Детский голос над озером

- Озеро? Летний дом? Да как не знать-то: это ж в Марьино, родная моя деревня, - так отвечала нянюшка Степанида, расхрабрившись после третьей рюмочки наливки, - барыня-то тамошняя Гуськова и раньше-то богатой не была, а как совсем разоримшись - имение свое заложила, а где денег взять на проценты? Вот и сдавала на лето дом-то, а сама во флигеле... - Гуськова?! Постойте, а уж не родня ли она господину Гуськову? - Дык маменька евонная, как же не родня! - Так постойте, если много лет назад ваши господа снимали дом у Гуськовых, то и г-н Гуськов был знаком с Мариной Петровной?! - А то как же: сватался он за нее. Штольман перевел дух. Переглянулся с Коробейниковым. Потом решительно подлил в рюмку Степаниды наливочки до краёв. И пока старушка, смакуя, выпивала наливочку – он вспомнил и свой вопрос, и ответ Гуськова: «- Как давно вы знакомы с г-жой Кудрявцевой? - Недавно, совсем недавно... Собственно, сегодня первый раз и увидал...» Воистину, «мы не умеем слышать»! Если Гуськов только в тот вечер увидел Марину впервые, то зачем говорить: «Недавно, совсем недавно...». Так бы и сказал – увидел только сегодня. Но вялый умишко Гуськова был слишком озабочен тем, как скрыть правду – как бы не проговориться, не сказать «давно»... А вот он, он - проницательный Штольман, как мог пропустить такую очевидно-нелепую фразу, выдававшую лжеца с головой?! - Значит, говорите, сватался. А что же она – отказала? - И-ииииииии, барин! У покойной Марины Петровны поклонников-то было много, и Кудрявцев уже женихом ей был - папенька ейный уже ему согласие дали - а богач он был большой, и не старый вовсе – всего-то сорок пять годков, в самом соку мушшшина... - Но если Кудрявцев уже был ей уже женихом, то как же.... или Гуськов думал, что сумеет Марину Петровну у жениха отбить? - А бог его знает, что он думал, - произнесла старушка доверительно, склонившись к Штольману, - только Марина Петровна была такая шалунья, умела она – и улыбнуться, и приятность какую сказать – мушшины от ейных слов прямо таяли! Заманить любила, пошалить и – отставку дать... В забаву ей это было. Видать, сказала что-то такое Гуськову-то, ну где ж ему подумать, что это она не всурьез... Оно конечно: куда как приятнее жениться на благородной барышне с деньгами, чем на дочке-то местного дьячка, бесприданнице... - А позвольте спросить – при чем тут дочка какого-то дьячка? Степанида глядела испуганно, и Штольман снова подлил вишневки. - Ну так расскажите про дочку дьячка? - Про Глафиру-то? А утонула она. Говорили, что со стыда утопилась – ребеночка она ждала; а уж от кого ждала – о том все знали... - От Ипполита Гуськова? Старушка мелко закивала головой. - Она его «Поля» звала – он ведь Ипполит, вот и все - Поля да Поля... Затем, решительно опрокинув в рот остатки наливки из рюмочки, добавила зловещим шепотом: - Только не утопилась она... убили... - Откуда вам это известно? - Так он сам ей это и сказал, - невозмутимо отвечала старушка, откинувшись назад и хлопнув ладошкой по колену: наливочка раскрепостила ее совершенно. - Кто сказал и кому? - Ну дык, - Степанида понизила голос, - я сама слыхала. За неделю до того Марина Петровна ему сказали – мол, забудьте о том, что мы будем вместе. Потому как у вас вроде как невеста имеется, Глафирой звать, и уже одного этого довольно, чтоб нам вместе не бывать... А уж после того, как Глашеньку из воды выловили – пришел он и говорит ей, Марине Петровне-то – мол, теперь я свободен, никакой невесты Глафиры у меня нет... Тут Маринушка на него глянула и говорит: а как так вышло, что она уж очень удобно для вас погибла... - И что ж он? - Так вот это самое... так и сказал ей: ради вас на все готов; теперь вы знаете... Она глаза-то подняла – да как глянет на него – а он ничего не понимает, все говорит ей что-то, говорит... Она ему: что вы наделали! Безумный вы! А он: мол, все ради вас... Ну, она ему и шепотом – а не боитесь, что я вас разоблачу перед полицией? А он ей в ответ: а я скажу, что действовал по вашему приказу... Тут она колокольчик в руки, и лакею нашему – здоровенный был, Евлампий! – говорит: «господин Гуськов уходят; и проследи, чтобы никогда больше не приходили, а я уезжаю сегодня же в Петербург, через неделю свадьба моя с Кудрявцевым». Да и все... - Отчего же она не разоблачила Гуськова? - Да кто ж знает: может заробела, что Гуськов ее как-то ославит – мол, она приказала, я сделал. Потом не отмоешься – эх! - даже если суд не осудит, так люди ославят, а ей-то перед свадьбой только дурной славы не хватало... а может, еще почему. Степанида вдруг заметила, что рюмка перед ней опять полна наливки и жадно потянулась к ней. - Ну а вы, Степанида Лукинична? Вы-то что молчали? Старушка хмыкнула. - Да кто б меня слушать стал, прислугу бесправную – и кто я такая, в барские дела мешаться. Шибко болтливых слуг кто же любит? Ну, сказала бы – и глядишь, свадьба барышни расстроилась, а я осталась без места, и что ж в этом хорошего? - Мда, - пробормотал Штольман. - Зря я не сказала, - вдруг почти выкрикнула Степанида. – Кто ж знал, что так обернется! Он как начал сюда ходить – сразу подумала, ой, не к добру... Он же и не понял – к кому он ходит. Тогда барышни маленькие были, их теперь и не узнать; а Ивановых мало ли на свете! Папенька с маменькой умерли, так он и не понял, что Людмила Петровна наша – сестра той самой Марины Петровны... А как встретил Маринушку в тот день – аж бледный стал; понял, что попался, что разоблачит Марина Петровна его перед барышней нашей... - То есть вы считаете, - медленно выговорил Штольман, глядя Степаниде прямо в глаза, - что он убил Марину Петровну, опасаясь разоблачения? - А чего считать-то, когда я своими глазами все видела? - Что именно?! - Так вот это и видела: как говорили они, и слышала, как Марина Петровна ему сказали: мол, чтобы вас тут не было, а то Лелечке все скажу... И как он ее сперва ударил, а потом толкнул – на решетку-то... - Так что ж вы молчали?! - Страшно ведь, - возразила Степанида, допивая наливку.