Инь и Ян
4 июня 2018 г., 20:41
Рыжий растеряно оглядывался по сторонам, спотыкался, цепляясь босыми ногами за коряги, неспешно приближался. Вот он подошёл вплотную к Кошатнице. Солнце забавлялось, путая свет в его волосах. Лучи пробегали по чёлке, вспыхивали искрами и тут же гасли. Отросшие пряди и без игры света смотрелись неотразимо, особенно в сравнении с его привычным ёжиком коротких волос. Теперь на вожаке Крыс не было ни бабочки, ни корсета, только расстёгнутая рубашка с закатанными рукавами да потёртые, обрезанные выше колен джинсы. Но главное, отсутствовали раздражающие зеркальные заслонки, и Кошачья мама не раздумывая заглянула ему в глаза.
Она не успела ни пожалеть об этом, ни отвести взгляд. Нырнула в карамельную вязкую патоку, глубже, в фейерверк морских брызг и раскалённую полуденным солнцем гальку. Ниже и жарче. Через расплавленный воск земли и бурлящую лаву к спокойствию тёмного ничто. Кошатница скользнула по зияющему пустотой коридору и совершенно неожиданно увидела саму себя, лежащую на матрасе в спальне. Это была точно она, и в тоже время...
На лице спящей неожиданно появилась улыбка. Она переплавила знакомые черты до неузнаваемости. Кошачья мама вдруг с удивлением вспомнила, что никогда раньше не видела себя улыбающейся в отражении зеркал. Её лицо сейчас лучилось теплотой и нежностью. В голове вновь раздались слова: "Запомни... Красота человека зависит лишь от вместительных объёмов его сердца. Он тем красивее, чем больше в нём любви." Как много сил прежде утекало в никуда, сколько энергии растрачено на ненужную обиду и злость.
Кошатница чувствует, что её сердце может с лёгкостью вместить в себя весь мир. Так хочется одновременно смеяться и плакать, кричать, прыгать, кружиться и танцевать. Она тихо всхлипывает, задохнувшись от нахлынувших эмоций, а Рыжий удивленно моргает.
Девушка, стоящая сейчас перед ним, отличается от Кошатницы так же, как портрет, написанный акварелью, отличается от неумелого карандашного наброска. В светящейся радостью лесной нимфе трудно узнать блеклое привидение из спальни. Лес подарил её облику краски и завершенность, выпрямил одни линии и скруглил другие. Странно было видеть ее стоящей. С непривычки она показалась Рыжему удивительно высокой, но, когда приблизилась, смотрела снизу вверх, а глаза остались прежние, миндалевидные и большие, приподнятые к вискам. Два темно-синих водоворота.
"Жива! — ликование скачет ярким мячиком, разбивая тревогу в радужные брызги. — Жива, мертвые не могут перепрыгнуть самостоятельно... Или я ее перевел?"
Словно желая убедиться, что перед ним не плод фантазии, подогретой настойкой, Рыжий дотрагивается до щеки Кошатницы и скользит рукой по волосам. Пряди струями тропического ливня, упругими и подсвеченными солнцем, текут сквозь пальцы на согретые легким загаром плечи. На ней диковинный наряд, напоминающий сари с плотной складчатой юбкой чуть ниже колен. Изумрудный, с коралловой каймой и причудливой вышивкой. В каждой бисеринке пляшет огонь, и кожа девушки будто подсвечена изнутри энергией самой жизни, теплая и бархатистая на ощупь.
Память о Доме тает, как льдинка под лучами солнца. Сухими листьями облетают и исчезают в тёмном омуте воспоминания — алые растрепанные косы и карамелька за веснушчатой щекой, первые шаги на костылях, бурное восхищение антилопами Леопарда и тут же разбитый в кровь нос, жужжащая игла, вставленная в корпус шариковой ручки, у его лица, фиолетовые коготки, страстно и исступленно царапающие гипс... Все ушло, осталось только здесь и сейчас. Рыжий и Кошатница.
