Шанс. Возвращение в реальность

      Школьная экскурсия подошла к концу — группа выпускников вместе с преподавательницей и гидом влились в очередь, тянущуюся к мостику и посту охраны. По черным плитам широкой платформы, сплошь окруженной пышными белыми облаками, люди и программы не спеша продвигались вперед. Каждого сурово осматривали охранники в алых доспехах, тихо попискивали их нагрудные экраны, загораясь зеленым, временами раздавалась оглушительная сирена, когда в груди того или иного стража мигал ослепительно красный, и нарушителя вытаскивали из очереди и скидывали с платформы вниз.       Никого эта сцена уже давно не пугала… кроме меня. В те моменты, когда по платформе эхом разносились звуки сирены, я отворачивался и прикрывал глаза, пока все остальные из кожи вон лезли, чтобы увидеть, как кого-то скинут вниз. И если бы мои мысли не были забиты страхом и ужасом того, кто летел сейчас с высоты, которую и описать-то сложно, я бы думал о том, какое отвращение питаю к этим людям, стоящим в очереди впереди и позади меня, вытягивающим шеи, чтобы посмеяться над чьей-то кончиной…       — Время, — вполголоса озвучил я.       Приятный женский голос шепнул на ухо:       — Пять часов вечера, Ник.       — Спасибо, Салли.       — Всегда пожалуйста! — дружелюбно отозвалась она. — Можно спросить…       — Конечно.       — Спасибо за позволение! Как проходит экскурсия?       Я скривил мину.       — Как бы тебе сказать… Интернет — это ужасное место и добираться до него уж слишком нелегко. Сначала нас всех обыскали с ног до головы, потому что какой-то дебил из класса забыл свой пропуск. Потом эскалатор внезапно остановился, и я чуть было не покатился вниз сворачивать себе шею. Поезд поломался по дороге из-за слишком большого потока пассажиров, а до этого какой-то имбецил бросился на рельсы, но их обесточили за секунду, наверное, до его приземления, и он отделался сотрясением мозга после того, как впаялся башкой в шпалу… А дальше нас два часа водили по зданию компании «Grandagifalarius Turbo», а я так и не понял, что там производят или продают. Осмелюсь предположить, что слоган «Устройство вашей мечты!» имеет какое-то отношение к технике, но к какой — черт его знает!.. Еще и, выходя наружу, я на виду у всего класса врезался лбом в стеклянную дверь… ухохатывалась даже преподавательница… одним словом: стыдоба да и только…       — Бедненький… — вздохнула Салли, и я почти ощутил ухом ее горячее дыхание. — Скоро тебя ждать дома?       Я взглянул на начало очереди.       — Где-то через час, если повезет.       — Хорошо, я всем передам. Удачи по пути назад!       — Спасибо… — но она уже отключилась.       У меня на душе полегчало: я выплеснул все, что за весь сегодняшний день у меня накипело, и стоять в обществе презираемых мною людей стало чуточку легче. Помог еще и голос Салли…       Салли…       Перед глазами возник ее светлый образ: всегда улыбчивая и сердечная девушка с большими зелеными глазами, вьющейся челкой и длинным — ниже пояса — светлым хвостом, отливающим позолотой. В моей фантазии она низко-низко склонилась надо мной, лежащим в постели, и пропела, погладив по щеке: «Эн! Пора вставать!» Вот бы и в жизни она так делала… в смысле, она так и делала, пока мой дорогой двоюродный дед не переписал ее программу, убрав то, над чем я так долго корпел. Зря я в ответ на его фразу «Лучше бы девушку себе нашел поскорее» ответил: «Салли лучше каких-то там девушек». Теперь он раздает мне подзатыльники, стоит косо взглянуть на нее…       Кто-то больно пихнул меня в плечо.       — Шагай вперед уже, Лоренс, пока мы сами тебя вниз не скинули!       За спиной раздался гогот, который я, как повелось, с каменным лицом проигнорировал. Погрузившись в раздумья, я не успел заметить, как все люди передо мной преодолели мост, и теперь была моя очередь проходить проверку. Один из тройки стражей внимательно осмотрел меня, сканируя и сохраняя мой образ в свою базу данных. Боже, хоть бы не случился сбой в программе — хоть бы он меня не перепутал со спамом и не сбросил вниз!.. Прошу… Пожалуйста… Пусть не сбываются худшие мои кошмары…       Пип! — загорелся зеленый свет. От неожиданного сигнала я вздрогнул и прошел по мосту, стараясь не смотреть вниз, за изогнутые изящной дугой перила.       