до встречи в могиле

1.       Дорога снова была под колесами. Слава, лениво зевая, сидел за рулем, а Мирон рядом с ним. Он напряженно вглядывался в карту, которую раздобыл в одном придорожном магазине. Они были в пути уже полдня. Утром, немного отоспавшись, на свой страх и риск, они выбрались из квартиры и спустились к машине. Автомобиль, кстати, ничуть не пострадал: как оказалось, когда в нем нет живых людей, он не представляет для зомби никакого интереса. Парни завели громко гудящий в утренней тишине мотор и умчались со стоянки как можно быстрее. Покинув тот городок, они смогли дышать спокойнее.       Мирон рассматривал причудливые знаки и линии на карте, намеченные еще в той, такой далекой, нормальной жизни. Кое-как вычислив их месторасположение, он стал высчитывать, сколько им еще добираться до Мурманска. Слава искоса наблюдал за тем, как он водит пальцем по карте, шепча себе что-то под нос. Карелин улыбнулся от такого зрелища.       — Ну? — спросил он. — Что там?       — Судя по всему, если будем делать остановки на сон и еду, добираться нам еще чуть больше суток.       — А это не так плохо…       Слава хотел еще что-то сказать, но в этот момент из похожего на гостиницу здания, которое они проезжали, выбежало несколько зараженных. Они двигались намного быстрее, чем обычно, но машину, все же, не догнали.       Проглотив резко сдавивший горло страх, Мирон произнес:       — Что-то странное творится. Они словно озверели, стали особенно кровожадными, да и ускорились. А те, которых мы видели утром, и вовсе под капот бросались.       — Ну так, людей живых нет почти, им жрать нечего, вот они и бесятся, — сказал Слава, не отрывая взгляда от дороги. — Мне вообще кажется, что еще немного и они станут дохнуть от голода. Если, конечно, раньше друг друга не пережрут.       В салоне стало холоднее, Мирон закрыл окно. Чем дальше на север они продвигались, тем ниже была температура. Уже не так душно и знойно было вне автомобиля. Дул холодный ветер, а серое от туч небо нависало над безжизненными полями. По календарю в это время уже должна была начаться осень, а в Мурманске она традиционно куда холоднее, чем в Питере. Но что будет с погодой теперь, в апокалипсис, сказать трудно. 2.       Последние лучи заходящего солнца ласково лизнули верхушки сухих деревьев и отдали их наступавшим сумеркам. В редком леске, куда врезалась дорога, было тихо. Вместе с пришедшей тьмой появился и ночной холод.       Слава остановил машину на обочине, у самых стволов деревьев. Он хотел развести огонь, но Мирон его отговорил — в редком лесу свет от костра будет хорошо виден. Мирона настораживали эти сухие, безжизненные деревья и тишина: ни одного звука, словно все умерло — а может, так оно и есть? Заглушили мотор и стали ужинать. Хотя, холодные консервы и виски сложно назвать ужином, но парни были и этим довольны. Дорога изнурила их. Они хотели наесться и лечь спать.       Мирон жевал пресную говядину и чувствовал, как холод медленно пробирается под толстовку. Его начала бить мелкая дрожь.       — Что, замерз? — спросил у него Слава. — Нельзя тебе мерзнуть, ты еще не оклемался от побоев.       Он быстрым движением снял с себя куртку, оставшись в одной футболке, и укутал в нее Мирона. Этого ему показалось мало и он наклонился к заднему сиденью, чтобы найти в сумке плед. Вскоре Мирон оказался укрытым еще и клетчатым пледом.       — А ты? Ты сам не замерзнешь? — он уставился на Славу.       — А я согреюсь вискариком… Нам надо бы теплой одежды добыть, в Мурманске нам пледы не помогут… Знаешь, — вдруг сказал он, — Мне все кажется, что там, в Мурманске, нет ничего, что все это — всего лишь наеб. Я думаю об этом, а внутри все ноет, и мозг протестует. Ведь Мурманск и чудо-спасение — последняя надежда. Если ее не станет, то мне… Я не знаю, что тогда делать.       Мирон кое-как вылез из-под пледа и, наклонившись к плечу Славы, уткнулся лбом в теплую кожу.       — Посмотрим, что будет там. Мы придумаем, что делать. Мы выживем, — говорит он, а сам не верит.       Слава тяжело дышал, закинув голову назад. Он спал, по его телу разливалось теплое виски. Мирону не спалось. В темноте он вглядывался в гущу леса. Странное предчувствие тревожно скреблось в нем. Он то и дело ощущал на себе чей-то взгляд. Ему начало казаться, что этот взгляд давит на его, прижимает к спинке сиденья, лишая возможности двигаться. «Ебучая шизофрения… Стал, блять, параноиком, » — мелькнуло в голове. Но самоирония не прогнала тревоги.       