до встречи в могиле

1.       Как пришел в сознание, Мирон и сам не понял. Он словно вынырнул из холодной темной воды: сначала он не чувствовал ничего, а в одну минуту ноги свело судорогой, по черепу расползлась боль, в виски словно кто-то вогнал раскаленные штыри. Тут же он вспомнил все то, что произошло. Скользнула фантастическая мысль о том, что он, быть может, умер. Резко вдохнув, он открыл глаза и обнаружил себя живым.       Он лежал на кровати в небольшой комнате с серыми стенами. Комната была больше похожа на офисный кабинет, чем на жилое помещение: в углу возвышались сваленные в кучу разобранные стеллажные полки, а под потолком висели бездушные лампы дневного света. Мирон мрачно отметил, что в такой обстановке немудрено и вовсе не очнуться.       Из-за двери послышались далекие приглушенные голоса. Прислушиваясь, Мирон сел в кровати. Спину тут же пронзила острая боль.       — Бля… — прохрипел Окси, ощупывая пальцами выступающие позвонки на спине.       Так и не найдя никаких ощутимых увечий, кряхтя, как древний старик, Мирон встал на ноги. Голова тут же начала кружиться, в ушах зашумело, но все это было терпимо. Его самочувствие было не хуже, чем в десятки тех далеких дней после пьянок.       Дверь из комнаты вела в такой же, как и комната, серый захламленный коридор с низким потолком. В коридоре не было ни одного источника света, но справа в стене зиял проход, откуда слышались голоса и мягко лился свет неоновых ламп. Мирон, слабо цепляясь ладонями за гладкие стены и ощущая под голыми ступнями холодный пол, пошел к свету.       Проход вел в большой зал с бетонными стенами. В этом зале было несколько столов, заваленных оружием, предметами одежды и каким-то мусором. В центре, на кожаных диванчиках, на полу и на офисных стульях лежали и сидели люди. Их лица освещали неоновые лампы, развешанные вдоль стен. Пахло алкоголем.       Приглядевшись, Мирон узнал среди присутствующих людей Замая и прочих антихайповцев. Ближе к нему, сгорбившись на стуле, сидел Ресторатор. Он пил коньяк прямо с горла и мрачно смотрел из-под нахмуренных бровей на переговаривающихся между собой Замая и какого-то незнакомого Мирону высокого крепкого мужчину.       Заметив в проходе Мирона, Саня улыбнулся. Улыбка эта так не шла к его глазам, полным тихого гнева и тяжелых мыслей. Он подошел к Мирону и, похлопав его по плечу, спросил:       — Как ты?       Мирон не ответил на вопрос. Он искал среди присутствующих хоть кого-то из «1703», но никого из знакомых здесь не было.       — Где все наши? — спросил он и нервно сглотнул, боясь услышать в ответ жуткое «никто не выжил».       — Отсыпаются…       Мирон шумно выдохнул. Рестор, видя его облегчение, продолжил, глядя в сторону:       — Мало наших… живыми осталось. Всего двенадцать человек, включая нас с тобой.       Мирон почувствовал, как в горле пересохло. Он взял из рук Сани бутылку коньяка и залпом сделал несколько больших глотков… Столько людей погибло, а он выжил. Снова. После еще двух глотков, Мирона повело в сторону из-за пульсации в голове, он едва не упал. Саня помог ему удержаться на ногах.       — Эй, как твоя голова? — тревожно спросил он.       — Моя голова? Болит, но не сильнее, чем обычно.       — Ты здорово ей приложился о руль. Вон, и повязку пришлось наложить.       Только сейчас Мирон ощупал на лбу марлевую ткань тугого бинта.       — Иди-ка ляг, поспи еще немного…       — А почему мы здесь? — спросил Мирон, кивнув на Замая. — У них?       Ресторатор смутился. Ему было досадно за собственную беспомощность.       — Видишь ли, если бы не они, то и нас с тобой не было бы в живых… Сам знаю, что это пиздец как унизительно, но выбора нет. Когда остальные оправятся, решим, что дальше делать будем… А пока возьми вот, — он протянул ему контейнер с едой и бутылку с коньяком, вернее, с его остатками, — И отдохни еще немного.       Мирон молча взял предложенное и побрел в комнату. Саня так же молча вернулся на стул с тем же выражением лица. А Замай, пристально смотревший на Окси, пока тот был в зале, сделал вид, что никого не заметил, и продолжил разговор с мужчиной. 2.       В тишине серой комнаты Мирон не смог сидеть долго. Он отоспался, выпил коньяк и через силу впихнул в себя несколько бутербродов. Он судорожно, словно загнанный в угол зверь, пытался осмыслить сложившуюся ситуацию. Он, как и Ресторатор, прекрасно знал, что Антихайп сколотил себе идеологию, главная мысль которой заключалась в том, что нет смысла бороться и биться за новую жизнь, все равно умрешь. Единственная их цель — выживать как можно дольше. Не было у них ни надежд, ни света, только эгоизм и куча оружия. С такими людьми Мирон, как минимум, чувствовал себя в опасности. Понятно, что оставаться здесь он не мог, но и уйти, безоружным и слабым, тоже не может.       Мирон сидел на кровати, аккуратно затягивая бинт на голове. Он только что убедился, что лысину его будет украшать солидный шрам. В эту минуту в комнату вошел Ресторатор.       — Как оно? — он кивнул на повязку.       — Мозг не вытек вроде.       Ресторатор молча сел рядом с Окси на кровать и уставился в пол, о чем-то напряженно размышляя.       — Сань, скажи, а Джубили… выжил?       — Выжил.       — Ты говорил с ним?       — Пытался, но он не очень словоохотлив.       — Отведи меня к нему.       По лицу Сани пробежала тень. Он быстро встал и, не дожидаясь Мирона, вышел в коридор. Окси шел за ним, внутренне предчувствуя очередной пиздец. В конце коридора Саня остановился перед дверью и приглушенно проговорил, наклонившись к самому лицу Мирона:       — Из того автобуса вытащили только тебя и Никиту. Тебе повезло в разы больше, чем ему. Его ноги… от них мало что осталось. Он очнулся раньше тебя и, кажется, свихнулся. Полегче с ним там, ладно?       Мирон почувствовал, как напряглись мышцы на шее, а в горле пересохло. Он кивнул Рестору и вошел в комнату. Эта комната почти ничем не отличалась от той, где проснулся Мирон. Те же серые стены, те же лампы под потолком (правда, здесь они не горели), та же узкая жесткая кровать. На ней лежал человек. Единственный источник света — маленькое окошко под потолком, пропускающее лунный свет. Света из этого окошка было достаточно для того, чтобы разглядеть лицо лежащего. Бледное, с недельной щетиной, со ссадинами на лбу и щеках, с синяками под темными раскрытыми глазами. В этом человеке Мирон едва-едва узнавал Никиту Кондратенко.       — Кто здесь? — хрипло спросил Никита, поворачивая голову к вошедшему Мирону. — А, это ты. Тоже выжил. Мне, как видишь, посчастливилось купить у блядской судьбы еще несколько дней жизни. Знаешь, какая цена этим дням?       Джубили впился в остановившегося у двери Мирона взглядом мистически потемневших, от игры тени и света, глаз.       — Ты пришел ко мне. Зачем ты пришел? Чтобы убедиться, что в этом котле с кипучим маслом тебе вариться не одному? Ты пришел. Пришел потому, что из сотни людей именно нам выпал билет на продолжение мучений… А я и забыл, что ты был там, в том автобусе. Ты только лоб расшиб? Везунчик.       