Стоило обеим моим ногам спуститься с моста, как впереди из тумана вынырнула белая арка. Ничего необычного — просто переход к поездам. По лестнице под аркой я спустился, поднялся по еще одной, более длинной, и оказался на белоснежной мраморной платформе, заполненной скучающими людьми. Скамейки все были заняты: кто-то из ожидающих на них дремал, откинувшись к стене, кто-то слушал музыку, кто-то уткнулся носом в планшет, энергично двигая большими пальцами. В окружении еще нескольких любителей планшетов стоял пожилой человек, сжимающий тонкими искривленными пальцами потрепанную книгу. Настоящую! Не электронную, а бумажную, с обложкой и переплетом. Я осторожно подошел к незнакомому дедуле и заглянул ему через плечо, но ничего, кроме мелкого нечитабельного текста, не увидел. Изогнувшись, я взглянул на обложку:

Эрнст Теодор Амадей «Гофман»

      Надо же… не похоже на бульварное чтиво… И ни одного знакомого слова.       Я никогда раньше не видел эту книгу, даже не слышал о ней, а ведь я много читаю. Не читал бы, как и все мои сверстники (да и люди постарше), но дед и прадед привили любовь к книгам, так что я теперь везде белая ворона.       Как, похоже, и этот человек. Я отошел от него на шаг, осмысливая увиденное и делая выводы. Одет он был невзрачно: коричневый плащ, шляпа в тон, мятая и потертая, коричневые длинноносые ботинки; слишком стар, чтобы быть записанным через трансмодуль образом уже почившего человека, если кто-то, естественно, не решил сохранить в этом мире своего любимого дедулю, в чем я крайне сомневаюсь, потому как делать подобное без желания самого человека противозаконно; знай дедуля о возможности существовать разумом вечно, он бы выбрал себе тело поновее, остановился на более раннем возрасте.       На мгновение мои глаза округлились: в голову пришла странная мысль… А что если этот человек… из того мира?..       Шум приближающегося поезда заставил всех на платформе оторваться от своих дел и мыслей. Серебряный состав остановился с тихим шипением, и живой поток вместе со мной влился в вагон. Повернувшись в этой давке так, чтобы волосы стоящей рядом девушки в огромных наушниках не лезли мне в нос и рот, а мужчина рядом, играющий на большом планшете в старейшую игрушку, не заехал мне локтем в лицо, пытаясь разрезать одним движением три подброшенных арбуза за раз, я встал к двери и уткнулся в коричневую шляпу того самого господина с книгой. Это знак свыше?..       — Извините… — нерешительно обратился я к нему.       Старик меня не услышал.       — Извините.       Снова ноль внимания.       Я подергал его за рукав плаща, и он с явным недовольством оторвался от чуть порванной с краю страницы.       — Я ничего не хочу, — твердо ответил он.       — Да нет, я и не…       — Ничего! — повторил он, отмахиваясь от меня как от надоедливой мухи.       — Да Вы даже не знаете, с чем я хочу к Вам обратиться! — вспылил я.       Старик что-то пробормотал и вышел из вагона — прозрачные двери закрылись.       Ну вот, поговорил, называется…       Я передвинулся на его место у двери, облокотившись на нее. Взгляды всех тех пассажиров, что слышали меня и словно бы выдворенного моими трудами старца (а это добрая половина вагона) сверлили мой правый висок аж до легкой мигрени. Все меня осуждали. По их мнению, я или спам, пробирающийся из Интернета в город, который пытался пристать к бедному деду, или наглец, который мог вымогать у старика деньги, а мог и просто выгнать его из вагона, чтобы вольготно занять его место у двери. В каждом из этих случаев я — чудовище, которое тут же стоит выкинуть из поезда прямо на рельсы.       В какой-то степени всеобщая ненависть меня порадовала: если эти люди могут от всего сердца переживать за незнакомого старика, презирая его обидчика, то, значит, не все еще потеряно и у них сохранились души — где-то глубоко-глубоко-глубоко-глубоко… внутри.       