Детский голос над озером

Утром, собираясь на службу, он снова вернулся к своим ночным размышлениям. Мужчина из прошлого... Кто он? Мужчин, собственно, было только трое. Тихомиров, Гуськов, Авалишвили... Но при этом – только Гуськов примерно одного с Мариной возраста; Авалишвили – младше года на четыре, Тихомиров – и вовсе лет на десять... ... И что с того? Почему, например, мужчине лет двадцати пяти не завести роман с тридцатипятилетней дамой? Красавец Тихомиров вполне мог бы очаровать любую женщину... «Встречали ль вы раньше г-жу Кудрявцеву? - Это когда же – в детстве? Нет, не доводилось...» Как странно, мелькнуло в голове у Якова Платоныча. Почему он сказал про детство? А вдруг это было не случайной оговоркой? А если он ее тогда и встретил – в детстве? И что, если обстоятельства этой встречи были какими-то драматическими... - Антон Андреич, - входя в кабинет, обратился он к верному помощнику, - у меня для вас будет задание... Разбирая служебные отчеты, он продолжал размышлять. Все-таки Авилашвили его удивил – удивил пылкостью своего горя. Так оплакивают женщину очень близкую, давно знакомую... может, он тоже как-то присутствовал в прошлом Марины? Гуськов ... этому Гуськову удивительно подходил эпитет «невзрачный» - хотя вроде бы довольно видный мужчина, но вот это выражение лица... Какое? Да непонимающее какое-то, словно ждет чего-то, а чего – поди пойми... как голодный пёс – подачки... В конце концов, у Марины должны же были остаться где-то родные, друзья, наконец – слуги и служанки, которые могли бы вспомнить – были или не были эти мужчины в ее жизни, хотя бы мимолетно... Служанка? Он торопливо просмотрел еще раз отчет о допросе слуг, проведенный Антоном Андреичем. Вот же: Стефания Жукова, служанка покойной Кудрявцевой, сорок три года... Может – она что-то помнит? День уже клонился к закату, когда Штольман появился в доме Ивановых. Стефания выглядела подавленной. Что ж, искать теперь ей, бедняжке, другое место... а где хорошее-то найдешь... - Как давно вы в служанках у г-жи Кудрявцевой? - Да почитай что девочкой совсем она была, лет семнадцати, когда в услужение к ним я поступила - Стефания со всхлипом вздохнула. - И все это время вы при ней? Стефания помотала головой. - Я сначала ей полгода прислуживала, а потом, - она помолчала, - потом провинилась... Меня обратно в деревню-то услали. Ну, а когда барыня моя уже замуж выйти изволили – тогда оне обратно меня выписали, сказали, что служанка я хорошая и обидели меня ейные папенька с маменькой вовсе зазря... - В чем же вы тогда провинились? Стефания робко улыбнулась. - Да - записку ей передала от мальчика одного, ну вроде как он про любовь ей писал, - Стефания робко усмехнулась, - а я-то откуда знала, про что там, я и читать-то не умею, думала, вдруг важное что... Тем более, мальчик-то был – совсем подросточек, лет четырнадцати, а она-то уж была барышня на выданьи, кака така любовь-то у нее с мальцом, мне и в голову не пришло... да и не было никакой любви-то – она про него и знать не знала, это он сам придумал, будто может взрослая девица в свои восемнадцать пацаненка полюбить... - А что за малец? - А кто ж его знает... на улице ко мне подошел, копейку сунул – мол, передай, очень надо... Чернявенький такой, ну вот навроде этого барина Ираклия, что тут в гостях отирался вокруг барыни моей, - она вдруг сморгнула, слезы потекли по щекам и она вытерла их уголком платка. Взгляд Штольмана внезапно стал живым и острым. - Похож, говорите?