Детский голос над озером

- Понимаете, - Лилия подняла глаза на Штольмана, - я была тогда совсем маленькой, лет пяти... Помню я все из того времени смутно, обрывками. И сейчас рассказываю вам – а сама толком не уверена в том, было это или не было. Или наяву происходило, или просто страшный сон ребенку приснился. Мы жили тогда на берегу озера – снимали большой дом на лето, я уже точно и не помню, где это было... Мы все – Марина была уже взрослой девушкой, а Лелечке было года четыре... Помню, меня в тот день чем-то обидели, я убежала прочь... просто подальше, чтобы никого не видеть, на берег озера. Было оно большое, глубокое, очень красивое, и я там всегда отдыхала душой после всяких обид... И вот я забилась в кусты, чтобы никто меня не нашел, и вдруг услышала крики. Кричала женщина, она звала на помощь... Крики раздавались со стороны воды, и я выглянула, раздвинув камыши, и посмотрела... - И что же? – взгляд Штольмана стал острым. - Я увидела перевернутую лодку. Рядом с ней, совсем рядом, тонула женщина. Видимо, она совсем не умела плавать, потому что два-три гребка, и она бы уцепилась за лодку и спаслась. Но она беспомощно барахталась, словно пытаясь уцепиться за воздух... И звала: Толя, спаси... Или «Коля»... нет, вроде все же Толя, но я не уверена точно... - А «Толю» вы видели? - Да, я видела молодого человека, который плыл прочь от лодки, вылез на берег в мокром костюме и скрылся в зарослях.... - Интересно... - Он не топил ее, не душил, не бил по голове. Видимо – просто опрокинул лодку, и этого было довольно, чтобы она погибла... ведь если бы он сделал это нечаянно – он бы мог хотя бы подтолкнуть лодку к женщине... - А вы? Не попытались позвать на помощь? - Нет, я была словно под какими-то чарами. Я понимала, как дурно, как страшно то, что происходит... И смотрела, не могла оторваться, охваченная таким чувством безысходности, обреченности... я видела, как женщина ушла под воду... Как бы я позвала на помощь? До ближайших домов было далеко. А счет времени шел на секунды... - А потом вы, разумеется, рассказали родителям? Лилия покачала головой, и на ее лице появилось странное выражение – как у запуганного ребенка. - Отчего же, позвольте спросить? - Да как бы я им рассказала?! – затравленное выражение на лице девушки сменилось неожиданным раздражением. – Вы не понимаете, - проговорила она уже более спокойным тоном. - Так объясните. Лилия вздохнула. - Ну – моя маменька была точно – сестрой моей тетушки. Характер у нее был... сложный, а понятия о воспитании детей – этакие, - Лилия повертела пальчиком в воздухе. - Маленькой, я уже понимала, что мир поделен как бы на мир-для-взрослых, в котором все может быть, и мир-для-детей, в котором ничего не может быть, кроме детской комнаты, кукол и запретов. В том числе – запретов на вопросы, на темы для обсуждения, на знание каких-то вещей, которых почему-то ребенку просто нельзя знать... Порой я задавала вопрос, - Лилия пожала плечами и замолчала, сморщившись, как от кислого. - Какой вопрос? - Да любой. Откуда малышке знать – какой вопрос можно задать, какой нельзя. Ребенок ведь совершенно невинен, вот и спрашивает все подряд. И в ответ получала – театральное закатывание глаз, затем вопль: «Что ты сказа-а-а-ала? А ну-ка, повтори, что ты сказала!», дальше – пощечины, потом какое-нибудь наказание... Потому что я, видите ли, посмела коснуться темы, которой я не имела права касаться; но откуда же мне знать – какой темы касаться можно, а какой нет?! И я поняла – надо молчать. Ни о чем не спрашивать, ничего не рассказывать, таить все в себе. Потому что все, что есть в мире вокруг меня – этого для ребенка как бы и нету вовсе, а мои попытки что-то узнать об этом - это преступно