Он привлекает ее к себе, а девичье тело, податливое и гибкое, покорно подчиняется его рукам. В ее губах — сладость меда и яблоневый цвет. Под прохладным шёлком — горячее тело. Каждое прикосновение отзывается новой нотой в шторме рождающейся мелодии. Он жадно целует ее шею, впитывая вкус ее кожи, и спускается все ниже, к натягивающим плотную ткань полусферам груди. Пальцы беспокойно путешествуют под юбкой, путаются в ее слоях, жадно ловят тепло и мягкость. Руки Кошатницы безвольны и безучастны, но тело отзывается на ласки, дыхание попадает в такт победному гимну, бьющемуся в его сознании. Они теряют равновесие и, смеясь, падают на белый ракушечный песок. В двух шагах от них плещет море. Небо — оранжево-зеленое, разрисованное фиолетовыми иероглифами. Длинные темно-синие тени танцуют, сплетаясь влюбленными змеями. Они скользят по голым плечам Кошатницы. Её глаза прикрыты.
Кошачья мама безнадёжно потерялась и перестала контролировать своё тело. Ещё секунда, и она уже не вспомнит собственное имя и жизнь в Доме. Её тело любят и ласкают впервые в жизни, она больше не чувствует себя уродливым обрубком и готова отдавать тепло и нежность взамен. Вот только...
Мысль тонет в засыпающем разуме, полностью растворяясь в приливе возбуждения. Ступни и бёдра взбесились и рвутся поплотнее прижаться к Рыжему, да не только они. Всё тело ловит каждой истосковавшейся клеточкой ласку его пальцев и губ. Кошатницу влекут сладкие ощущения захлёстывающих волн. Хочется оказаться под водой, в вихре пузырьков и шуме прибоя. Она никогда раньше не бывала на море... Щека скользит по влажному плечу, вниз, минуя стылый взгляд Анубиса, ещё ниже. Язык ловит солоновато-терпкие дорожки пота. Будто бы тонкие проводки пронизывают тело изнутри, вырываясь наружу электрическими разрядами наслаждения. Лишь руки Кошатницы молчат. Они привычно бездействуют и совсем не стремятся обнять Рыжего. Ведь рядом с ней вовсе не...
Губы Рыжего — чётко очерченный переход между светлой, чуть обожжённой до розовости кожей и тёмно-кровавой дугой. Они до невозможности юркие и живые, словно спинка краба в коралловых рифах. Целуют так быстро и порывисто, а его пальцы, устав ласкать мягкие полушария груди, уверенно берутся за соски. Тело Кошатницы резко выгибается, поляна, залитая солнцем, мчится вперёд, уступая место душной темноте.
Небольшая комната окутана клубами сигаретного дыма, везде царит хаос неприбранного пространства, не видно ни одного источника света, всё потонуло в полумраке. На столе лужицы от лежащей бутылки вина, в них темноватыми тряпочками плавают бумаги. Кошатница сидит на стуле, вся в чёрном, словно обвиняемая на допросе. Рядом с ней в кресле развалился мерзкий старикашка. Пьяные глазки слезятся и подслеповато блестят, рот оскален в зловещей кривой ухмылке. Оба сиденья повёрнуты к стене, а на ней панорамной вспышкой загорается та самая поляна, она и Рыжий, в неистовстве целующие друг друга на белом песке. Старик оборачивается к Кошачьей маме, сухой палец дрожит, указывая в сторону высвеченной стены.
— Не ожидала такого поворота, да, Тереза? А ведь это не редкость: собственное тело вдруг берёт и устраивает революцию, — дед противно смеётся, словно дребезжат железки в несмазанном механизме. — Особенно, если телу дольше жизни не дают права на любовь. В чём тут грех, скажи мне?
Его рука проходит сквозь Кошатницу, берет со стола ещё одну бутылку, наливает в стакан вина и гулкими глотками осушает его до дна. Старик вновь смотрит на стену, вытирает рукавом рот и вздыхает:
— Где ты сейчас, моя Анна? Здесь или там? Разве можно разделять тело и душу? Я знаю только одно: сейчас ты стала ближе ко мне на один шаг.
