Настойка Стервятника

      Мох приятно пружинил под ногами. Между светло-зелёными мшистыми островками покачивались сиреневые моря вереска, кое-где растительность уступала место рассыпчатому белому песку. Пятки, задевая его, издавали смешное: "вжих-вжих".       Кошатница почти не смотрела по сторонам, большую часть окружающего мира сейчас заполняли её собственные ноги. Ходячие ноги, способные двигаться без усилия и лишнего контроля со стороны. Чуть растопыренные пальцы ровной дугой. Красивые. Они могут так забавно сжиматься кучкой и шевелиться волной. Кошкины лапки. Если бы в Доме у Кошатницы были такие ноги, она бы не вспоминала о руках. И точно не сидела бы на месте. Уж тогда-то она бы превратилась в кого-нибудь покруче Сфинкса.       Ветка можжевельника больно хлестнула по щеке. Кошатница остановилась. Внезапно, она осознала, что не может вспомнить лицо Сфинкса. Такое случалось и раньше, когда она слишком долго находилась в шкуре кота. Частичная амнезия всегда настигала разум неожиданно, быстро прогрессировала и служила верным сигналом к возвращению. Но теперь, в человеческом теле, Кошатница перестала чуять направление.       Надо срочно концентрироваться на чём-то цельном и незыблемом. Позволить вести ситуацию одному из органов чувств. До её уха докатилась тихая мелодия. Сначала Кошатница решила, что это стучит её сердце, но сейчас мерный гул усилился и раскололся на сложный ритм, а к нему в пару вплёлся голосок звонкой скрипки. Не думая ни о чём, Кошатница прошла вперёд и увидела недалеко от себя двух мужчин, сидящих в траве.       Один полулежал, привалившись спиной на сложенные сзади него вещи. Длинные, чуть вьющиеся, тёмно-русые волосы ниже плеч, бело-синяя тесёмка вокруг лба. Отсутствующий, сонный взгляд из-под полуприкрытых, подведённых коричневой тушью век. На щеке - маленькая татуировка трефы. Длинная футболка, и поверх неё - джинсовая жилетка. На ногах шорты и тяжёлые берцы. Парень нежно обнимал скрипку и, казалось, засыпал на ходу. Тот, что сидел слева, выглядел не менее странно и притягивал к себе взгляд. Маленький, костлявый и очень жилистый человечек с кожей цвета молочного шоколада. Чёрные волосы заплетены в толстые дреды и собраны сзади в пучок, заканчивающийся хвостом почти до земли. Хитрющий взгляд в обрамлении миллиона морщинок. Жиденькая острая бородка, курносый нос и широченная улыбка с жёлто-коричневыми зубами заядлого курильщика. Больше всего он походил на йога или шамана, по внешнему виду которого сложно определить его истинный возраст. Жёлто-оранжевые шаровары с этническим рисунком, замызганная ветхая майка, много лет назад она, наверно, тоже была оранжевой, растянута так, что в разрезе ворота виднеется сосок впалой груди. Рядом с человечком лежал огромный барабан, в длину чуть меньше его самого. Барабан формой походил на кубок, его узкий низ был весь переплетён разноцветными шерстяными нитками и бусинами. Сам йог выглядел довольно скромно на фоне музыкального инструмента. На шее связка бус из коричневых семян, на руках несколько браслетов из ткани неопределённого цвета, выбеленной солнцем и обесцвеченной дорожной пылью.       Вместе эти двое походили на странников, только что сошедших с поезда или, скорее, с трассы. За спинами сложены два огромных туристических рюкзака, ноги припорошены высохшей грязью, песком и пылью.       Кошатница присмотрелась к рукам шоколадного йога и обмерла. Мгновенно прилипла к ним взглядом загипнотизированной жертвы. Одна рука шамана держала японскую трубку кисэру, из неё вился еле заметный дымок. Вторая расслабленно выстукивала ритм по барабану. Третья... Да! Их было явно больше двух! Третья лениво почёсывала поясницу, а четвёртая развернулась в приглашающем жесте, в сторону Кошатницы. Все четыре двигались так плавно и гибко, что их перемещение больше всего походило на танец.       Длиннющие фаланги пальцев и округлые костяшки суставов, несколько полосок блестящих серебром, бронзой и медью колец, контрастирующие с остальной кожей светлые, сухие ладошки и матовые кругляшки ногтей - эти руки напоминали Кошатнице о чём-то очень важном, до боли в висках, но она так и не смогла вспомнить что-то конкретное. Кошачья мама просто смотрела на них и молчала. Йог приветливо замахал ей лапкой, другой он передал своему другу трубку и начал копошиться в большом бауле, перекладывая вещи из него в маленький брезентовый рюкзачок. — Смотри-ка, кто к нам идёт! Прелестная барышня... Нейт, Тиамат! О, да, без сомнения. Святая Анна! Моя Сигюн! Глянь... Узнаёшь её? — Слушай, мне не угнаться за твоим бредом. Что ты несёшь? Лучше предложил бы девушке присесть, — парень снял с затылка йога солнечные очки, надел их и уставился на Кошатницу, одновременно пытаясь раздуть трубку. — Нет, ты ошибаешься: мы не знакомы. Милости просим, садитесь к нам. Валет. — он протянул Кошатнице руку, но йог тут же положил рядом с собой маленький рюкзак, взял двумя руками Кошатницу за талию и мягко усадил её на импровизированное сиденье, рядом с собой. Спальня плавает в зеленом тумане. Из динамиков тянется паутинка мелодии, сплетаясь в морозный узор. Голос певицы вышивает гобелен истории: ...