Мирон взглянул на кровать. Там, где должны быть ноги Никиты, простынь опускалась на ровную поверхность матраца. Никита заметил его взгляд и рассмеялся:       — К чему эта херня? Я мог умереть там и сейчас был бы в теплом месте, полном счастья, а вместо этого я дохну здесь! Именно дохну! Нет у меня никакого шанса на то, чтобы с этим, — он сбросил простынь, обнажая перед лунным светом обрубки ног, обмотанные бинтами, которые были испачканы кровью и грязью, — Я выживу. Нахера мне эти мучения, лучше бы там сдох. Я теперь мясо, бесполезное и беспомощное мясо! Что ты стоишь? Чего ждешь? Пиздуй отсюда! Хватит с тебя исповедей!..       Мирон вышел. Внутри него все трещало и тряслось. Он уже слышал подобные исповеди, видел такие темные глаза. В прошлой жизни он несколько раз сталкивался с самоубийцами, что вот-вот закончат свои мучения. Эти люди, внутри они уже мертвы и злятся только потому, что не могут понять, что же держит их здесь.       Утром Саня сказал ему, что этой же ночью Никита покончил с собой. Он затолкал себе в глотку простынь и задохнулся. Он все-таки попал в то счастливое место, куда уже запаздывал, как и все выжившие. 3.       Мирон перестал следить за временем. Он подолгу лежал на кровати, пялясь в одну точку, пока за грязными стеклами узенького окна то светлело, то темнело. К Мирону никто не входил, но пробудившись ото сна он обнаруживал на тумбе у кровати скудный завтрак и банку пива, иногда кружку остывшего чая. Часто он слышал шаги за дверью. Как-то раз он открыл глаза и увидел за приоткрытой дверью чье-то лицо, которое тут же исчезло.       Мирон не хотел и не мог ни с кем разговаривать. И дело даже не в том, что случилось с Джубили. Он много думал, копался в себе и пытался понять: зачем он здесь? Неужели он пережил весь пиздец по счастливой случайности? Неужели смысла нет?.. Нет, такого не может быть. Больше всего Мирон боялся этой своей слепой надежды. Понимал, что нет уже ни смысла, ни цели и все равно продолжал надеяться на что-то.       Прошло около трех суток, когда в его «палату» вошел Ресторатор. Оглядывая стены, он сказал:       — Надеюсь, ты пришел в норму. Все наши очухались. Сейчас соберемся и будем решать, что теперь делать. Одевайся, пойдем.       Он дождался, пока Мирон обуется и наденет поверх футболки худи, затем вышел вместе с ним.       В зале, где Мирон тогда застал Рестора, сейчас было полно народу: у стены на кожаных диванчиках располагались антихайповцы, их было около двадцати человек, у столов столпились знакомые Мирону люди из «1703». Открыто никто не переговаривался, слышались только отрывистые приглушенные фразы. Ресторатор встал около «своих» и напряженно уставился на Замая.       — Все собрались? — осведомился Замай, оглядывая присутствующих. Ему никто не ответил, но он в этом и не нуждался. Выйдя в центр зала, он заговорил: — Не люблю эти советы, но нам необходимо все между собою уяснить. Итак, мы по доброте душевной вытащили из пекла (во всех смыслах этого слова) нескольких людей и приютили у себя. Но, поскольку, вечно жить под нашей защитой вы не можете, у вас два выхода: или свалить и делать, что вам в башку придет, или примкнуть к нам и стать полноправными членами нашей команды. Решать вам.       Замай усмехнулся и ожидающе посмотрел на напрягшихся выживших. Мирон видел, как он буквально лучится осознанием собственной силы. Он видел и нахмурившегося Ресторатора. Тот прекрасно понимал, что уйти они не могут — это верная смерть, но и признать свою слабость было бы тяжело.       Затянувшееся молчание нарушил Гарри Топор. Он сделал шаг вперед, прижимая к себе бледную вцепившуюся в него мертвой хваткой жену, чье лицо украшали ссадины.       — Я с вами, — проговорил он.       Замай одобрительно кивнул, и Топор перешел через зал к антихайповцам. То же сделали еще семеро человек, включая Хованского. Саня, опустив голову и сжав челюсти, тоже пошел. Андрей Замай самодовольно хмыкнул, наблюдая за идущим к нему Ресторатором.       — Саня, че за хуйня? — крикнул ему вслед Оби Ван. — Какого хуя? Ты думаешь, мы не выживем? Хочешь тусоваться с этими уродами?       Ресторатор покраснел и сжал кулаки. Проговорил, не оборачиваясь:       — У нас нет выхода. Без оружия и укрытия мы сдохнем до рассвета…       — Ну и пиздуй!       Мирон заметил направленный на него лукавый взгляд. Слава с интересом наблюдал за ним, ожидая его реакции. О, как Мирон хотел показать ему всю свою безбашенность и смелость!.. Но он трезво смотрел на вещи. Ресторатор прав.       Этот блядский напускной пофигизм Гнойного бесил его. Он все еще держит себя так, словно ничего не произошло. Словно не было ни апокалипсиса, ни той пьянки в жизни «до»… Только вспоминать об этом Мирон хочет меньше всего. И так погано.       Он идет к Антихайпу, чувствуя на себе десяток взглядов: стыдливый Сани, возмущенный Оби Вана, торжествующий Замая и жгуче-любопытный Славин.       — Ссыкуны! — Оби сплюнул в сторону.       Он остался один. Спустя минуту его выпроводили. А в зале началась дикая пьянка. Антихайп праздновал прибытие новых членов банды. 4.       Утром следующего дня, едва все просохли от вчерашней попойки, Замай объявил о том, что раз народа теперь больше, то и жратвы нужно больше. Собрали отряд из десяти мужчин и поехали на склад. Мирон предпочел остаться в убежище. Кстати, оказалось, что Антихайп базируется в банковском хранилище. Как оказалось, это самое безопасное место, исключая городские бомбоубежища.       Мирон сидел у стены в «спальне», закинув голову назад и глядя в потолок с облупившимся покрытием серого цвета. В мозгах все время мелькал тот лукавый взгляд, но Мирон не позволял себе думать о его обладателе. Он не хотел снова думать о нем. Столько времени прошло! Мир, черт возьми, рухнул! А он снова пересиливает себя, чтобы выгнать мысли о Славе из головы…       Мирон вспомнил об Оби Ване, ушедшем вчера. Он завидовал его смелости. Оби готов бороться, сражаться. Он готов взглянуть смерти в глаза. А что Мирон? Он отсиживается за чужими спинами, утешаясь мыслями о том, что так он поступает разумно, так он спасает свою жизнь. Но нужна ли ему эта блядская жизнь в вечном страхе сдохнуть? Он всего лишь слабак, тряпка. Подумать только, за таким раздутым эгом такая жалкая душонка!       Дверь открылась, в комнату вошел Рестор с двумя бутылками пива. Он был весьма огорчен. Сев рядом с Мироном на пол, он протянул ему пиво и заговорил:       — Только приехал. Вернулись из поездки за продуктами. Представляешь, тот склад, где последний раз оставили кучу припасов, оказался почти пустым. Вынесли оттуда всего два ящика сомнительного качества консервов. Хотели дальше поехать, поискать другие склады, но наткнулись на толпу мертвецов. Твари оголодали и среди бела дня вышли из своих нор. Едва отбились. Кажется, кого-то ранили… Чем дальше, тем страшнее…       — Может, нам и правда стоило уйти? — вдруг спросил у него Мирон.       — Я тоже об этом думал. Но это глупо. Чтобы уйти, нужно добыть оружие и хоть какой-нибудь транспорт. И что-то я сомневаюсь, что антихайповцы так просто нам все это дадут. Посидим пока тут, а там посмотрим.       Молча выпили пиво, каждый думал о своем, но общем для всех пиздеце. Немного погодя Ресторатор встал, собираясь уходить.       — Ты не кисни здесь, в четырех стенах. Займись чем-нибудь… Спроси у Замая, он найдет для тебя дело. 5.       Мысли о том, что все вокруг чем-то заняты, и никто не сидит, не гложет себя собственными мыслями, заставили Мирона ощутить себя тунеядцем при коммунизме. Но менять что-либо, тем более «просить занятия» у Замая, он не стал. Комнату все-таки покинул, решив осмотреться и подробнее узнать о жизни антихайповцев.       Он слонялся по немногочисленным залам и коридорам, наблюдая, как одни люди осматривают и чистят оружие, другие бухают, а третьи играют в карты. В своем тунеядстве он не так уж далеко ушел от них.       Мирон шел по пустому темному коридору к комнате Ресторатора, хотел с ним поговорить. Вдруг в пустом коридоре он услышал голос, доносящийся откуда-то сзади:       — Эй, жид!       Он обернулся и увидел медленно идущего к нему Славу. На ремне, перекинутом через его грудь, висел автомат, который Карелин аккуратно придерживал, словно держал Мирона на мушке. Он остановился в нескольких шагах от него.       — Чего шныряешь здесь?       — Неужели у вас тут секретная база и, чтобы выйти в коридор, нужно взять разрешение у главнокомандующего? — съязвил в ответ Федоров.       — Ты ведь почти не выходишь из своей комнаты, все отсиживаешься. А тут вдруг вылез. С чего бы это? Смыться решил?       — Нет.       — А, продолжишь сидеть здесь? Ты хоть понимаешь, — в голосе Славы появились железные ноты, — как ты жалок? Прижал свою жопу и спокойно ждешь смерти. Боишься свой еврейский нос наружу показать? Противно аж от такой трусости.       Внутри Мирона закипело. Он подошел к Славе ближе, так, что дуло автомата стало упираться ему в грудь.       — И с каких пор тебе не пофиг на то, как я встречу смерть? — Мирон с вызовом посмотрел Славе в глаза.       Карелин аккуратно отвел оружие в сторону, вдруг побледнев.       — Иди нахуй! — огрызнулся он и повернулся к нему спиной, желая уйти.       Но он не успевает сделать и нескольких шагов, оказываясь прижатым к стене. Мирон внимательно вглядывается в его лицо, сам не понимая, что хочет найти там, но судорожно выискивая. В голове мелькает мысль о том, как вывести Карелина из себя. Мирон знает его больную точку и давит на нее.       Мирон целует Славу. Жадно обхватывает его потрескавшиеся обветренные губы, ощущая такой знакомый вкус. Ему буквально сносит крышу от этого вкуса…       Выйдя из оцепенения, Слава отталкивает Мирона. Он приходит в бешенство. Перед его глазами стоит наглая самодовольная усмешка Мирона. В жилах бурлит кровь, а мускулы напрягаются. Слава размахивается и ударяет Мирона в нижнюю часть лица. Федоров отшатывается в сторону, но остается на ногах. Он выпрямляется и вдруг начинает смеяться. Он заливается смехом, глядя Славе в глаза. Он знает, что Славе сейчас намного больнее. Знает и наслаждается этим. А Карелин озирается по сторонам, как загнанное в угол животное, что-то приглушенно хрипит и уходит прочь быстрыми резкими шагами. Окси ржет ему вслед. 6.       Когда Замай спрашивал, кто желает отправиться на вылазку за продуктами, Мирон вызвался одним из первых. Он прекрасно знал то, что Слава тоже поедет и ощущал щекотливое желание позлить его своим присутствием. Он нагло разглядывал Карелина, заставляя того прятать глаза и едва заметно сжимать челюсти. О, как Мирон наслаждался его острыми скулами, легкими красными пятнами на щеках, нахмуренными бровями и всей этой театральщиной, так отчаянно демонстрирующей, как же ему похер. В броневике он нарочно сел как можно ближе и всю дорогу поглядывал в его сторону. Он самодовольно усмехнулся, когда Светло обратился к Славе с вопросом о том, почему он такой загруженный, и получил в ответ краткое:       — Иди нахер!       