Настойка Стервятника

      Уже глубоко за полночь, но в ванной комнате Четвёртой журчит вода. В запотевшем зеркале угадывается серая тень в растянутом свитере. В раковине — гора грязной посуды.       Высокий бокал из огнеупорного синего стекла принадлежит Лорду. Хрупкий с виду, но на деле необычайно прочный, и многократные встречи со стенами, полом и телами не оставили на нем ни единой трещины. Массивная кружка с эмблемой какого-то спортивного клуба сохнет на полке, уже вымытая собственным хозяином. Эмалированная металлическая — Сфинкса, ему удобно брать ее своими граблями. У кружки Лэри отбит край, под настроение он закрашивает скол маркером и ходит потом с черными пятнами на губах. На кружке Горбача нарисован мохнатый лопоухий пес, а у самого Македонского — столовские незабудки. Свою квадратную Курильщик привез из дома в Наружности. У Толстого не чашка, а бывший молочник с веселенькими цветными ромбами. Ручка давно отбита и зашлифована напильником, чтобы никто не поранился. Про свой сосуд для питья Шакал рассказывает, будто ему тысячи лет и найден он был на дне моря на месте затонувшей Атлантиды. Всякий, кто видел странную посудину, был готов поверить в правдивость этой легенды. Чашка Слепого, в отличие от владельца, никогда не пропадает и всегда обнаруживается на столе в спальне, а вот эта красная, с карикатурной рожей, появляется в самых неожиданных местах. Македонский достаёт ее из-под общей кровати во время уборки, находит на окне, полную пепла, она падает ему на голову с книжной полки при попытке достать учебник и поджидает в раковине, когда вся посуда уже вымыта.       Эта лишняя кружка с потеками кофе на боках всегда оказывается последней. Македонский чистит ее с порошком и убирает в шкаф, но она упрямо возникает среди прочих во время вечернего чаепития. Иногда Маку хочется разбить её вдребезги, в мелкую крошку, в пыль, но он боится. Чего — непонятно.       Македонский подтягивает намокшие рукава и обреченно намыливает красную кружку. Горячая вода обжигает руки, но ему холодно, и он съеживается под свитером и втягивает голову в плечи. Ветер плачет в многочисленных щелях и уносит из нагретой ванной комнаты влажное тепло, касается голой шеи, дышит в затылок. По зеркалу текут капли. Он бросает на свое отражение быстрый взгляд из-под чёлки и видит собственное лицо в дорожках слёз. Конденсат. Мак вытирает эту испарину краем полотенца и полощет отставленную кружку. Пахнет стиральным порошком и ржавчиной. Из кружки льется красная вода. Красная. Лед коркой застывает под свитером. Македонский не может себя заставить взглянуть в зеркало. Красная. Он вновь наполняет кружку водой. Не выдерживает, поднимает голову. По веснушчатому лицу текут алые струйки. Руки тоже залиты багровым, и вода в раковине красная. Кружка выскальзывает из ослабевших пальцев. "Убийца!" — шелестят сквозняки. Тело начинает сотрясать крупная дрожь. Он заворачивает кран, стараясь не смотреть в зеркало. "Трус," — смеется ветер, легко касаясь пылающих щек. Македонский медленно пятится к двери, оставляя на полу дорожку кровавых брызг. Начинает болеть голова. Он чувствует, как горячие капли стекают по подбородку и падают за пазуху. "Убииийца..." — тягуче напевает вода в трубах. За окном расстроенной гитарой бренчит проржавевший козырек. Ветер насвистывает смутно знакомую мелодию.       