до встречи в могиле

1.       По коридору сновали туда-сюда люди. В убежище все вдруг начали заниматься какими-то делами, словно к чему-то готовились. Но Мирон продолжал лежать на кровати, куря сигарету. Он и сам не замечал, как мысли его снова и снова возвращались к Карелину. Поцелуй с ним не был для Мирона чем-то шоковым, нет. Он чувствовал, как внутри него разливается теплом удовольствие. Ему нравилось видеть результат его пыток, он наслаждался тем, как ломал Карелина. Но было что-то еще. И это «что-то» он пока старался не замечать, хотя, это становилось все сложнее, оно крепло в нем.       Судя по уровню активности людей за дверью, день уже давно настал. Мирон еще не успел докурить, когда в комнату вошел Ресторатор. Не здороваясь и не закрывая за собой дверь, словно куда-то торопясь, он проговорил:       — Мы тут на вылазку собрались… Без антихайповцев, только наши. Поедешь с нами?       — Зачем?       — Ну, для остальных мы собрались в семнашку за кое-какими вещами, а на деле есть миссия и поинтереснее.       — Что за шпионские игры, Сань? — Мирон вопросительно уставился на него. — Что ты задумал?       Ресторатор прикрыл дверь и понизил голос:       — Понимаешь, нам нельзя оставаться здесь. Нам нужно рвать когти в Мурманск, пока не поздно, но нельзя делать этого с голым задом. Нужно подготовиться. Сейчас поедем в одно местечко, разживемся там оружием, если повезет.       — Я не поеду.       Мгновение Саня глядел на него как-то странно, словно с нотой враждебности, но это длилось всего мгновение, потом он усмехнулся:       — Ладно, как хочешь.       Не попрощавшись, он ушел.       Мирон сел в кровати и наощупь нашел на полу ботинки. Он наклонился, чтобы их обуть, а в это время дверь снова открылась. Мирон собрался было послать пришедшего на хрен, но поднял глаза и с удивлением обнаружил перед собой Гнойного.       — Еще не вставал с кроватки? — издевательски спросил он наигранно ласковым тоном. Мирон различил за этим тоном тень смущения.       — Хотел тебя дождаться, но, как видишь, не смог, — пошутил Мирон в ответ, сверля Славу взглядом.       Скулы Славы напряглись, а плечи дернулись, словно он делал над собой какие-то усилия.       — Хочешь пойти в город? — вполне серьезно спросил он. — Небось, скучно тебе здесь.       — Решил заполнить мой досуг увеселительной прогулкой по парку смерти?       — Именно. А что, жидовские яйца не такие крепкие? Мирон усмехнулся. Он не знал, к чему Карелину эта прогулка, но не собирался назначать ему послабление в пытке. Он накинул на плечи рюкзак и с готовностью кивнул Славе. 2.       Прогулка действительно обещала быть увеселительной. Выбравшись из подземного банковского хранилища через запасной выход, Слава и Мирон, не стесняясь, пошли вдоль пустынной улицы. На них глазели пустые выбитые витрины, которые не так давно пестрили яркими упаковками товаров, немногочисленные окна жилых высоток, открытые форточки офисов, чьи сотрудники никогда не вернутся на работу. Все было пугающе безжизненным, замеревшим навсегда.       Вдоль по тротуарам, под жарким солнцем, они шли к невысокому зданию, вывеска которого была испорчена брызгами крови, неизвестно откуда там взявшимися. Путь к нему казался чрезмерно долгим, словно они передвигали ногами на одном месте. Наконец они оказались у загороженного мусорными баками входа.       — Ну и зачем мы здесь? — спросил Мирон, щурясь от солнца, бившего в глаза.       — Это студия звукозаписи. Я записывал здесь треки до того, как все случилось. Теперь я часто сюда прихожу… Знаешь, воспоминания и все такое.       