Даже Замай заметил, что с Гнойным что-то не так и посматривал на него иногда, но так ничего и не понял, списав все странности на очередные загоны, которые скоро пройдут. Между тем, Мирон кроме сладкого самодовольства почувствовал в себе еще что-то… Досаду на самого себя? Да, что-то в этом роде. Он забавлялся с Гнойным от скуки, и знал, что никакого права на это не имеет. Потому где-то в душе ему было противно, и от этого он немного присмирел.       Путь держали к супермаркету в соседнем квартале. Там, если верить россказням некоторых антихайповцев, были небольшие запасы нетронутой еды. В броневике, помимо Мирона, было семь мужчин, в числе которых всего один из семнашки.       Броневик остановился у входа в супермаркет. Двери были плотно заперты. Приложив усилия, их удалось открыть без лишнего шума. Парни разбрелись вдоль пестрящих товарами полок, настороженно прислушиваясь и не спуская ладоней с прикладов. Мирон наблюдал за движущейся над невысокими стеллажами макушкой Славы. Сам не зная зачем, он окликнул Гнойного, и когда тот обернулся готовый испепелить его взглядом, кивнул на витрину с презервативами.       — Взять тебе? — спросил он с издевательской усмешкой.       Слава оглянулся по сторонам в надежде, что этого никто не услышал. Убедившись, что это так, он проговорил сквозь зубы:       — Если ты и дальше будешь доебываться до меня, я пристрелю тебя к чертовой матери.       Мирон уже раскрыл рот, чтобы ответить, но с улицы послышался треск стекла. Все кинулись к окнам, держа оружие наготове. Там увидели, что у броневика с сеточкой трещин на лобовом стекле собралось несколько мужчин, вооруженных до зубов, явно пришедших сюда не за автографами. Один из них с густой бородой и блестящей на солнце бритой головой, сжимавший в руке арматуру внушительных размеров, вышел вперед.       — Эй, пацанва! — крикнул он стоящим по ту сторону окон. — Вы сунулись на нашу территорию и собираетесь сожрать нашу еду. Мы пришли, чтобы доказать вам, что вы охуели в корень.       Замай усмехнулся и, выйдя из супермаркета быстрыми шагами направился к кричавшему. Не говоря ни слова и все так же улыбаясь уголками губ, он дошел до мужчины. Никто не успел заметить, как он замахнулся, но все увидели то, что произошло в следующее мгновение: кулак Замая врезался в челюсть мужчины с такой силой, что его голова закинулась назад. Как только до всех дошло, что происходит, мужчины с обеих сторон, как спущенные с цепей псы, схлестнулись в драке.       Мирон не знал, зачем он это делает, но под какой-то дикой эйфорией, овладевшей его телом и разумом, он тоже ринулся в атаку. Он не чувствовал боли от наносимых ему ударов. Его движения вдруг стали ловкими и быстрыми, мышцы налились силой, а в мозгу взрывались салюты адреналина. Он удачно заехал кому-то в ухо, и резкая боль в костяшках показалась ему чем-то далеким, не относящимся к нему. Он даже не видел лиц тех, кого избивал, ему и не нужно было их видеть. Но фортуна битвы быстро отвернулась от него: оказавшись в самой гуще, он столкнулся с каким-то крепким парнем, тут же ударом в грудь бросившим его на землю. Парень стал избивать его, кажется, ослепленный тем же кайфом, что и сам Мирон минуту назад. Окси закрыл голову руками. Сильные удары приходились на спину. Он начал задыхаться… Вдруг парень, нависавший над ним исчез. Мирон увидел протянутую ему ладонь. Слава помог ему подняться на ноги.       