем вслед за табором.