Юноша тянется к дверной ручке и натыкается на насмешливый взгляд желтых, глубоко посаженных глаз. Шарахается в сторону, падает, больно ударившись спиной о скамейку. От удара перехватывает дыхание. Мак кашляет и отползает в сторону. Расшатанная скамейка скрипит под весом гостя. В поле зрения появляются белые кроссовки со смятыми задниками. — Куда рванул? От себя не сбежишь, — смеется ночной визитёр. В улыбке хищно блестят клыки. Македонский поднимается, цепляясь за стены. На белом кафеле остаются смазанные отпечатки окровавленных ладоней. — Я не хотел... Не хотел, — повторяет он лихорадочным шепотом и вжимается в угол. "Хотел, хотел, хотел..." — звенят струны. Гость настраивает гитару, злой и веселый. Мак нервно облизывает пересохшие губы. Во рту появляется соленый вкус. — Ты убил меня. Мог бы не убивать, верно? — произносит призрак, и его речь переходит в речитатив. — Мог бы приказать мне уйти, как тому коту, мог бы заставить меня забыть всё, что ты мне рассказал и о чем я догадался, мог бы пожелать, чтобы я отступился от своего замысла. Но ты меня убил. И своего деда. Потому что тебе это нравится. — Нет, — мотает головой Македонский. — Нет... Я испугался, мой страх... Не я! Прости, прости! Он срывается с места и одним прыжком оказывается у двери, но там его уже ждут. Желтоглазый собеседник так близко, что можно разглядеть отколотый край верхнего зуба и нитки, вылезшие из свитера. — Ты мне кое-что должен, — цедит он, сбросив маску беспечности. Македонский вцепляется в ручку и тянет ее на себя, но гость подпирает собой дверь и открыть ее невозможно. — Они тебе не помогут. Им наплевать, — произносит призрак, со злорадством взирая на его тщетные потуги. — Думаешь, они твои друзья? Тогда скажи, почему они ничего не замечают? Ты и сам понял, почему. Им удобно ничего не видеть. Хороший, удобный парень Мак, самоходный веник. Они ведь даже не знают тебя толком. Тебя нет! Любой может залезть в твоё шмотьё, завеситься волосами, взять твою чёртову швабру, и никто в Доме не заметит подмены! Пропади ты — и никто тебя не хватится, пока мусор из ведра исчезает и чай горячий. Ты — функция, пустое место, половая тряпка! Слезы застревают в горле. Шею сдавливает железный обруч. Волк тянет на себя цепь, и Македонский валится на пол, задыхаясь и размазывая рукавами по лицу кровавые сопли. Пальцы под растянутой тканью нестерпимо горят, совсем как в прошлом, когда он забирал чужую боль. Их изъела злая кислота. Вот уже вся кожа рук растворилась и исчезла. Лучше бы он сам пропал и растаял целиком, раз не способен ни на что хорошее. Македонский скулит и прижимает голову к коленям. Он вновь загнан в угол. Призрак присел на корточки и шумно дышит в ухо: "Шкурка, пустая шкурка... Моя..." Македонский задыхается. Ледяное равнодушие зелёных глаз. Почему Сфинкс не вмешался тогда? Почему не заметил? Им всем действительно наплевать на него. А всё потому, что он монстр и не заслуживает большего. Македонский — лишь оружие, без лица и воли. В тот день когда он вылетел через потолок Клетки, вместе с ним вырвалось на свободу и проклятье. Оно поджидало своего часа, и Мак боялся смотреть и приближаться к Волку, надеясь, что оно развеется со временем, не достигнув цели. Ему удавалось переночевать два дня на чердаке, пока Сфинкс не остановил его и не приказал ложиться вместе со всеми. Почему же он ничего не заметил тогда? Македонский хватается за ноги призрака, утыкается лицом в кроссовки и всхлипывая бормочет: — Прости меня! Хочешь — убей, только прости. Я умру, пожалуйста... Я хочу исчезнуть... — На кой чёрт мне это сдалось! — взивается Волк. — Я что, оживу?! Здесь нельзя даже сдохнуть по-настоящему, дебил! Чтоб за мной вечно таскалось сопливое уёбище? Меня от тебя уже блевать тянет. Он брезгливо отпихивает от себя рыдающего парня. Ладонь призрака шершавая и горячая, как у живого, а запястье гостя твердое и обжигает металлическим холодом. Цепь скребет по полу, оглушительно и мерзко. Македонский поднимает голову и видит перед лицом загорелую руку в тисках железного браслета. Вспухшая кожа вокруг сочится сукровицей и гноем. Цепь тянется от запястья неупокоенного духа к шее падшего ангела словно адская пуповина.       