Драка закончилась неожиданно для обеих сторон: на дороге стали появляться сутулые фигуры зомби, привлеченных шумом. Дравшиеся остановились, подхватили тех, кто встать сам уже не мог и в спешке забрались в свой транспорт, желая спастись. Мирон уселся на сиденье, объятый упоительным ощущением победы. Все в броневике чувствовали ту же эйфорию превосходства. Уехали с побитыми боками, но довольные собой, зная, что запасы еды теперь принадлежат им. 7.       Тем вечером закатили знатную пьянку. Даже парни, которые играли роли неких сталкеров и почти не появлялись в общих залах, остались на ночь, чтобы набухаться вместе с остальными. Включили старую музыку, которую слушали еще в нормальной жизни. Смутно знакомая мелодия стала хрипеть из колонок. Стащили в зал все бухло, какое нашли, зажгли неоновые лампы. И всего на несколько часов выжившие позволили себе забыть об апокалипсисе за стенами.       Мирон расположился на пустых контейнерах в дальнем углу и, наблюдая за всеобщем весельем, пил виски. Алкоголь здорово глушил боль во всем теле. Впервые за долгое время, Мирон чувствовал себя расслабленным. Он смотрел на то, как набуханный Ресторатор что-то красноречиво доказывал не менее трезвому, чем он сам, Замаю, а за ними с пьяной улыбкой наблюдал Юра Хованский. Ему даже начало казаться, что это одна из ночей из той, нормальной жизни.       Виски подошло к концу, Мирон почувствовал резкое желание курить. Сигареты не были в дефиците, но мироновские куда-то пропали. Он взял полупустую пачку, забытую кем-то на барной стойке, и пошел к дальней комнате по коридору. Он давно приметил эту комнату с небольшим окном под самым потолком, которое можно открыть. Он соскучился по сигаретному дыму и свежему воздуху. Чтобы открыть окно пришлось забраться на сваленные в кучу деревянные ящики, где, верно, когда-то хранили патроны. Из узкой дыры, которую и окном-то назвать сложно, хлынул ночной холод. Мирон сделал несколько глубоких вдохов, а затем сел на ящики и зажег сигарету.       Вдруг он заметил, что в комнате он не один. У двери стоял Слава.       — Поделишься? Я свои сигареты проебал в драке.       Мирон протянул ему сигарету и прикурил. Синхронно затянулись дымом.       — Сильно тебя помяли, — усмехнулся Мирон, различая в полумраке ссадины на лице Славы.       — Ничего. Залижу раны и буду жить дальше.       Это «жить дальше» вдруг разрезало воздух. Оба знали, что жить дальше никто уже не сможет. Замолчали, наполняя легкие дымом.       Слава вдруг повернулся к Мирону и, щуря глаза, вгляделся в него, словно ища что-то в его лице. Этот чертов жидяра притягивал его. И сейчас, в темной комнате подвала, когда нет никакой уверенности в том, что ты проснешься завтрашним утром, он, как никогда раньше, захотел сдаться ему. Пусть будет стыдно и противно, пусть он будет злиться на себя, но это будет потом. А сейчас Слава наклоняется к самому лицу Мирона, вдыхает его аромат — смесь виски и сигарет –самый чарующий запах в мире. Наклоняется и целует его в мягкие губы.       В эту минуту все можно. Для обоих в эту минуту нет ни границ, ни мыслей — только желание. И этого достаточно, чтобы сойти с ума.       Слава чувствует на своей шее пальцы Мирона, чувствует тепло, исходящее от его тела. По спине пробегают мурашки. Слава поддается вперед и сам не успевает понять, как оказывается меж разведенных ног Мирона. Пальцы Окси скользят по его голове, путаются в волосах на макушке. Становится слишком жарко, пульс учащается. Слава уже тянется к футболке Мирона, кажущейся такой лишней, когда в коридоре раздаются резкие шаги. Парни замирают и напряжённо вслушиваются.       