Мирон стал пристальнее вглядываться в темноту за пределами машины. В глазах рябило от напряжения, в горле пересохло, но в лесу он так ничего и не увидел. Он взял сигарету из пачки и вставил между зубов, достал зажигалку. Щелчок — из темноты у самого окна огонь выхватил три пары светящихся глаз.       Мирон отшатнулся от окна и толкнул Славу. Тот пробудился мгновенно.       — Что? — встревоженно спросил он.       — Заводи и гони отсюда.       Слава не стал задавать лишних вопросов. Он завел автомобиль. В этот самый момент, сквозь шум мотора они ясно услышали рычание. В дверь машины ударилось что-то тяжелое.       Дрожащими пальцами Мирон нащупал фонарик и, включив его, навел на окна. Из темноты за окном автомобиля выделились фигуры — это были волки. Их было больше десяти, они все были тощие с покоцанной, местами облезлой, шерстью. Их оскаленные пасти обнажали гнилые клыки. Это были мертвые животные, носившие в себе вирус. Внезапно включившийся свет заставил их замереть, но их замешательство продолжалось недолго. Едва автомобиль сдвинулся с места, они кинулись к нему. Но что они могут сделать с железным щитом, заслонившим от них выживших?       В эту ночь ни Слава, ни Мирон больше не спали. Ехали молча. За окнами было темно, потому не набирали скорость. Пришлось включить фары.       Тьму вдоль мертвой дороги осветили два огня — последние следы того, что живые люди еще есть. 3.       Мирон сидел за рулем, глядя на гладкую сухую дорогу, освещенную пока еще свежими лучами восходящего солнца. Асфальт пропадал под колесами автомобиля и навсегда оставался где-то там, в прошлом. Чтобы заполнить голову хоть какими-то мыслями, Мирон высчитывал, сколько еще до Мурманска. Выходило, что еще больше сотни километров.       Бензин подходил к концу, Мирон затормозил у первой попавшейся заправки. Проснулся Слава и, потирая пальцами глаза, попросил еще хриплым ото сна голосом:       — Скажи, что мы уже в Мурманске, — он выглянул в окно и застонал. — Ну сколько еще можно?..       Первым делом заправили автомобиль и запасливо наполнили бензином канистру. Затем, полагаясь на удачу, зашли в призаправочный магазин, надеясь найти там теплые вещи. Им везет — удается разжиться двумя куртками и шарфиками для фанатов хоккея. Славе куртка была аккурат по плечам, а вот Мирон в своей выглядел, как мальчик в папиной куртке, но выбирать не приходилось.       Пока Мирон бродил вдоль разоренных полок, надеясь найти хоть какую-нибудь пригодную для употребления еду, Слава за каким-то чертом поплелся за магазин. Оттуда он вернулся каким-то озабоченным.       — Судя по всему, жрать мы будем сухую траву, — сказал ему Мирон, но потом заметил выражение его лица. — Что случилось?       Слава повел его за магазинчик.       Первое, что бросилось в глаза — трупы двух женщин. Они были убиты совсем недавно, и убиты уже не привычным поеданием заживо — их застрелили. Оглядевшись, Мирон заметил, что в центре площадки были угли от костра, а кругом — много бутылок из-под спиртного и остатков ужина.       — Здесь была стоянка, — сделал вывод он.       Слава подошел к мертвым женщинам.       — Что-то с ними не так, — сказал Слава, разглядывая трупы. — Почему их убили?       — Может, они были заражены…       — Ты посмотри, на них разорвана одежда, тела покрыты ссадинами и синяками.       — Ватсон прямо, — сказал Мирон, а потом вгляделся в лицо одной из убитых. — Слав, я знаю ее. Она была у Олега, Инга, кажется.       — Черт…       До обоих дошло, что здесь произошло. Это была чья-то стоянка. И те, кто были здесь, были и у Олега ЛСП, покупали оружие, а заодно прихватили и женщин, которых изнасиловали и убили. И Слава, и Мирон догадывались, кто это сделал, но вслух не произносили: Замай. Не было уверенности, что это он и его люди; не хотелось, чтобы это были они, но оба подумали об этом. 4.       Вдалеке, около небольшого здания, бывшего когда-то придорожным кафе, виднелся огонек костра. Слава был за рулем уже три часа подряд, после того, как отоспался в стоящей на месте и обдуваемой ветром машине, и сначала ему показалось, что этот далекий огонек — лишь галлюцинация.       — Что это там? — спросил Мирон. — Костер?       Значит, что если это и галлюцинация, то одна на двоих, а это уже не так страшно.       