с точки зрения матушки... И куда же мне девать мои глаза, которые все видят и подмечают? И вот – как бы я рассказала про то, что видела? Меня бы уж точно обвинили во лжи, я уже представляла себе и шлепки по губам, и публичное унижение, но самое главное – зачем говорить? Женщину ту уже не спасти... - Ну, а наказать ее убийцу? - Вы это говорите мне – или тому насмерть перепуганному пятилетнему ребенку? – грустно улыбнулась девушка. - Да, вы правы, - пробормотал Штольман. - Мне этот убийца снился потом в ночных кошмарах. То он гнался за мной по каким-то странным коридорам и подземельям... то душил меня, то топил... Я же, в силу своего крошечного детского опыта, понимала только одно – в этом мире нет никого, кто был бы «за меня»... И мне казалось – если я скажу взрослым про убийцу, то они объединятся с ним, и тогда мне точно конец... Вам смешно, да? - Не очень, - вздохнул Штольман. - Вы понимаете, я и впрямь тогда так думала. Ребенок, что с него взять... Хотя, как знать... Сейчас я думаю: а если бы они, от «большого ума», принялись болтать неправо-налево: «Ах, представьте, наша маленькая лгунья! Чего она нафантазировала! Она говорит, что видела убийство!» - и представьте, что это услышал бы тот самый «Толя»... то есть не прямо услышал даже, а ему пересказали бы через кого-нибудь... Трудно ли было ему добраться до ребенка и убить его? Убить просто так, на всякий случай – а то вдруг словами этого ребенка заинтересуется полиция, до которой случайно эти слова дойдут? – а так, придушить девочку, и все... Так что и впрямь – не так уж это и смешно... Вы, наверное, хотите спросить, какое все это отношение имеет к Тихомирову, и к моему отказу? - Вы хотите сказать, что... но ведь Тихомиров был тогда совсем ребенком! - Ну Бог с вами, конечно, Ростислав не мог быть тем «Толей» - о чем вы вообще... - Тогда – почему же? - Понимаете, я видела этого «Толю» мельком. Он, помню, вылез на берег; обернулся, чтобы убедиться, что женщина точно ушла под воду... Стоял несколько минут, смотрел на круги, расходящиеся по воде... А я смотрела на него. Разве могла я запомнить его лицо за эти минуты? И потому в моих снах мне снился человек – вообще, как бы без лица. Точнее – лица не было, а маска с выражением тупой жестокости и бездушия, вот что было... А я – я очень часто видела себя той женщиной; я захлебывалась, гибла, и все молила его о милосердии, жалости, спасении – но в ответ маска тупого равнодушия... Лилия вздохнула. - Может, вы сочтете меня излишне ранимой, но с тех пор мне каждый мужчина кажется тем «человеком без лица». Каждый – понимаете? Это несправедливо, по отношению к хорошим мужчинам, я понимаю. Ростислав, - она выговорила смущенно,- мне очень, очень нравится... И все равно – ничего мне с собой не поделать. Мне кажется – вот доверюсь я мужчине, как доверилась та женщина; довериться ведь надо, если любишь, а он... - Опрокинет лодку? – Штольман чуть заметно улыбнулся. - Ну, не в буквальном смысле, конечно. Но образно говоря – да. Мало ли ситуаций в мире, когда ты вдруг ослабла,– в таком положении важнее всего знать, что близкий человек твоей беспомощностью и зависимостью не воспользуется... не перевернет лодку... И не будет в ответ на твои мольбы о спасении смотреть на тебя с холодным бездушным лицом. Они помолчали. - Знаете, а ведь мне и впрямь как-то легче стало, - заметила Лилия. - И вам спасибо за рассказ, - вежливо отвечал Штольман, - осталось выяснить последний вопрос – откуда взялась кровь на вилке. - Спросите на кухне, – усмехнулась Лилия, - возможно, там готовят ростбиф... Ради «Ростиньки» тетушка способна на все, что угодно... - Как вы сказали? – внимательно посмотрел Штольман на Лилию. – На все, что угодно?