Цветочное двуличие

Кадры того рокового вечера, воспоминания, переплетаются друг с другом в памяти подростка, под давлением тяжкой вины попадают в кошмарные сны, крушатся совестью и расплываются, оставляя новые ужасающие и обманчивые образы, которые всё больше гложут и буквально душат, а с каждым проведённым днём из-за них всё сложнее сконцентрироваться и отделить реальность от обмана мозга. Он помнит тёплый вечер осени, такой тёплый, какой не свойственен в этих краях. Порой даже казалось, что воздух был раскален, словно в самом Аду. Или это всё же было лето? Трудно точно припомнить. Закат мрачно-красного, но ещё ярко светящего Солнца ослеплял и напоминал светило Дьявола, жаждущего заполучить новую жертву. В парке, который плавно переходил в небольшую рощицу, казалось, больше не было никого. Только маленький мальчик, его мать и дьявольски злая собака, затаившаяся среди деревьев. Издалека она выглядела весьма дружелюбно и даже не представляла никакой угрозы. Но стоило взглянуть в налитые кровью глаза этой твари, полные ненависти и желания раскромсать попавшего на глаза человека, так сразу отпадали всякие сомнения по поводу её намерений. Но могло ли это тогда волновать маленького, глупого мальчика, который всего лишь хотел подружиться с милым, по его мнению, существом? Вот он идёт по тропинке, заходя всё дальше в рощу, где деревья росли всё чаще и чаще, и уходит всё дальше от своей матери, которая по-прежнему ничего не подозревает. Вот пёс радостно, как подумал тогда мальчик, бежит к нему, желая познакомиться. Вот он набрасывается на мальчика, что, конечно, являлось высшей формой проявления общительности: нечто, отдаленно напоминающее объятия. Тяжёлая туша наваливается на хрупкое тело, которое не в силах противиться такому звериному напору. Мальчик падает на землю, больно ударяется и лежит, придавленный псом. Вместе с падением теряется координация и ориентация в пространстве, из-за чего мозг перестает трезво оценивать ситуацию, которая уже спустя считанные минуты перестает восприниматься вообще. Всё, что слышит мальчик, — это крики и рык этой озлобленной твари. Всё, что чувствует мальчик, — это острая боль, пронзающая лицо, которая распространяется через нервы по всему телу, проникая в каждую клеточку организма. В какой-то момент он понимает, что отключается, но это была настолько смутная мысль, что, кажется, будто он просто это додумал, спустя много лет анализа. Проснулся он в палате городской больницы, в которой царил неприятный запах медикаментов. Практически вся голова была обмотана стерильным бинтом, перепачканным кровью, местами кровь уже была запёкшейся. Единственным оголенным участком был правый глаз, который, к счастью, не пострадал, чего не скажешь об остальной части лица. Поднявшись с кровати, мальчик потрогал повязку и нежным касанием пальцев провел по её границе. Нащупав заправленный кончик марли, он аккуратно вытащил его и медленно стал разматывать. Сначала дело шло довольно легко: наложенные друг на друга слои материи легко отделялись друг от друга, но чем меньше расстояния оставалось до тела, тем труднее было снимать её, особенно самый первый слой: несмотря на обработанную рану, кровь некоторое время все равно продолжала течь, проникая в ткань, которая в свою очередь ещё плотнее прилегала к коже. Отодрав бинт, мальчик стал изучать открывшиеся участки лица, которые продолжали ещё саднить. На прикроватной тумбочке лежало небольшое обычное зеркало. Мельком посмотрев в него, мальчик мало, что смог разобрать, но чуть позже, решившись всё же посмотреть на себя, он смог разглядеть кое-какие черты лица: правый глаз выглядел как обычно; левый же был весь красный: многие сосуды лопнули, но, к счастью, сам глаз не сильно пострадал, если не считать, что вокруг были ужасные шрамы, а бровь была сильно рассечена; щека явно пострадала больше всего и, вероятно, была разодрана в клочья: кое-где были наложены аккуратные швы, такие же, как и на лбу, но чаще всего они были небрежные, рваные, а кое-где их будто вообще не было. Дальше больничная процедура проходила как обычно: к мальчику стали приходить медсестры, врачи, осматривали его раны, но пока что не выписывали: надо было сначала удостовериться, что швы не разойдутся, а в крови не обнаружится какая-нибудь зараза, к тому же надо было прийти в себя после такого потрясения. Позднее стал навещать отец, который по началу было носил всякие фрукты вроде апельсинов, яблок, но, как оказалось, сейчас ему необходимо было есть нетвердые продукты, чтобы несильно двигать челюстью: иначе свежие швы могли начать расходиться. Но мать почему-то в течение