Детский голос над озером

- Может быть - мы все же побеседуем в моей комнате? Прошу вас, - приветливо предложил Тихомиров. Комната Тихомирова оказалась неожиданно комнатой то ли ученого, то ли пойми кого – в общем, книжного червя: книги были повсюду. Большинство из них были, как успел заметить Штольман, посвящены медицине... - Прошу, - хозяин комнаты вежливо указал Штольману на кресло. - Итак? - Скажите, г-н Штольман – вы человек наблюдательный, много повидавший и весьма разумный. Не показалось ли вам, что уважаемая Капитолина Егоровна – как бы это выразиться деликатнее – не вполне вменяема? - Ну, какие-то фантазии у нее, пожалуй, есть... но я бы не назвал ее безумной, - пожал плечами Штольман, - хотя я, впрочем, не врач... - Вот! – Тихомиров поднял палец, - вот именно! Тогда поверьте мне, как врачу... - А вы – врач? – поднял брови Штольман. - Да, врач. Хотя я и не психиатр, но все же психиатрию нам читали, а я, будучи одним из лучших на курсе студентов, учил ее весьма прилежно... Понимаете, с обывательской точки зрения, любой человек может быть – одно из двух - либо психически здоров, да так, что здоровее не бывает – либо уж совсем безумен: ходит на четвереньках и несет околесицу... Но на самом деле несколько иначе, поверьте. - И как же? - А так, как и с любой телесной болезнью. Между человеком со здоровой печенью – и печенью в последней стадии цирроза – множество переходных стадий, вы понимаете? Совсем здоровых людей нет: что-то да побаливает. То же и с психикой... Очень мало людей совершенно здоровых психически – или совсем уж безумных. Большинство, то есть все мы – немного с отклонениями... Не случалось ли вам встречать людей вроде совершенно разумных, здраво рассуждающих на все темы – кроме одной-единственной? - Случалось, - отвечал Штольман невозмутимо. – А что же за отклонение у вашей тетушки? - Да вы же сами видели, - Тихомиров вздохнул. – Мне прямо-таки неловко, но она воспылала ко мне самыми нежными чувствами, что само по себе неплохо: я не против того, чтобы меня любили как племянника... Но это не столько любовь, сколько глупое, ребяческое желание – завладеть моим временем, моим обществом... и отогнать прочь всех и каждого, кто на мое общество претендует. Раз она не может прибрать меня к рукам, как мужчину – то действует по принципу: «Так не доставайся же ты никому!». Поговорить с кем-то из девушек, кроме как тайком, я не могу – тетушка закатывает тут же истерику с нелепыми обвинениями... Мы уже условились с девушками – ссориться немножко в ее присутствии, чтобы она воображала, что между нами не может быть привязанности – это отчасти уберегает нас от ее скандалов и истерик... Но все равно, помогает плохо: Лелечку она готова выдать за первого встречного – лишь бы избавиться от нее; да и вообще в каждой привлекательной женщине она видит злейшего врага и соперницу... ту же покойную Марину она возненавидела сразу... «Хм, - вот как, - отметил про себя Штольман, - это сильно меняет дело. Одно - неприязнь старой завистницы к молодой нарядной даме – и совсем другое – злоба одержимой маньячки, вообразившей Марину соперницей...». Вслух он осведомился: - Однако, если вы врач и у вас практика - то вы зарабатываете себе сами на жизнь. Что же удерживает вас здесь - в доме со столь нездоровой атмосферой? Тихомиров вздохнул. - Ну, во-первых – здесь живет девушка, которую я люблю, и я могу ее видеть, хоть и украдкой. Да и сестра ее мне не чужая – все-таки вместе выросли, она и сама мне как сестра. Бросать двух родных мне людей на растерзание тетушки Капитолины – мне кажется как-то не очень разумно... - А во-вторых? - Во-вторых, скажу честно: я привязан к этому дому. Вот к этим стенам, этой комнате, в которой вырос, к этому саду... К каждой царапине на косяке и пятнышку на обоях. Всегда поражался людям, которые могут с легкостью менять место жительства, не испытывая особых неудобств. Я же – привязываюсь к месту сильнее, чем иной человек – к любимой женщине, и начинаю тосковать, если не могу туда вернуться вечером. Впрочем, есть еще и в-третьих, как ни смешно покажется... - И что же? - Вы не поверите – но я привязан по-своему даже и к тетушке... Да, вот к этой не вполне нормальной старой даме... со всеми ее фантазиями и вывертами... - Правильно ли я понял, что вы любите персиковое варенье, - не без иронии осведомился Штольман. - И это тоже. Но она, как бы вам объяснить – она часть атмосферы этого дома, я просто к ней привык, и без нее дом будет уже не тот... Вы думаете – она понимала, что делает, когда уверяла вас, что я ну никак не мог быть в саду с Лилией? Что крушит мое алиби и все такое? Нет – ей просто настолько невыносимо было слышать, что я мог услаждать своим обществом, - Тихомиров усмехнулся, - другую женщину, что она, как дитя, принялась уверять всех - и себя в первую очередь - что этого ну никак не может быть... - Так, значит – вы все же были с Лилией? И ваше... свидание не прерывалось ни на минуту? - Поговорите с Лилией, она подтвердит, - пожал плечами Тихомиров. - Непременно. Надеюсь, что ваше алиби настоящее... Ибо по долгу службы я ищу человека, имеющего мотив желать смерти Марине. И боюсь, что у вас мотив был. - Какой же? - самое искренне недоумение отразилось на лице Тихомирова. - По словам г-жи Репиной, сестры вашей матушки, ваш батюшка некогда увлекался г-жой Кудрявцевой, когда она еще была Иванова... И это повлекло трагическую гибель вашей матушки... - Что?! – брови Тихомиров взлетели на максимальную высоту. - Разве нет? - Г-н Штольман, - отчеканил Тихомиров, - моя матушка умерла от родильной горячки; это заболевание сугубо инфекционное, и причиной ее является преступная беспечность акушёра, который дурно моет руки – или вообще не имеет привычки их мыть, приступая к принятию родов... Независимо от того, флиртует ли муж дамы с хорошенькими девицами или нет – она заболевает именно по причине разгильдяйства мерзавца акушёра, и никого более... Уж поверите мне – я сам женский доктор, и стал им именно потому, что поклялся: у меня ни одна роженица от родильной горячки не умрет... Именно поэтому, из-за смерти маменьки, я выбрал эту стезю. Уж кого убивать мне из мести – так того акушера, который... да. И, кстати, я чуть не совершил это преступление... - Вот как? - Да, - Тихомиров усмехнулся, - вращаясь в медицинском мире, нетрудно было найти того подлеца-врача, даже спустя много лет, и я решил найти его – хотя бы дать ему пару хороших оплеух, но вы не поверите... Губы Тихомиров скривила улыбка. - Что же случилось? - А то, что к тому моменту, когда я нашел его, он уже умер. И знаете, от чего? - От чего же? - От того, от чего врачу просто постыдно умирать... Боже, вы слышали? Что это?! Штольман вскочил, и бросился к дверям, пытаясь понять на ходу – с какой стороны доносится крик.