Потоки порхающих пылинок, сверкающих на свету, Танцуют под песни ангелов, Поют и мчатся дальше и дальше... Слова песни теряются в ворохе мыслей. — Спишь? — спрашивает Рыжий, оборачиваясь к Кошатнице. Матрас с распростертой на нем девушкой покачивается на волнах паркета. — Ну, спи. Я бы тоже спал, если бы мог. Он кладет два куска сыра на хлеб и стряхивает с колен крошки. Поправляет очки. — Позавчера проснулся — надо мной Дон с подушкой. Говорит, перелечь хочу. У Сола облом на роже большими буквами. Мертвеца в Могильник забрали. Я бы тоже полежал... — на физиономии главы Второй появляется мечтательное выражение. — А чего, тихо, спокойно. Но нельзя. Сколько можно бегать... Я думал, их девчонки отвлекут. Может, подкинуть им идейку, чтоб к Псам просились? Там вожака нет, их только и ждали. Как-никак, из старожилов, ходячие, Псы такое ценят. Встретят с почестями! Крысиный вожак нервно хихикает, отправляя в рот остатки сыра. — Знаешь, что обидно? При Леопарде сидели тише мыши.       Кошачья мама заворожено наблюдала за танцем четырёх рук и не могла произнести ни слова. Язык словно окаменел, в голове метались буквы, слоги, пытаясь сложиться в то единственно имя, которое позволит вернуться памяти. ТА - БА... ТА - РА... Н... Нейт. Кто такая Нейт? ТА - РА... Зелёная Тара? Шаман протянул одну руку за спиной Кошатницы, отобрал у Валета трубку и второй рукой стал забивать кисэру новой курительной смесью. Третьей рукой он приобнял Кошачью маму у бедра, четвёртой взялся за её руку и положил тыльной стороной кисти к себе на колено. — Не спи, Лакшми, нельзя. Валет может, а ты — нет. Провалишься глубже, не успеем выковырять. Лучше расскажи, куда путь держишь, - он поднёс руку Кошатницы, взявшись за запястье, ближе к своему лицу, пальцами несколько раз мягко провёл по ладони, будто разглаживая её и, выпуская душистые клубы дыма, вгляделся в линии на руке. — Вижу, ты в истоке Дороги, и путь будет неблизким. Хотя, цель путешествия всегда у тебя перед глазами, — прищурившись, йог посмотрел на небо сквозь очки. — Что-то проводник твой совсем закис и сильно задерживается. Дружище! Давай сыграем прелестному созданию что-нибудь жизнеутверждающее.       Валет, проснувшись от пинка острого локтя под ребро, зевнул, без возражений водрузил скрипку на плечо под подбородок и взялся за смычок. Йог, ласково улыбнувшись Кошатнице, подтащил к себе барабан и забрался на него верхом. Тихо, а потом всё громче и уверенней над поляной стали разноситься звуки странной, аритмичной мелодии. А Кошачья мама всё пыталась вспомнить имя: ША... ШАК... Шакьямуни? Лакшми и четырёхрукий Вишну?!! Брахма, плетущий паутину бытия... Голова сильно кружилась от переполнявших её образов. Музыка закручивала виток за витком всплывающие и уносящиеся прочь мысли и картинки.       Зелёный силуэт Кошатницы окружен радугой как мыльным пузырём. Рыжий протирает стёкла краем простыни. Мир стремительно линяет в синий и жёлтый. Матрас под сбившейся простыней рябит голубыми полосками. И цветы на сарафане лазурно-синие, от них прозрачная кожа девушки приобретает странный фиолетовый отблеск. В потоке электрического света спящая кажется кобальтовым рисунком на фарфоровой тарелке. Тронь — зазвенит и разобьется. На границе света и тени профиль прорисован тонко и строго. Кого изобразил неведомый художник? Воображение услужливо дополняет набросок на белом холсте постели: звезды и кувшинки, бледное лицо в ореоле лунных нитей. Тихое колыхание чёрной воды... Рыжий отчаянно пытается вспомнить сюжет и имя, и уже почти забывает об образе, всплывшем из глубин подсознания. ... Волны, омывающие прибрежный песок Откликнутся тихим вздохом Прекрасной Офелии, — течет-струится незнакомый голос, увлекая за собой. Девушка крепко спит, погружаясь все глубже и глубже. Улыбка погасла, и синеватые в неверном свете губы плотно сомкнуты. ... прекрасной Офелии... Догадка молнией взорвалась в мозгу. Кошатница была похожа на утопленницу.       