Ехать на этом поезде мне пришлось долго. Пассажиры сменялись: часть из тех, кто видели сцену моей «мирной» беседы со стариком, уже покинула вагон, на их место пришли новые люди, которые, даже не зная, что именно произошло в этом вагоне и как с этим связан я, начинали тоже меня ненавидеть по примеру прочих. В конце концов, в вагоне не осталось ни одного человека, который видел бы все своими глазами, но все глядели на меня с лютостью металлических охранных собак, коих иногда спускает на спам стража в подземке.       Сделанный на основе этого вывод меня раздосадовал вконец. Выходит, они не переживали за старика: они просто были рады возможности поненавидеть кого-то, все равно кого…       Через полчаса купания в безосновательной ненависти я вышел из вагона и поднялся по эскалатору в город. От яркого рыжего закатного зарева, охватившего небо, у меня слегка заслезились глаза — еще бы, после неярких ламп подземки. Вокруг возвышались стеклянные многоэтажки, отраженные одна в другой, мимо пролетали машины на антигравитационных пластинах, издающих будто бы голубиное курлыканье. Прохожие глядели себе под ноги или на бесконечные экраны, горящие ярче, чем уличные фонари. Под подошвами всегда спешащих людей шелестели фантики, хрустело стекло, трещали жестянки. Возле пустой мусорки на асфальте, словно угли, дотлевали недокуренные сигареты. Через дорогу, у здания банка, на ступенях сидел в грязных изорванных одеждах бородач, выпрашивающий денег. Его картонная табличка гласила, что деньги ему нужны на хлеб, но я пару раз встречал его в соседнем магазинчике покупающим какую-то дешевую едкую гадость. А я что — я там жвачку беру: удобное место, близко к метро.       Я вытянул руку, и передо мной сразу притормозило обычное желтое такси. Я влез на заднее сиденье.       — Сто девятая улица, дом шестьдесят три.       Водитель, развеселый араб, кивнул, и машина рванула с места. Счетчик просчитал дорогу до названного мною адреса и тут же высветил цену в валюте.       Почему наши деньги называются валютой?.. Потому что давным-давно, когда проект «Новая жизнь» только разворачивался, возник вопрос, какая валюта будет в этом мире: евро, доллары, рубли, юани, йены… Никто так и не сумел договориться, потому валюту так и оставили валютой.       С тоской поглядывая на проплывающие в оранжевом зареве слишком знакомые пейзажи, я минут на десять прикорнул…       — Приехали!       Я открыл глаза, отдал несколько синих купюр равного номинала и вылез из такси, тотчас умчавшегося дальше по улице.       Передо мной была родная маленькая усадебка с синей черепичной крышей и тонкими белыми колоннами. Я открыл скрипучую черную металлическую калитку, прошел во дворик и сразу закрыл ее за собой. На небольшом экранчике, прикрепленном возле пластины, приложив пальцы к которой я и открыл калитку, появились буквы, забегавшие из одного угла в другой. Вновь включилась защита: если отпечатков пальцев этого человека не будет в базе данных нашей калитки, он скорее научится летать, чем попадет в наш двор. И про «летать» — это я не образно! При попытке взлома плита дорожки — та, что прямо возле калитки, — превращается в катапульту, вышвыривающую непутевых взломщиков через три улицы прямо в бассейн комиссара полиции, который до того беспокоится о собственной безопасности, что включает по периметру всего своего двора электрические ловушки, способные оглушить даже самого толстокожего бегемота.       Раньше я все время забывал закрывать за собой калитку, пока прадед (а он у меня с особенно изощренным чувством юмора) не удалил мои отпечатки из базы данных. Ну а что было дальше, вы, думаю, и сами можете себе представить: полет в бассейн, электрический разряд при попытке вылезти из воды… Я пролежал на газоне у комиссарского бассейна около трех часов и урок, вынесенный из этого приключения, выучил раз и навсегда. До сих пор немного трясет, когда вылезаю из любого бассейна…       Я поднялся по крылечку, сделанному из красного дерева, вытер ноги о черный половик, оставив на нем горстку нефритовой пыли, и открыл дверь.       — Я дома!