Кошатница задыхается в обжигающем пламени вспоминания, молнией несётся к стене и вот уже снова её сознание там, на поляне.
Мир пульсирует и пылает в огне исступлённого возбуждения. Рыжий, будучи не в силах сдерживать кипящее внутри желание, разводит девичьи бедра. Кошатница начинает слабо протестовать, изгибаясь всем телом и пытаясь закрыться от вторжения, выскальзывает из его объятий, переворачивается на живот и нервно бьет по песку хвостом.
"Хвостом?!" — запоздало удивляется рассудок. Пальцы зарываются в шелковистый черный мех. Сопротивление становится сильнее и Рыжий придавливает её к земле, чувствуя, как под гладкой шестью перекатываются мышцы. Пантера глухо рычит и старается высвободиться из хватки наглеца, посмевшего покуситься на хищницу. Ладони Рыжего превращаются в широкие лапы. Терракотовые когти впиваются в песок, не давая себя скинуть. Он еле успевает уклониться от острых зубов, похожих на белые кинжалы. Пантера роняет, отбрасывает нападающего в сторону и устремляется прочь длинными прыжками. Ее уши прижаты. Рыжий тут же переворачивается, встаёт на лапы и молниеносным пламенем-зигзагом устремляется за своей жертвой.
Пантера взлетает на дерево и укрывается в фиолетовой кроне, но массивный, шишковатый ствол становится для преследователя вовсе не препятствием, а удобной лестницей. Он бежит по нему, чуть слышно стуча когтями о прочную кору. Кошатница шипит и поднимается выше, но настойчивое существо следует за ней, лавируя между веток. Опора под лапами качается. Ветви наверху слишком тонкие, чтобы удерживать двойной вес. Пантера замирает, дойдя до середины. Впереди — пропасть, сзади — он. Кошатница разворачивается, готовясь дать достойный отпор. Шерсть на загривке становится дыбом, она припадает к ветке и утробно ворчит, скаля зубы. Существо смотрит на нее в упор горящими зелеными глазами и медленно, ползком, подбирается всё ближе, а пантера запоздало осознаёт, что потеряла способность двигаться. Ей остаётся лишь покорно наблюдать, как надвигаются, становятся всё ближе и ближе два огонька и вспыхивает в лучах полуденного солнца медная чешуя. Василиск оказывается рядом и прыгает. Пантера ощущает тяжесть чужого тела и в тот же миг пропадает онемение. Она рвется вперед, но длинный чешуйчатый хвост опоясывает её грудь и живот, прижимая к ветке. Существо трется мордой и покусывает ее загривок, ловит тепло, от которого внизу его живота скручивается тягучая истома и обозначаются два бугорка. Они пульсируют, наполняясь кровью и удлиняясь, расправляют небольшие шипы. Тугие кольца скользят по меху, сжимая объятья всё крепче. Язык василиска вибрирует, трогая воздух, касается ушей пантеры, щекочет их изнутри. "Тодо Сиро Ан Ват Моно Ран" — шипяще шелестит василиск, звук растекается и обволакивает собой. Пантера издает рычание, похожее на вздох, хвост её вздрагивает и отходит в сторону, освобождая путь. Шипение василиска переходит в свист. Быстрое насаживающее движение корпусом — и она у него на крючке.
Теперь им не разъединиться. Движения ящера стремятся только вглубь. К истоку. Гонгом. Разрывая плоть. Пантера оглашает лес яростным рыком, смешивая боль и сладость в единое целое. Её когти скребут по коре, задние лапы дрожат. Ветка, на которой они держатся, предательски трещит. Ещё два мощных рывка и они летят вниз, сцепившись огненно-чернильным клубком, в ореоле сорванных листьев и коры.