Карелин отшатывается от Мирона. Минута упущена, наваждение прошло.       — Бля, — Слава боится взглянуть на Мирона, нервно проводит пальцами по лбу. — Пиздец какой…       Стыд медленно расползается краской по щекам. Мысли возвращаются. Слава хватает свою куртку и чуть ли не убегает прочь.       Мирон докуривает сигарету, пытаясь понять, что происходит внутри. Ему не стыдно, нет и следа злости. Ему… приятно?       Замай тушит сигарету, наблюдая, как из комнаты спустя минуту после Гнойного выходит Окси. Так он и думал. 8.       Тогда, когда жизнь еще была в норме, когда все правила оставались правилами, когда никто и не догадывался, что до катастрофы остались считанные недели, Мирон в очередной раз почувствовал, что земля под ногами шатается. Но так, как в этот раз, она не шаталась никогда прежде. Он сейчас и не вспомнит, как пришел к этому, и что именно толкнуло его. Нет, это не было внезапным: в последнее время он все чаще ловил себя на мыслях о Карелине, на странных желаниях, но списывал это на мутноватые последствия баттла. А в одно паршивое утро он проснулся и понял, что пиздец овладел им полностью и безвозвратно.       Боже, как противно ему было осознавать то, что Карелин в его голове постоянно, то, что он оказывается в тех или иных местах только потому, что именно там может встретиться со Славой. Он понимал, что это неправильно. Его разум всеми силами отвергал эти инородные мысли. Ему было невероятно противно от самого себя. Каждый вечер он набухивался все сильнее, закидывался такими дозами наркоты, что отрубался с почти полной уверенностью не проснуться. Но он просыпался. А вместе с дневным светом приходили и мысли о Карелине. Чем он только их не травил, чем только не пытался выбить из головы — бесполезно.       Переломным стал роковой вечер, когда Мирона потащили на пьянку к Забэ. Он бы ни за что не пошел, если бы знал, чем это закончится…       Алкоголь и наркота сделали свое дело, доведя Мирона до полного расслабления. Он уже перестал себя контролировать, готовясь кануть в долгожданную тьму, где он благополучно может отдохнуть от мыслей о Славе. И в эту саму минуту он увидел Карелина наяву. То, что случилось дальше, Мирон не помнит, но ему рассказали об этом невольные очевидцы.       Он подошел к Славе и что-то сказал ему, на что получил ответ:       — Ты ебанулся? Иди нахуй!       Мирон разозлился и принялся тащить куда-то смеявшегося над ним Славу. Утащить ему его не удалось и он, громко и несвязно матерясь, стал орать на него. То, что именно он орал, мало кто понял. Завершилось все тем, что Мирон вдруг поцеловал Славу. Карелин оттолкнул его и ошарашенный смылся с тусовки. О, как он был зол!.. Потом про этот случай все благополучно забыли. Все, кроме двоих.       С того вечера Мирону сорвало крышу. Он уехал в внеплановый тур, где трахал фанаток и бухал по-черному. А потом в его больную голову пришла идея: чтобы самому было не так больно, нужно причинять боль другим. И он взялся за самого ближнего — за Маркула… Он старательно капал ему на нервы. В итоге, он и сам запутался в том, что чувствует, но им все больше овладевало желание отомстить. Кому и за что — неважно! Главное — растоптать, размазать чужие чувства. Есть люди, которые чтобы разрядиться, идут в зал и избивают там боксерскую грушу или на худой конец — стены, Мирон же избивал искренние чувства.       Разорвав все, что можно было разорвать, и разбив все, что можно было разбить, он успокоился. Внутри стало пусто, жизнь оказалась незначительной. А потом она и вовсе рухнула — начался апокалипсис.