Мирон хотел съязвить что-нибудь в ответ, но остановил себя. Он видел, что Слава изо всех сил пытается держаться непринужденно. Он отпер дверь и вместе с Мироном вошел внутрь. Все окна были плотно забиты досками, на первом этаже были сумерки и рассмотреть что-либо, кроме нескольких стеллажей вдоль стен, не представлялось возможным. Мирон следовал за Славой, идеально ориентирующимся в пространстве. Они поднялись по лестнице и оказались на втором этаже, где была всего одна большая комната без окон. Слава зажег несколько светильников, что позволило Мирону различить на стенах множество плакатов и афиш, стоявший в центре небольшой диван и работающий на батарейках видеопроектор за ним. Слава пригласил его сесть, а сам принялся рыться в ящиках, что-то разыскивая. Обнаружив то, что искал, он подошел к Мирону.       Он заговорил:       — Я знаю, что ты думаешь обо мне. Знаю, что ты специально так издеваешься надо мной. Я это прекрасно знаю! — он усмехнулся, но как-то совсем не весело. — Но мне похуй. Можешь думать и делать, что хочешь. Завтра любой из нас может сдохнуть, и уже будет до пизды, кто и что думал. Думай, мне не жалко. Смейся надо мной, презирай — похуй! Я притащил тебя сюда потому, что хотел тебе все это высказать и заявить, что ты зря издеваешься надо мной. Ты добился, чего хотел — я сдаюсь. Можешь прямо сейчас вмазать мне и всю оставшуюся жизнь гордиться своим поступком. Как видишь, я сегодня слишком смел… Я сдаюсь и прошу тебя только об одном: перестань меня мучить. Это, может быть, мой последний день, и я хочу провести его без твоих чертовых издевательств! Я сдаюсь и прошу отпустить меня.       Мирон не ожидал от него такого шага. Он и не думал, что Слава способен победить свой напускной пофигизм и показать слабость. Он оказался намного решительнее, чем думал Мирон. Окси почувствовал себя виноватым. Оказывается, в нем еще есть остатки совести. Он посмотрел на Славу и впервые обнаружил перед собой не сопляка-антихайповца, а человека, жаждущего жить.       Он похлопал Карелина по плечу и сказал:       — Извиняться не буду, знаю, что это глупо и бессмысленно. Просто каюсь и признаю, что я дерьмовый человек.       В этот день, в первый раз за весь апокалипсис, Мирон спокойно смотрел фильмы со старой, потрепанной кинопленки рядом с человеком, к которому его тянуло что-то теплое и родное, чего объяснить он не мог, да и не пытался. 3.       Вечером, когда они вернулись из студии, сохраняя в себе секрет внезапного тепла между ними, на руины Питера обрушился дождь. Это был первый ливень за все время бушевания эпидемии. Нагревшиеся асфальт и стены домов, казалось, отмывались дождевой водой от жара и крови. Темное небо раскалывали вспышки молний, а разрядившийся воздух сотрясали громовые перекаты.       Люди, во главе с Ресторатором, вернулись намокшими и немного потрепанными, гнавшимися за ними зараженными. Саня был особенно бледным и встревоженным, глаза его лихорадочно блестели.       Ночью под звуки грома по коридору торопливо пробежал антихайповский лекарь. Он бесшумно скользнул в комнату Замая, а спустя несколько минут вышел оттуда уже с Андреем, чьи движения были особенно резкими, а лицо хранило озабоченно-напряженное выражение. Не стесняясь чьего-либо пробуждения, он рывком открыл дверь, грохнувшуюся о стену, в комнату, именуемую лазаретом. Оттуда он силком вытащил Хованского, руки которого были скованы наручниками. Хованский был каким-то сжавшимся, запуганным и удивительно молчаливым. Замай протащил его в общий зал, где столкнулся с Ресторатором.       — Что происходит? — нервно спросил Саня. Замай проорал в ответ:       — Это ты у меня спрашиваешь, что происходит?! Ты, блять, притащил сюда зараженного!       На рев в зал стала стекаться публика. Юра, неловко сутулясь и пошатываясь, боязливо глядел на Замая. Его нижняя челюсть тряслась, а лоб покрылся испариной.       — Ты привел его сюда, — продолжал Замай, смотря в упор на Ресторатора, — Зная, что он заражен. Подговорил лекаря, пытался это скрыть. Уже завтра этот кучерявый вцепился бы кому-нибудь в глотку, а ты бы даже глазом не моргнул!..       Мирон пробрался сквозь толпу у входа и подошел ближе. Он увидел лицо Ресторатора, искаженное злобой. Саня знал, что Замай затеял это представление специально, чтобы поглумиться над ним на публику. Знал, но сделать с этим ничего не мог. Тупая злость овладела им.       — Светло! — на крик Замая Ваня вышел из толпы. — Пристрели Хованского.       Саня с криком и матами бросился на Андрея, но его удержали. Юра и понять ничего не успел, когда грянул выстрел. На пол упало его тело, половина черепа превратилась в кровавое месиво. Куски плоти и брызги крови украсили стены и пол.       — Ублюдок! — взревел Ресторатор, вырываясь из рук. — Я пристрелю тебя! Собственноручно курок спущу!..       Его увели. Замай сплюнул в сторону накопившуюся во рту слюну и ушел.       Труп накрыли грязным одеялом. 4.       Что удивительно, на следующий день Ресторатор не стал больше кричать и угрожать. В его голове созрел больной план. Он судорожно размышлял, выстраивал в мозгу одному ему известные цепочки. А глаза его блестели, как у больного лихорадкой.       В общем зале он стал появляться очень редко, а если все-таки там оказывался, то сидел молча в стороне, игнорируя обращенные на него любопытные взгляды. Замай не спускал с него глаз, он пытался понять, предугадать, что начал замышлять Саня. Подсознательно он ощущал что-то неладное, какую-то затаенную угрозу в его поведении.       Мирон видел все это, и предчувствие надвигающегося пиздеца не покидало его. Однажды ночью ему не спалось, он лежал на кровати, закинув руки за голову, и пялился в потолок. Вдруг среди ночной тишины до него донеслись шаркающие шаги из коридора. Судя по звукам, шедший тащил что-то тяжелое. Влекомый любопытством Мирон подошел к двери и аккуратно выглянул в сумеречный коридор. Он смог различить троих парней, несших огромный ящик. Когда они дошли до прохода в общий зал, откуда лился робкий свет ламп, Мирон увидел, что это двое парней из семнашки, а с ними Ресторатор. Они несли полный оружия ящик. Где они его взяли и куда несут, он не знал. Но с той ночи в нем поселилась уверенность в том, что Саня готовил что-то решительное, и в этом деле не обойдется без оружия.       Мирон пытался вывести Саню на честный разговор, но тот отрицал какие-либо его догадки. От Сани не остались в тайне вдруг потеплевшие отношения между Мироном и Славой, потому он ему больше не доверял. Он и сам знал, что ему делать и как, в советах Мирона он не нуждался.       Саня готовился, а дни шли. Обстановка накалялась все сильнее. Уже и антихайповцы ощущали что-то неладное и начинали тихо и пока неосознанно приглядываться к людям из «1703». Но и последние все больше обосабливались и ощетинивались. Напряжение в отношениях стремительно росло. 5.       В тот вечер Мирон никого не ждал. Он устал после очередной вылазки с Гнойным в заброшенный полусгнивший музей. В его голове все еще повторялись слова из их разговора. Слава, несмотря на весь свой пофигизм, все-таки хотел жить, Мирон это видел. В нем еще теплилась надежда на хорошее, в нем еще были отголоски света. И Мирон летел на его свет, как блядский мотылек. Ему нужен был этот свет. Он даже начал верить в то, что и его он способен воскресить.       Внутренне ругая себя за эту наивную веру, он ложился спать. Тело приятно ныло после долгой ходьбы и напряжения.       В ту минуту, когда он почти уснул, в дверь постучали. Через силу он встал с кровати и открыл дверь, обнаружив на пороге знакомого парня из бара «1703», лицо которого он помнил, а имя, увы, нет. Парень произнес:       — Ресторатор собирает всех наших, — это «наших» он выделил тоном, — У себя в комнате. Тебе тоже нужно прийти.       