На земле по поляне кружится шар. Раскалённое добела пламя и бездонный чёрный омут. Кошатница не может оторваться от Рыжего. Дойдя до предела. За шкирку вверх. Естество тянет вниз. Обратно в новый круг. Огонь сжигает напалмом. Кости плавятся, словно металл в пламени. Новый удар, и словно топором разрубают ветви сухожилий и мышц. Жизнь уходит, оставляя после себя выжженную пустыню. Земля, как губка всасывает кровь и воду. Чёрные потоки тушат языки пламени.
Кошатница задыхается от беспрерывных бросков из жара в холод и на миг останавливается.
А если повернуться и идти навстречу? Василиск лыбится зубастой пастью, толчком выходит из пантеры. Раскаты жуткого воя сотрясают Лес. И вновь они одно, сцепились накрепко и крутятся по кругу. Шар, как огненная шестерёнка, начавшая свой разбег в противоположную сторону. Шерсть рассыпается водяными брызгами и превращается в шарообразное древо жизни. Огонь окутывает дерево светящимся одеялом и из горящих углей рождается земля. Из чёрной основы выстреливают металлические молнии и тут же заворачиваются тягучим водоворотом. Всё повторяется. Снова и снова.
Четыре ступни, все обсыпанные мукой мельчайшего песка, рядышком. Две из них, что поменьше, неистово сотрясаются. Рыжего лихорадит. Ночь и день меняются местами со скоростью вспышки фотоаппарата. Жара смолистого Леса и сырая прохлада Дома. Смерть и движение в сторону жизни. Чёрное и белое. В конце концов, кто сказал, что танец на лезвии бритвы не может быть приятен? В данный момент всё потеряло значение. Только не останавливаться, не сбавлять темп, звучать громче и погружаться глубже. Именно сейчас Рыжий — победитель. Он управляет, властвует и повелевает. Бурный прибой лижет ноги, движения вторят пульсу волн. В Рыжем сейчас достаточно огня и силы, чтобы подарить целое море сладости Кошатнице. Закрыть собой, защитить и унести. Это вкусней, чем океан ирисок, леденцов и карамелек. Даже той конфеты за щекой, что они сосали с Рыжей по очереди в пропахшей микстурами палате Могильника. Картинка встаёт перед глазами полинявшим от времени снимком, и его тут же слизывают язычки пламени. Всё прогорает до углей. Глаза Кошатницы тоже стремительно темнеют, а волосы загораются огнём. На него смотрят два обсидиана в ореоле тёмно-янтарных ресниц. Держат получше любого капкана. Губы Рыжей шепчут: "Ты меня любишь?" И боем колокола: "Да, да, Да! ДААА!" Реальность сужается тонким горлышком и тут же выплёскивается тугой струёй, изливается, перемалывает и расплющивает, смывая и унося прочь всю гадость, что накопилась в душе.
***
Солнце медленно скользит по горизонту, удаляясь от зенита и прячась за верхушками сосен. Рыжий лежит на спине, подложив под голову руки, щурится в небо. Кошатница примостилась рядом, упершись головой в его голый бок. Щекой она нежно проводит по коже, ещё совсем недавно скрытой чешуей. Дует в сторону полыхающей дорожки волос, уходящей к низу живота. Снова тихонько трётся щекой и губами об разгорячённую кожу Рыжего и задумчиво выводит: — Знаешь, я ведь тебя помню ещё с времён Могильника. Меня тогда только-только поймали после очередного побега, вернее сказать, уползания из палаты, — Кошатница тихо смеётся и утыкается носом в живот Рыжего. — Вот везут меня обратно по коридору, а в проёме двери одной из палат ты стоишь на костылях. У меня даже спина перестала болеть, когда я твои глаза увидела. Подумала в тот момент: буду сбегать каждую ночь, пока Паукам не надоест и они меня не выпустят. У тебя тогда волосы длинные были, это безумно красиво смотрелось. И глазища просто нереальные. Пальцы ног Кошатницы будто бы жили своей