недели, пока он лежал в больнице, к нему так и не приходила, а отец лишь тяжко вздыхал и говорил, что всё хорошо. Но, к сожалению, это оказалось не так. Пусть мужчина и не особо много говорил об этом, а держал всё в себе, проворный мальчик смог раздобыть достаточно информации о его матери. Как выяснилось, в то время, как она пыталась отцепить от сына пса, он задел её, через укус занеся ей заразу, которая сама по себе не несла особой угрозы, но, увы, из-за стресса и волнения за своего мальчика организм был ослаблен, что позволило прогрессировать инфекции, поборов защиту иммунитета. Мать скончалась через неделю после выписки мальчика. Эта новость удивила немногих, но всё равно потрясла: было очевидно, что уже практически ничего нельзя сделать с этим. С каждым днём её тело будто иссыхало, становилось более бледным и напоминало тело планарии: такого же молочного и полупрозрачного цвета; отчетливо были видны ярко-синие вены, огромные мешки с полуобвисшей кожей; покрасневшие глаза, но уже со стеклянным, мертвым взглядом; тяжёлое дыхание и нескончаемый кашель; постоянно холодные руки с ногами и чувство, будто все мышцы атрофированы. И когда инфекции добралась до сердца с мозгом, вот тогда и настал конец. Похороны состоялись через пару дней со дня кончины. Пришло от силы человек пять: только самые близкие, у которых было свободное время и возможность прийти. Вот они стоят на отпевании, видя хладный труп некогда прекрасной и доброй женщины, любящей матери и заботливой жены. Как же, должно быть, глупо она погибла? Пережив столько на своём веку, что всё и не вспомнишь, и погибнуть от какой-то бактерии? Но сейчас это уже не важно. Важно то, что тяжело каждому, кто пытается смириться со смертью. Важно то, что воспоминания скорее всего останутся в памяти о ней на долгое время, и важно то, что эти воспоминания ещё долго будут калечить, ранить и заставлять плакать. Важно то, что у неё нет будущего, во всяком случае нет того будущего, которого планировала со своей семьей, друзьями. Не будет больше встреч, совместных походов в кино и кафе, не будет новых знакомств, она не познает всех чувств, которые испытывает мать со своим ребенком: ни гордости за окончание школы, ни радости за диплом, она не познакомится с приятелями своего сына и не узнает, кем будет его вторая половинка, она не побывает на его свадьбе и не познает старость. Впрочем, это тоже уже не важно. Важно лишь то, как теперь жить с этой зияющей дыркой в сердце от потери самого родного человека в жизни. Закрывается крышка гроба. Её больше никто не увидит. В каком бы она ни была состоянии: жизнерадостная и полная жизни или безэмоциональная с мертвецкой кожей, но больше её никто не увидит. Никто, кроме червей и опарышей, пробравшихся когда-нибудь сквозь дерево, лежащее в могиле. Вот люди едут на кладбище вслед за катафалком. Гроб опускается в сырую могилу. Каждый бросает горсточку земли и безудержно плачет. Вот гроб уже скрывается под холмиком земли. Вот уже стоит крест. Вот теперь уже всё кончено. Более менее оправившись после похорон, мальчику предстояло решить вопрос со своим лицом. Оно было настолько безобразно, что идти в школу, не скрывая его, было нельзя. Над ним могли начать смеяться, издеваться, одноклассники и прохожие могли испытывать отвращение, страх, неприязнь, ужас. В первые дни так и было: кто-то случайно, а может и специально сорвал с мальчика протез. Другой кто-то сначала ужаснулся, но позже засмеялся и сказал: «Ахах, твое лицо все порезано на кусочки. Кто же тебя так искромсал, Салли?» За ним речь подхватили и другие ребята, которые стали постоянно спрашивать: «Как же так произошло, Салли? Кромсали тебя, да?» А в какой-то момент один человек воскликнул: «Салли? Кромсали? Да? Салли-Кромсали!». С тех пор все стали называть мальчика только «Салли-Кромсали» и никак иначе. Он приходил на кладбище к матери чуть ли не каждый день, в отличии от отца, который был не в состоянии каждый раз мириться с мыслью, что её больше нет. Мальчику никогда не нравилось, что участок был пуст и безжизнен, потому что мама всегда была красивой, носила украшения и любила цветы, а могила совсем не соответствовала этому образу. И поэтому он посадил рядом с ней голубые незабудки — её любимые цветы. Она всегда шутила, что полюбила отца только из-за его цвета волос: таких же голубых, как эти цветы. Сажая их, мальчик откинул протез в сторону, обливался слезами, бесконечно винил себя, проклинал и извинялся. А через месяц мальчик с отцом уехали из Нью-Джерси в другой город, где поселились в особняке Эдиссона, чтобы постараться навсегда забыть эту трагедию.