Мирон напрягся. То, что так долго готовилось, вот-вот свершится, он чувствовал это чуть ли не задом. Он быстрым движением взял в руки с полки пистолет и заправил его сзади за пряжку ремня. Это он проделал за прикрытой дверью так, чтобы парень не заметил.       В комнате Ресторатора собрались все немногочисленные выжившие из «1703». Саня сидел на столе, заваленном какими-то бумагами. Свет лампы падал на его лицо так, что оно приобретало неестественно бледный цвет, словно это было лицо мертвеца. Только вот глаза этого мертвеца были живыми. Они оглядывали лица присутствующих, словно оценивали рост и массу тела каждого. Мирон почувствовал не себе этот взгляд, его рука непроизвольно нащупала сквозь одежду рукоять пистолета. Он не знал, зачем взял его с собой, но какое-то внутреннее чувство самосохранения подсказало ему сделать это.       Дверь заперли изнутри. Саня встал на ноги. Все затихли, ожидая его слов. Он стал говорить:       — Наше убежище было уничтожено, наши близкие оказались мертвы, а сами мы попали в унизительное положение нахлебников. Живем в чужом логове на птичьих правах. Мы нужны им только для большей численности, при первой же передряге нас пустят в расход. Вы собираетесь сидеть и ждать этого? –люди стали возмущаться в ответ на его вопрос. Саня усмехнулся: — О, вы хотите уйти, не так ли? Но вы сами видели, как они позволяют уходить. Они не дают ни оружия, ни еды, просто выгоняют к этим тварям, фактически — убивают. Они дают выбор: умри или жди, когда мы сами убьем тебя. Вам нравится эта иллюзия выбора? Вы согласны с этим? Я — нет! Я не дам им убить себя! Не дам им унижать себя! Я выбираю дать отбой. Вы готовы встать с колен?       Люди, распаленные его словами, охотно согласились идти за ним. Они говорили о том, что он прав, что нельзя сидеть и наслаждаться гнетом. Выжившие пришли к мысли, к которой Саня толкал их: они решили устроить бунт.       Саня снова взял слово:       — Я припрятал оружие, которое поможет нам в нашем бою. Если мы правильно распорядимся нашими силами, то у нас все получится…       Возмущение, копившееся в Мироне с самого начала этого собрания, вдруг выплеснулось. Он вышел вперед и обратился к Сане:       — Да какого хрена? Ты строишь из себя гребаного декабриста, ведешь всех на какой-то бунт. Неужели ты сам не понимаешь, какой бред ты несешь? К чему «бой», «революция», если можно просто уйти, спокойно и без жертв? Какой смысл во всей этой драме, что ты затеял?       Ресторатор уперся в него раздраженным взглядом. Он улыбнулся одним ртом, коснулся плеча Мирона, говоря одному ему, хотя в эту минуту все смотрели на них:       — Не горячись так. Давай отойдем и поговорим с глазу на глаз.       Мирон сбросил его руку с плеча, но, недолго поразмыслив, все же пошел за ним.       Саня привел его в ту самую дальнюю комнату с окошком под потолком. Здесь, в полутьме, Мирону показалось, что Саня смотрит на него с откровенной злостью. Но он отогнал это минутное впечатление, ведь Ресторатор за эти месяцы стал для него другом, а друзья не могут смотреть друг на друга со злостью.       — Почему ты думаешь, что мое предложение — театральная драма? — спросил Саня.       — Потому, что это бесцельный бред. Ты предлагаешь людям подняться и пролить кровь других людей, хотя это ни к чему. Ты затеял грандиозный спектакль и сам не знаешь, зачем он тебе.       — Ты прав, это спектакль, но нужен он не мне, а этим людям. Мы должны добраться до Мурманска, а без оружия и транспорта это невозможно. Антихайп так просто этого нам не даст, сам знаешь…       — Черт, а взять в городе — нереально?       — Но так ведь намного эффектнее, согласись.       Мирон уставился на Саню. Он не верил собственным ушам. Не мог тот самый Саня сказать такого.       — Так, ты с нами или нет? — спросил у него Саня, делая шаг назад.       — Нет. Я не буду участвовать в этой комедии.       Услышав это, Саня усмехнулся.       Мирон и не успел опомниться, когда Ресторатор вдруг толкнул его в грудь. Он отлетел к стене и, потеряв равновесие, свалился на пол. Тут же в его челюсть врезался носок ботинка Ресторатора.       — Тогда не мешай нам, — услышал он над собой сквозь шум в голове.       Еще один удар в грудную клетку, затем в живот.       Перед ним все поплыло, а в левой половине головы запульсировала боль. Он не мог найти в себе силы подняться с пола. Сквозь алые пятна он увидел, как Саня закрыл дверь. Словно пьяный, качаясь из стороны в сторону, Мирон подполз на коленях к двери и попытался открыть ее, но она оказалась запертой. Он опустился головой на холодный пол и прикрыл глаза. Боль и мрак поглотили его. 6.       Дальше для него все было, словно в кошмаре, что догоняет во сне после жуткой пьянки: мутными отрывками, в промежутках которых он приходил в себя. Какими-то невнятными обрывками до него прорывалось происходящее за дверью. Это были маты, шаги, переходящие в бег, стрельба. Он понимал, что происходит что-то страшное, но ничего сделать не мог. ***       Слава сплюнул в сторону слюну, смешавшуюся с кровью, и исподлобья посмотрел на Топора, стоявшего над ним и держащего его под прицелом. Только что сильным ударом ноги в живот он заставил Гнойного распластаться на грязном полу.       — Вставай, — скомандовал он.       Слава встал на ноги. Его легкие кололо, а грудная клетка, казалось, сейчас треснет от боли, но он до хруста сжал челюсти и ни одним жестом не выдал, что ему больно. Откуда-то у него нашлись силы на язвительную усмешку.       — Не скалься, — Топор толкнул его, заставляя идти вперед.       Они пришли в большой зал, здесь собрали всех антихайповцев, обезоружив и согнав к стене. Слава был последним, кого сняли с караула и привели в зал. Лицо Замая, стоявшего впереди всех, превратилось в кровавое месиво, но он стоял прямо, широко расставив ноги и придерживая сломанную левую руку. Он с яростью смотрел на Ресторатора.       — Что, расстреляешь нас, как противников коммунизма? — бросил он ему.       Саня перегоривался с Топором и сделал вид, что не услышал Андрея. Он напряженно думал, что делать с Антихайпом, пока двое парней держали их под прицелом, а остальные таскали оружие и еду в грузовик. Топор уговаривал его спокойно уйти, но что-то точило Саню, что-то в нем жаждало крови.       Минуты тянулись долго, напряжение давило на нервы. Наконец в комнату вбежала жена Топора и объявила, что все необходимое погружено. Ресторатор кивнул ей, затем повернулся к мужчинам у стены. В него впился десяток пар глаз, все ждали его решения.       — Мы уйдем, — сказал он, — И оставим вас здесь, живыми. У нас свой путь, у вас свой, или же его отсутствие. Но не пытайтесь пойти за нами, второй раз живыми мы вас не отпустим.       Ресторатор, не глядя ни на кого, вышел. За ним, не опуская стволов, ушили и остальные. Они сели в грузовик. Напоследок Саня, облив бензином, поджег броневик. В нем плескалось довольство собой. Он сколотил команду, дал им оружие и транспорт, унизил врагов. У него есть вера и путь. Это ли не повод жить в рухнувшем мире? 7.       — Сука! — прошипел Замай сквозь зубы.       Он яростно пнул один из деревянных ящиков. Тот взлетел в воздух и с треском врезался в серую безликую поверхность стены. Замай рвал и метал. Будь у него сейчас хоть какое-то оружие, он бы пешком догнал взбунтовавшегося Ресторатора.       — Они как котят нас отмутузили! — возмущался Ваня Светло. — Отымели и сбежали, а мы даже сделать в ответ ничего не можем!..       — Заткнись! — Замай набросился на него, выкрикивая ругательства. — А где был караул? Где, сука, были наши хвалёные бойцы? Где ты был? Сидел и ждал, пока тебя отымеют? Кретин!       Андрей был в ярости, и все это видели. Но большинство антихайповцев взбесились не меньше его. Мужчины, оправившись, вновь собрались в большом зале. Они достали весь оставшийся алкоголь. Началась грандиозная попойка, главная цель которой была в том, чтобы хоть как-то приглушить язвительно ссадившую избитую гордость.       Слава тоже пил. Его ребра все еще ныли, но он этого не замечал. Он судорожно вспоминал: не пропустил ли он чего? Дело в том, что среди взбунтовавшейся группы Ресторатора он не видел Мирона. Сначала ему казалось, что он мог попросту не заметить «лысого карлика», но чем больше он вспоминал подробности недавнего события, тем сильнее убеждался в том, что Мирона с людьми из семнашки не было. Но где же он тогда?       Подвыпивший Замай, между тем, прошел в центр зала и поднял руку с кружкой пива, привлекая к себе внимание.       — Слушайте, что я скажу! — обратился он к смотревшим на него мужчинам. — Этим вечером нас всех грубо отымели. Это сделали люди, которых мы спасли от смерти, это сделали подло, жестко. И знаете что? Мы сами виноваты! Мы, мудаки этакие, сами притащили их сюда, помогли им, подлатали, накормили. Мы даже дали им выбор: уходите или оставайтесь с нами. Они остались, и мы приняли их. Прошло время, и что случилось? Эти пидорасы нам же в спину и выстрелили!       Пьяные, и не очень, антихайповцы завозмущались. В основном, это были лишь наборы выкрикиваемых матов, но матов содержательных и точно передающих настроения толпы.       Замай подождал, пока люди утихнут, и продолжил:       — Я предлагаю вам не сидеть тут, как изнасилованные сучки с мокрыми джинсами, а подобрать мотню, собрать оружие и догнать этих сволочей. Мы покажем им, что за свои поступки надо отвечать! Верно я говорю?       — Верно! — послышалось со всех сторон.       Слава подошел к ящику с пивом за второй бутылкой и столкнулся там с Ваней Светло. Тот обратился к нему, откупоривая пиво:       — Знаешь, че я только что нашел? Вернее — кого?       — Ну? — Слава даже не посмотрел на него, зная, что тот сейчас опять начнет рассказывать какую-то полусмешную историю ни о чем.       — Эти мудаки сбежали, а идейного гуру забыли. Прикинь, они заперли Оксимирона в дальней комнате. Видимо, довел он их…       — Что ты сказал? — Слава повернулся к нему всем корпусом. — Где ты его нашел?       — В конце левого коридора, в пустой комнате. Я покурить там хотел, а дверь оказалась запертой снаружи. В ручку кто-то просунул железный прут, тот не давал двери открываться. Я еще удивился, подумал: для чего это? Открыл, а там Мирон лежит… — Ваня просиял самодовольством. — Пойду Замаю скажу. Вот он веселье устроит!       Светло поспешил к Замаю, а Слава рванул в левый коридор, на ходу обдумывая план действий.       «Бежать!» — пронеслось в его голове. 8.       Мирон очнулся под мягкий шум мотора. Голова ужасно болела, а все тело словно налилось свинцом. Он открыл глаза и обнаружил себя в автомобиле, на заднем сиденье. На переднем, за рулем он увидел знакомую фигуру. За окнами в ночных сумерках мелькали стены высоток.       — Слава? — хрипло спросил он.       Карелин взглянул на него в зеркало и усмехнулся:       — Очнулся, спящая красавица… Знатно тебя отделали!       — Что происходит? Куда мы едем?       — Твои кореша смылись с нашим оружием, а тебя оставили. Замай взбесился, решил во что бы то ни стало догнать их и порвать, и он это сделает, я уверен. Только вот, пока он еще в убежище, и ему нужно куда-то выплеснуть злость. А тут ты, еще тепленький. Ох, он бы не упустил возможность снять с тебя шкурку… А я взял и вытащил тебя оттуда, — сухо заключил он.       Мирон повернулся было к нему, но грудная клетка тут же отозвалась болью. Он застонал и вернулся в прежнее положение. Слава посмотрел на его мучения в зеркало и заговорил снова:       — Я дотащил тебя до стоянки и затолкал в автомобиль, а сам побежал в студию. Помнишь, мы делали там запасы? Так вот, я отправился за ними, надеясь, что тебя там пока что сожрут мертвяки, а они едва не съели меня. Еле ноги унес, но все нужное захватил. С горем пополам завел тачку, и вперед.       — Ты сбежал?       — Да.       — И меня с собой прихватил?       Карелин пожал плечами:       — Да. А что, не нужно было?       — Но как нам теперь… выживать?       Слава свесился с переднего сиденья, глядя прямо Мирону в глаза.       — Не забивай голову, — сказал он. — Она и так у тебя болит. Пути назад уже нет, придется как-нибудь справляться… А пока — спи.       Слава вернулся к рулю, демонстрируя то, что разговор закончен и никаких пререканий быть не может.       Мирон прикрыл глаза. Мотор гудел все так же равномерно. За окнами мелькали мертвые дома. Но Мирон не хотел думать о том, что было вне автомобиля. Его больная голова вдруг стала пустой и теплой. Боль уступила сну. Мирон засыпал, ощущая себя в безопасности. Впервые за три месяца он не боялся умереть. Он знал, что пока он в машине, на мягком заднем сиденье, пока руль в руках Славы, пока за окнами ночь, а под колесами дорога — он точно будет жив. Он был спокоен. 9.       Мирон еще помнил, как им овладела эта жажда — жажда порвать чью-то душу на куски. Однажды, после очередного концерта, он порезвился с какой-то фанаткой, а когда вышвырнул ее из номера отеля, вдруг почувствовал себя неимоверно паршиво. Его морально тошнило от самого себя, от того, что он творит. И тогда его взгляд упал на Маркула.       Марк — самый близкий его друг. Они вместе многое пережили. Мирон уже давно стал замечать в поведении Марка что-то странное, но старался не ворошить того, что его не касается. Но ведь он и так дошел до крайней мерзости, почему бы не порезвиться? И он начал игру. О, как искусно он дергал за нервные окончания! Ведь он знал больные места, знал, как на них давить. Сначала он делал это как бы случайно, словно и без задней мысли, но чем дальше, тем больше он наглел. Он начал нагло и при всех смеяться в лицо Марку, заставляя его краснеть от досады и стыда.       Бедный Маркул! Он уже тысячу раз пожалел о том, что согласился поехать в тур с Мироном. Все эти намеки, подколы, прикосновения, взгляды выпотрошили его. Мирон использовал его, нагло, не скрывая этого. Он был вещью для потехи, развлечением. А его чувства — поводом посмеяться.       Пытка Маркула была слишком мучительной. Его покалеченные нервы быстро сдали. В один прекрасный вечер он избил Мирона, а затем грязно отымел. Следующим утром он улетел в Англию, залечивать раны. А Мирон понял, что окончательно пропал. Он был опустошен. Он сам опустошил себя. Сам выскреб из себя остатки чувств. Сам запер себя. Он замкнулся. Мало с кем разговаривал, хоть и ходил на работу. Пропадал на все выходные, сидя на балконе с книгами и бухлом. Иногда он появлялся на пьянках, где заливал в себя алкоголь и не обращал внимания на происходящее вокруг. Ему стало все равно. Он ничего не чувствовал и не хотел чувствовать.       Так и проходили его последние дни перед тем, как мир рухнул. Мир внутри него рухнул задолго до этого. Потому, во всеобщей панике он находил какое-то успокоение. Все-таки, это приятно, когда видишь, что все больны тем же, чем и ты сам.