Детский голос над озером

- Мне удалось выяснить кое-что про семейные обстоятельства этого Тихомирова, - объявил на следующее утро Коробейников, положив на стол перед Штольманом папку с бумагами. - Да? - Маменька его умерла, когда ему было лет восемь, родами.. И сама умерла, и ребеночек... Отец с горя начал пить, и через четыре года умер сам. Но – вот что интересно... Папенька Тихомиров, как известно, был другом отца Марины, а ей тогда – на момент маменькиной смерти - уже было восемнадцать; в самом расцвете была, еще незамужняя. Я отыскал сестру маменьки – так она от гнева на Марину аж дрожит вся... Обвиняет, ни много ни мало, что именно из-за нее умерла ее сестрица: дескать, вскружила голову папеньке Тихомирову, тот начал за Мариной волочиться – вот маменька и померла от расстройства... «Встречал ли я Марину? Это когда же – в детстве? Нет, не доводилось», - вспомнилось Штольману. Конечно! Вполне возможно, что и не доводилось... Но – вот что значили эти слова о детстве: Тихомиров, сам того не понимая, точно обозначил время, когда Марина вошла в его жизнь, чтобы все в ней разрушить. Вполне возможно, что мальчик и не видел ее... только слышал о ней... но результаты вмешательства Марины в жизнь Тихомирова были слишком разрушительны... С другой стороны – у Тихомирова алиби... Но – может, алиби все же фальшивое? Тихомирова он застал в обществе тетушки Капитолины. Как наседка над цыпленком, она кудахтала: - Ну скушайте еще персикового варенья, оно смотрите какое, чудесное... - Да спасибо, я уже сыт. Право, я пойду... - Ну тогда давайте я вам яблочко очищу... - Да что вы, не надо. - А может, булочку? Сдобная, с корицей... Давайте с маслом! Я намажу... Увидев Штольмана, Тихомиров просиял и рванулся ему навстречу. Редко так радуются приходу полиции, отметил Штольман – но, видимо, назойливая опека тетушки замучила беднягу Тихомирова совершенно. - Вы ко мне? Пройдемте в мою комнату, г-н следователь... - Да что ж это такое! – вскричала тетушка, - г-н полицейский, дайте же мальчику чаю допить! - У меня, совсем немного вопросов – я могу и не отрывать вас от чаепития, - возразил Штольман, - скажите, может ли кто подтвердить, что в тот вечер, в течение вашей совместной прогулки с м-ль Лилией Ивановой вы ни на минуту не разлучались? Кроме нее самой, естественно? Случайно уронив взгляд на тетушку, Штольман увидел вдруг, что ее маленькое, чуть больше кулачка, личико пошло белыми и красными пятнами; она была, несомненно, потрясена. - Да этого ж не может быть! – лепетала она. – Когда это вы вместе гуляли? Да вы же друг друга терпеть не можете... Вы же за столом ругались и разошлись в разные стороны... Тихомиров воздел очи к небесам, вздохнул и покачал головой. Но тетушка едва ли понимала, что своими словами она уничтожает алиби своего любимца; в пылу разоблачительного гнева она накинулась на Штольмана: - Кто это вам сказал? Она сама? Или кто? Что за сплетни! Да вам бы лучше, - накинулась она на Штольмана, повысив голос до крика, - лучше бы в прошлом этой Марины покопаться, ради которой мужчины своих любовниц убивали! В этот момент скрипнула дверь, и г-н Гуськов – как всегда, нелепый и неуместный, возник перед собеседниками с вопросом: - Извините, вы Лелечку... То есть Людмилу, не видели? Тихомиров снова воздел очи небесам. - Нет, не видели, - возмущенно, словно провинившемуся, ответила тетушка. Штольман повернулся к Тихомирову и вежливо спросил: - Итак, как я понимаю – алиби у вас нет?