Призрак хватает его за волосы, заставляя взглянуть в лицо, темное на фоне светящей в спину лампы. Сквозь седую чёлку недобро сверкают два желтых огня. Хищник нетерпеливо облизывает сухие губы и срывается на лихорадочный шёпот: — Никуда ты от меня не денешься. Мы теперь связаны. Лицо Волка покрывается мельчайшими оранжевыми точками, от которых расползаются горящие прожилки. Они замыкаются в круги и острова, расширяя границы, сливаясь в более крупные пятна, а кожа внутри них становится серой, сморщенной и хрупкой. — Ты сам это сотворил, смотри! Смотри... От движения губ кожа на щеках трескается и облетает пеплом, обнажая крупные кривые клыки и почерневшие кости. Сквозь решетку ребер виднеются тлеющие внутренности. — Они меня сожгли. А ты хочешь узнать, как там, в пекле? — кричит то, что было когда-то состайником и другом. Из обугленного рта вместе со словами вырывается пламя и едкий дым. Запах паленой плоти вытесняет воздух из лёгких. Македонский жалобно мычит и зажмуривает глаза. Огонь преследует его с времён жизни с дедом. Он привык чувствовать этот жар, гореть в собственном аду, но вот Волк... Он умер исключительно по вине Македонского. Сейчас Мак может убежать только вглубь самого себя. Пока ещё есть небольшое пространство для отступления, но сил терпеть почти не осталось. Главное, не оказаться у самого края, у той самой двери, рядом с сердцем, где бушует лава ярости. Он боится огня, своего собственного огня намного больше, чем Волчьего. — Поддать жара? — Не надо, не надо, не надо, — Мак пытается закрыться руками, вжимается в пол и стонет, по кафелю рядом с ногами расплывается лужица. — Вот и мне не надо, — продолжает призрак спокойным, будничным голосом. Рев пламени гасят гитарные переборы. Они льются как струи дождя, отскакивая от гулкого кафеля нотами-каплями, смывают наваждение. Дым, хлопья пепла, пылающий скелет пропали, сгинули, расползлись клочьями паутины и утекли в водосток.        Волк сидит на полу скрестив ноги и задумчиво перебирает струны. Более живой и настоящий, чем сам Македонский в эту минуту. — Сдохнешь — будет хуже нам обоим, — устало-нетерпеливым тоном, как Неразумному, поясняет дух. — Неужели ещё не дошло? Мне не нужна твоя смерть, я хочу назад свою жизнь. — Но что я могу сделать? Я не могу тебя оживить, — всхлипывает Македонский. — Подвинься, дай свою шкурку на время, — Волк вздыхает, его глаза совсем такие, как были при жизни, смотрят с тоскливой надеждой. Цепь между ними заунывно позванивает, ударяясь звеньями о кафель пола. События прошлого и настоящего перемешиваются и соединяются вновь вереницей свинцовых колец: Седая чёлка и нетерпеливое ожидание впившихся в душу зрачков... Красный нос с кратерами раздувшихся пор совсем рядом. Костлявый палец царапает лоб сухой кожей и начинает словно выстукивать слова: "Ангел ничего не хочет, он лишь исполняет волю Неба!"... Химера осторожно тянется рукой к лицу Мака и отводит в сторону прядь волос: "Ты почти пропал, так нельзя."... Шакал смотрит с сожалением и грустью, брови хмурятся, лицо Табаки покрывается сетью мелких морщинок: "Иногда, чтобы вспомнить себя, красный дракон, надо потерять всё без остатка. Отдать оставшееся, что есть. Упасть до дна, оттолкнуться, и..." Македонский молчит, глаза бессмысленно скачут от стены к стене, он вяло кивает и протягивает Волку свою ладонь.