жизнью. Весь монолог они вторили её голосу, смешно шевелясь. Им не терпелось двигаться, трогать рассыпчатый песок и хвоинки, чувствовать свою силу. Под конец Кошачья мама обнаружила свою правую коленку в путешествии по голени Рыжего, а пальцы этой шустрой ноги забрались в промежутки между его пальцами и сжали их. Рыжий ответил не сразу — его наполняла блаженная истома, а все мысли куда-то разбежались, оставив голову пустой и легкой. Над ним плыли облака, красные, желтые, фиолетовые клочья ваты, напитанные соком заката, а выше зияло разверстое небо, и он падал, падал в эту синеву невесомой пушинкой, и не хотелось двигаться, чтобы не спугнуть эту расслабленную бесконечность. — А я помню этот день, — проговорил он наконец. — У меня тогда ходить плохо получалось, я пару недель как встал. Тяжело, больно. Пять минут стоишь — сутки лежишь пластом, на стенку лезть охота, а назавтра снова-здорово. Я тогда почти сдался, если честно. А тут выволокся к двери, смотрю, Пауки катят девчонку, а она вопит и брыкается. Пауки кричат: уползла, такая-сякая, по-пластунски, руки-ноги не действуют, а она все равно уползла. Шум, гам. Вот тогда я понял, что нельзя поднять лапки кверху и тупо валяться, плевать в потолок... Он замолчал, глядя в небо. На вершине сосны загорелась первая звезда. Воздух становился прохладнее, остужая разгоряченные тела. Стали появляться комары и светлые пушистые шмели со слюдяными переливчатыми крылышками. Размером меньше ногтя мизинца, они садились Рыжему на голый живот, ползали и щекотали его лапками и брюшками, и упрямо возвращались назад, если он пытался их смахнуть. — Что это за штука? — удивился он, поймав одного шмеля. Его мягкая шубка напоминала комок ваты. Насекомое ворочалось в кулаке, норовя выбраться через щель между пальцами. Он разжал ладонь и проследил взглядом за улетающим в небо пушистым гостем. Окружающий мир не слишком напоминал привычный Лес, где опасность таилась повсюду и подстерегала самого опытного Ходока. — А ведь это, наверно, всё-таки сон, — сказал Рыжий, потягиваясь. — Хорошо так, просыпаться не хочется... Здорово мы зажгли! Крышесносно. Он прикрыл глаза, расплываясь в умиротворенной улыбке, и приобнял Кошатницу. — Хотел бы я знать, что Стервятник напихал в своё зелье! Но мне понравилось. А тебе? Я и не думал, что суровая мадемуазель окажется такой горячей кошечкой. Такой сладкой... Ты лучше всех. Надо будет повторить при случае, как считаешь? Кошатница села, развернулась и посмотрела на довольную физиономию Рыжего. — Я считаю... Знаю — это точно не сон. А вот с остальным сложнее, — она улыбнулась. — Ты такой классный, — Кошачья мама перекинула ногу через туловище Рыжего и села верхом, уставившись ему в глаза. — Я наверно влюбилась бы, если б уже не была влюблена в другого, — она отвернулась в сторону и нахмурила брови. — Я ведь влюблена? ... Да. Поэтому повторять мне совсем не хотелось бы. Вот только чую: у моего тела другая точка зрения. И я с трудом могу его контролировать. Хрень какая-то творится, — Кошатница мотнула головой и нагнулась ближе к Рыжему. Её волосы касались его плеч, а губы шепнули на ухо. — Это было безумно сладко и в то же время слишком жутко. И я не знаю чего было больше. Но как ни странно, я не испугалась. А сравнивать с другими не могу, потому что ты первый, — она нервно хихикнула и закатила глаза, совсем как Ангел из Третьей. — Тогда сделаем это как в последний раз! — Рыжий сомкнул руки на ее талии и поймал губами ее губы.***
