Детский голос над озером

Блефовать Штольман не любил. Куда как приятнее идти с козырной карты, имея на руках всех тузов... Так и в деле: когда на руках железные улики, факты – тогда можно и прижать преступника; когда же ничего этого нет, и приходится брать «на испуг» - тут вопрос выдержки, у кого ее больше... Но блефовать не пришлось. Дверь квартиры Ираклия отворил Якову Платонычу старый слуга, который препроводил его в мастерскую, сказавши, что сейчас разбудит барина ради прихода полицейского – вы уж в спальню не ходите, там не прибрано... - Как же так – а ты на что? Слуга потупился. - Да сильно они горюют... Уйти велели, а сами... - Так барин твой пил, что ли? Слуга выразительно вздохнул. В мастерской стоял кисленький запах красок; Штольман огляделся, и первое, что бросилось ему в глаза – большой портрет, висевший на стене в золоченой раме... На портрете изображена была совсем юная девушка, лет семнадцати, не более, в белом кисейном платье. Тонкое лицо, изящная поза, гроздья пышных кудрей, уложенных в хитрую прическу, необыкновенно живое и шаловливое выражение в глазах... - Давно ли тут этот портрет? – торопливо спросил Штольман слугу. - Давно, - отвечал старик, чуть пожав плечами. - А как давно? - Ну не могу знать – я у барина лет восемь служу, и он с самого начала всегда туточки и был... Вы тут подождите, а я сейчас барина разбужу... Барин явился вскоре – слегка опухший после вчерашних излишеств, но вполне вменяемый. - Доброе утро, - приветствовал его Штольман, - а вы, как я вижу, уже были много лет знакомы с Мариной Петровной Кудрявцевой? Должен заметить, вы превосходный художник – портрет просто изумительный... Ираклий молчал. - Вы изволили говорить про какого-то мужчину из прошлого – может, вы имели ввиду себя? - Я не был с ней знаком, - сказал Ираклий спокойно, - то есть... - Да? - Это длинная история. - Я не тороплюсь. - Понимаете, я родился в Тифлисе, но друг моего отца – преподаватель живописи... он был у нас однажды в гостях... он заметил во мне большие способности к рисованию. Уговорил отца отпустить меня с ним в Петербург. Я жил у него в доме, как воспитанник... У него в доме бывали гости, и среди них – Марина с отцом. Я смотрел на нее, как на чудо. Я написал ей записку, но она не ответила... - И это вас смертельно оскорбило? И усмехнулся. - Я уже сейчас узнал, что записку перехватили – Марина вспомнила о маленьком домашнем скандале... точнее, это я ей рассказал, что написал эту записку – она отвечала: «Так это были вы? Хоть расскажите мне, что там было в записке – мне же не удалось ее прочитать...» А тогда – нет, не оскорбило, я же понимал, что надежды у меня никакой, просто хотел, чтобы она знала о моем существовании... Что есть на свете душа, которая ее любит... «Он не лжет», - промелькнуло в сознании у Штольмана, - «найти такие слова не может тот, кто лжет», - но тут же понял, что ощущение к делу не пришьешь. - Сочувствую вам, - промолвил он совершенно искренне, - но – поймите и меня, - алиби ведь у вас нет? - Кто вам сказал? - Оно у вас есть? Авилашвили горько усмехнулся. - Когда Марина сказала, что хочет переодеться... Незадолго до этого нам подали кофе, надо сказать, сваренный просто прескверно, и Марина не стала его пить - я спросил женщину, которая нам подавала кофе, кто ж у них так кофе варит? Она отвечала, что сама и сварила. Я подумал - я бы уж лучше сам сварил кофе, по-настоящему. И, когда Марина ушла, я спросил эту женщину (она со стола убирала) – а где у вас тут кухня? Проводи меня туда, я для барыни сам кофе сварю... И пока Марины не было, я все время был на кухне, куда меня сопроводила служанка... хотел ее порадовать чашкой хорошего кофе – а её в это время, - он махнул рукой, вздохнул с надрывом и добавил, - там, на кухне были люди, спросите их... Штольману хотелось воскликнуть «Что ж вы раньше не сказали!» - но он понимал, что справедливым ответом было бы: «А вы и не спрашивали». Он вспомнил, как прервал допрос, так как видел, что у Ираклия просто нет сил отвечать. - Я буду рад, если ваше алиби подтвердится, - молвил он, - честь имею.