Рыжий взял ее за ледяное, какое-то твердое запястье, надеясь ощутить биение жизни. Ведь он же видел, знал, что с ней что-то не так! Возможно, это все-таки ТОТ сон. Ткань в бирюзовых цветочках неподвижна. Крыс усилием воли выравнивает дыхание, подносит зеркальные очки к губам девушки и ищет запотевший след на девственной поверхности стекол. "Как там было в этой грёбаной брошюре? Одно нажатие — пятнадцать вдохов? Или наоборот?!! Черт!" Кошка, доселе мирно дремавшая, привстала, потянулась и замерла, уставившись на Рыжего и с сомнением наблюдая, как тот заталкивает одеяло под шею хозяйки спальни. — Умеешь лучше, делай сам, — огрызнулся на нее Крыс, набирая воздуха в лёгкие. Пушистый критик тихо приземлился на пол и скользнул к Кошачьей маме. Музыка звучала отовсюду. От гула барабана вибрировала земля, и по телу Кошатницы дрожь поднималась до самого сердца. Её ноги сами собой пришли в движение. Сначала в пляс пустились пальцы. Следом пошла выводить обороты стопа. В следующую секунду Кошачья мама поймала себя на том, что притоптывает в ритм мелодии. Шаман оглянулся на Кошатницу, его улыбка растянулась шире прежней, и он, сверкая белками глаз, завизжал: — Ну что, моя луковка, пришёл срок избавляться от старой шелухи?! Поляна и лес завернулись смазанно-разноцветным узлом, Кошачья мама вновь увидела свои босые ноги. Вот только определить точки координат совсем не получалось. Мгновенье: стопы прочно стоят на земле, трава мягко щекочет голени, а плечи жалит полуденное солнце. И кубарем наоборот: над прямыми ногами синеет небо. Пятки упёрлись в плечи шамана. Он проводит рукой по линии верхушек деревьев и над каждой из них загорается серебристо-сиреневая звезда. Дотрагивается до пальцев ступней, и их кончики начинают светиться оранжевыми огоньками. Кошатница не в силах отвести взгляд и тонет в зрачках йога. А в них — Дом, с его бесконечными коридорами, с сигаретным дымом из окон и скрипучими дверями. Ворохом цветных фотографий возвращается память. — Табаки?! — Да, моя душа. Запомни... Красота человека зависит лишь от вместительных объёмов его сердца. Он тем красивее, чем больше в нём любви. А это, — Шакал поцеловал ладони Кошатницы. — Это лишь дополнение. Смешная шутка нашей кармы. Табаки поднёс ко рту Кошачьей мамы курительную трубку и одобрительно кивнул. Она покорно вдохнула обжигающий огненный дым, и тут же ветер шквалом ударил в лицо. Потоки воздуха превратились в воду. Кошатница почувствовала себя кварцевой песчинкой под морской волной. Вокруг неё неслись с бешеной скоростью частички водорослей, половинки ракушек и мелкие камешки. Она летела вместе с ними, не в силах противостоять силе стихии. Слышала шум опутывающего со всех сторон нагромождения пузырьков воздуха. Шум прибоя. А затем морок схлынул, и Кошатница обнаружила себя сидящей на том же самом месте, в центре вересковой поляны.       Медбрат из Вожака Крыс получился никудышный. Искусственное дыхание в его исполнении больше напоминало первый торопливый и неловкий поцелуй во время субботнего фильма. Чумка тогда нечаянно прикусила ему язык, и их чуть не застукали воспитатели.       Рыжий выпрямился, переводя дух. Перед глазами плясали мушки. "Врешь, не умрёшь!" — упрямо прошептал он и возобновил усилия.       Губы девушки были мягкими и теплыми, и хотелось касаться их нежно и сладко, а не перекачивать воздух в Кошатницу, как в большую надувную игрушку. Рыжий до упора сосредоточился на своих движениях: сильный толчок в центр грудной клетки, вдох, зажать пальцами нос, тесно прижаться и обхватить губами приоткрытый рот, выдох. Снова и снова. В какой-то момент всё окружающее стушевалось и померкло. Остались только его руки и дыхание. Рыжему казалось, что ничего другого он и не умеет делать, только толкать и вдыхать. И лишь эти действия имеют смысл: поворачивать смерть вспять. Вести в обратную сторону. Скоро он почувствовал себя кувшином с золотисто-прозрачным, искристым вином, изливающимся в подставленную чашу. Он ощущал вкус ягод на губах девушки и снова наполнял воздухом легкие, передавая Кошатнице свое дыхание, свой страх, свою надежду. Свою жизнь. Комната сделала полный оборот. Последним, что он запомнил, были кошачьи глаза, внимательные и слегка удивленные.

***

      Кошатница огляделась по сторонам. Валет и Шакал исчезли. Остался лишь небольшой рюкзак, на котором она сидела. Шторм стих, и только ветки цветущего вереска чуть раскачивались, да по земле, рядом с ногами перекатывались бумажные чешуйки молодой сосновой коры. Над головой, на северо-восток пронеслась большая белая птица со сложенной изгибом шеей и большим клювом. Кошатница проводила её взглядом и опустила голову — навстречу ей, чуть пошатываясь, брёл её недавний гость и собутыльник.