Ночь словно ждала момента, когда разгорится костёр. Как только языки пламени весело затанцевали над кучкой сухого хвороста, темнота опустила на поляну чёрные жалюзи. Лес тут же подкрался ближе, сузив размеры поляны до десятка шагов. Рыжий подтянул джинсы повыше, без подтяжек они так и норовили сползти вниз, и бросил в огонь ещё одну ветку. Кошатница сидела, подогнув под себя ноги и смотрела то на пламя, то на бывшего василиска. В свете разгорающегося костра он выглядел оранжево-красным, будто бы вновь весь покрылся светящейся чешуёй. — ...А они тогда ещё спали всей кучей, на матрасодроме. Лежат такие, брюшками вверх, красивые и удолбанные. И тут мы вваливаемся. В этих самых африканских масках, у Мертвеца косички в разные стороны торчат. И с игрушечными автоматами. Я ору: "Всем лежать, бояться!", — Рыжий подпрыгнул и присел, выставив вперёд толстую палку, будто бы стрелял в темноту. Потом попытался сломать её об колено. После нескольких неудачных попыток он виновато улыбнулся, пожал плечами и наступив на неё голой ступнёй, попробовал переломить. В конце концов махнул рукой и сунул в костёр одним краем всю палку целиком. Кошатница улыбалась. В последнее время она так много улыбалась и так часто смеялась, что мышцы челюсти ныли. Язычки пламени весело колыхались, изгибисто заламывая острые края-когти, дрова потрескивали, шипели плавящейся смолой, отдавая тепло и свет. Первый костёр в жизни Кошатницы. Сегодня случилось так много всего в первый раз. Костёр, она в человеческом обличье в Лесу, поцелуй, секс... Бывает ли слишком много огня и радости? Скорее всего, Лес скоро попросит что-то взамен. Словно в подтверждение этих мыслей из чёрных зарослей на Кошачью маму сверкнули жёлтые глаза крупного зверя. Зыркнули и пропали, оставив после себя тревогу на сердце. Рыжий сел на корточки рядом с Кошатницей. Его взгляд был серьёзен и грустен. — Кто ты такая на самом деле? — Я? Кошатница. И ты ведёшь меня обратно. Помнишь? — Блин, реально надо отсюда сваливать. Лес ночью — не наш уровень экстрима. А мы с тобой, родная, походу, сильно перетрахались. Не получается вернуться, я даже не вижу направления, — Рыжий огляделся по сторонам. — Остаётся одно, либо ждать, когда кончится действие настойки и нас отсюда вытряхнет, в чём лично я не уверен. Либо, переждав ночь, самим искать выход отсюда. Как тебе такой план? Ещё что-нибудь сожрать бы и воды попить, может, мысли прояснятся. Кошачья мама кивнула в сторону рюкзака, что валялся поодаль от костра. — Посмотри, может там что-нибудь есть? Рыжий потянул его за лямку к себе, открыл застёжку и стал выуживать из рюкзака одну вещь за другой, сопровождая действия радостными восклицаниями. Первой он достал небольшую бутылку с водой. Потом пакет с сухарями и промасленный бумажный кулёк с чём-то явно съедобным. Затем вынул небольшой котелок с крышкой, а потом вытащил один за другим обтрёпанные кеды и уставился на них, присвистнув от удивления. — Это же мои! Я их пару месяцев назад потерял, — он пошарил в недрах рюкзака и вынул белые кеды поменьше. — А это чьи? — Русалкины. У нас с ней один размер. Что там ещё? Может быть, карта есть? Или записка? — Ага, а ещё куча денег, бриллианты и ключи от вертолёта... — Во всяком случае, там нет тонн презервативов, — Кошатница хихикнула. Рыжий прищурил глаза и посмотрел на неё с недоуменным укором. — Лапа, ты пугаешь меня своей осведомлённостью и концентрацией вокруг тебя всяких странностей. Откуда этот шмотник взялся? — Рыжий достал из внутреннего кармана рюкзака чёрный вытянутый чехол, но открыть его не успел. Из темноты послышался треск ломающейся ветки и лёгкие шаги. К костру подошёл Македонский. Виновато улыбнулся и сел рядом, протянув к огню озябшие руки с закатанными рукавами.