Солнце уже терялось за линией горизонта. В закатной тишине люди у костра услышали отчетливый звук работающего автомобиля и насторожились.       Мирон и Слава, сняв оружие с предохранителей, вышли из машины. Они пошли к вставшим на ноги и тоже взявших оружие в руки людям. Один из них, чье лицо было в тени, пошел к ним навстречу. Свет костра бил ему в спину, они не могли видеть его лицо, а вот ему их было видно прекрасно.       — Какие люди! — наигранно весело воскликнул человек голосом Ресторатора. — Как узок мир!       Мирон опешил и встал на месте, не зная, что делать. Саня подошел к нему и похлопал по плечу.       — Не думал, что мы снова встретимся, — он бегло оглядел Славу, стоявшего рядом с Окси. — А ты тут откуда?       Слава, в отличие от Мирона, быстро сориентировался, напустив на себя пофигизм. Внимательно наблюдая за Саней и другими людьми из-под полуопущенных век, он проговорил:       — К вам на огонек заскочили. Че, даже пивом по старой дружбе не угостите?       Внешне обстановка была весьма веселой: Славу и Мирона усадили у костра, поделились с ними пивом и едой, болтали с ними о трудностях дороги и прочих мелочах. Но все это только внешне. Люди у костра, знакомые Мирону выжившие из бара «1703», не выпускали из оружия из рук. В их движениях и разговорах прослеживалось нервное напряжение. Говорили оживленно, но темы ссоры с Антихайпом не касались. Саня то и дело нервно косился на Славу и все больше мрачнел. Среди присутствующих не было ни одной женщины, но Мирон заметил у колеса броневика разорванный бюстгальтер.       Ночь окончательно вступила в права, темнота замкнулась в кольцо вокруг горящего костра. Парни уже изрядно напились и стали вести себя развязнее. Саня все так же сидел хмурым, из-под бровей смотрел на то, как парни ржут и задирают друг друга.       — Что-то скучно сидим, — сказал один из них, — может, телок вытащим?       Остальные его поддержали. Саня поставил на землю почти полную бутылку пива и встал, собираясь уйти. В этот момент двое мужчин притащили к костру девушку. Руки ее были крепко связаны за спиной, ноги босые, разодранная грязная одежда, волосы растрепаны. Самым страшным было лицо: покрытое синяками, кровоподтеками и ссадинами, губы искусаны в кровь, нос разбит. И глаза — огромные и темные — мертвые глаза. Она смотрела кругом, но не видела ничего и никого. Мирон не мог отвести от нее взгляда. Он всматривался в каждую царапину на ее лице. Смутно до него доходили знакомые черты, он видел эту женщину раньше. Жена Гарри Топора?.. Мирон быстро оглядел присутствующих — Топора здесь не было. С трудом он осознал, что Гарри, вероятнее всего, уже мертв.       Саня сделал несколько шагов от костра, но Слава его окликнул, заставляя остановиться.       — Эй, Ресторатор! А ты, что же это, пропустишь все веселье? Не растянешь с пацанами эту женщину?       Саня замер. Огонь освещал его спину и напряженные плечи. Он молча слушал, глядя куда-то в темноту. Слава продолжал:       — Какого хрена, Ресторатор? Твои пацаны бухают и насилуют, а ты собрался идти спать? Куда же подевалось твое ебанное благородство? Ты бы хоть лицом ко мне повернулся, а то с таким же успехом я могу с деревом разговаривать.       Саня послушно повернулся, и все увидели его лицо: сжатые челюсти и взгляд темных глаз из-под нахмуренных бровей. Парни подошли к нему и встали, готовясь в любой момент по щелчку его пальцев броситься на Славу.       — А какая тебе разница до меня и моих парней?       Слава и глазом не моргнул на такой вопрос в упор, лишь сделал едва заметный шаг в сторону, прикрывая Мирона.       — Вы обокрали Замая и съебались в закат, на путь высокой миссии, ты все орал о свете и счастье. Мне как-то похуй, найдешь ты свой хваленый свет или нет, но идти к нему по трупам, согласись, подло. Твои песики убивают и насилуют ни в чем не повинных людей. Хуле ты молчишь, когда они пускают пулю в лоб беззащитной женщине? Проебал свою благодетель?       — Сам-то ты чем лучше? — вдруг взорвался Саня. — Ты и твой Замай грабили и убивали, плясали на трупах. Че же ты ему нотации не читал? Сейчас апокалипсис, блядский конец света, и в чем-то Замай прав: сейчас главное — выживать.       Мирон не верил, что тот самый Ресторатор мог говорить такое. Он сделал шаг вперед. Все внутри него горело и вибрировало какой-то небывалой злобой.       — Как ты мог, Саня? Вспомни, с чего все началось. Вспомни, для чего ты собрался в Мурманск. Ты обманул этих людей и обманул сам себя, ты и сам понимаешь. Хочешь и дальше гнить заживо — пожалуйста, от этого я тебя не удерживаю, но людей за собой не тащи, не нужно этого.       — Не строй из себя всезнающего! — заорал на него Саня. — Ты всю жизнь делаешь вид, что знаешь больше остальных. Но на самом деле ты всего лишь возвышенное до небес пустословное дерьмо. И ты сдохнешь, а я выживу!       Он рывком выдернул из рук стоявшего рядом парня винтовку и выстрелил. То ли прицел подвел, то ли руки дрожали — пуля просвистела над головой Мирона. И тут все для него закрылось пеленой кошмара.       Слава толкает его к машине, орет что-то, а сам прячется за бетонную плиту, на которой минуту назад все мирно сидели, и оттуда начинает отстреливаться. Мирон со всех ног бежит к машине. Уши закладывает от громких хлопков выстрелов. Как назло мотор заводится не сразу, Мирон вдавливает педаль газа в пол, разворачивает автомобиль. Слава запрыгивает в него на полном ходу, продолжая палить по парням у костра. Пули скребут бампер, дырявят двери. Несколько секунд, и машина оказывается на дороге. Выстрелы гремят ей вслед, но погони нет.       — Я троих положил, — задыхаясь произносит Слава.       — Чертов ты камикадзе!       Мирон улыбается ему, довольный тем, что весь этот ужас остался позади, но в полутьме замечает бледное лицо Славы и то, как он зажимает ладонью рану на плече.       — Блять, — хрипит Окси и давит на газ. — Блять!       Он сворачивает с дороги и останавливает машину где-то в лесу. В темноте зажигает фонарь, достает бинты и воду. Что делать, он не знает. Перед ним только бледное лицо Карелина с выступившим на висках потом. Его глаза стекленеют и закрываются.       — Слав, — зовет Мирон и знает, что он не ответит. — Слава! Пожалуйста!.. Не уходи, Слава…       Внутри все рвется. Он пытается что-то сделать с раной, но лишь измазывается в крови. Он прижимается к лицу Славы. Его начинают сотрясать рыдания. Случилось самое страшное, а он ничего не может сделать. Он бессилен.       С темного неба посыпался снег. Серый и безжизненный, он покрывал мерзлую землю, погребал под собой все ужасы, прятал мертвые лица и убивал последнюю надежду. 5.       Пробиваясь через горящее во всем теле пламя, через озноб, через головную боль, Мирон открыл глаза и, осознавая реальность, он увидел перед собой горевшую свечу и женское лицо, обрамленное густыми русыми волосами. Она ласково улыбнулась ему и легким касанием рук заставила лечь обратно, в мягкую постель. Ее теплые пальцы ощупали его лоб. Мирон перехватил ее ладонь и стиснул, словно боясь, что женщина может уйти или исчезнуть. Заглянув в ее янтарные глаза, он хрипло спросил:       — Слава… Что с ним?       — С ним все в порядке, — спокойно ответила женщина. — Он спит в соседней комнате.       Мирон оглядел стену за спиной женщины: состоящую из деревянных брусьев, темную и низкую.       — Где мы? — спросил он.       Женщина снова ощупала его лоб, а затем на минуту исчезла. Вернувшись, принесла кружку.       — Мы в лесу, в хижине. Мой муж нашел вас замерзающими в машине и привез сюда. Тому пареньку было очень плохо, он много крови потерял, но Костя помог ему, он почти выздоровел. А ты и так почти здоров, — она улыбнулась и протянула ему кружку с отваром, пахнущим лесными травами. — Вот, только выпей и ложись спать. Проснешься бодрым и полным силы.       Мирон взял из ее рук кружку и большими глотками выпил ее содержимое. Выпил и почувствовал, как по его телу разливается тепло, мышцы расслабляются. Он откинулся на подушку, голова стала легкой. Его медленно окутывала сонная дремота. Уже закрывая глаза, он заметил, как в комнату вошел бородатый мужчина с охапкой дров. Он бросил дрова к печке и подошел к кровати Мирона.       Откуда-то, казалось, из другого мира донеслось:       — Как он?       Ответил тот самый женский голос:       — Уже лучше, приходил в себя… Второму тоже становится легче, жар прошел. Нужно повязку переменить…       — Иди. Я пока печь растоплю. Кажется, зима и до нас добралась.       Дальше Мирон не слышал — уснул. Сон был таким живым и легким. Приснилось, будто он, Мирон, сидит на берегу моря в теплый солнечный день. Его обдувает свежий ветер, волны едва касаются его ног, а над головой мяукают чайки. Песок кругом усыпан человеческими костями, но Мирона это ничуть не тревожит — он продолжает сидеть, глядя на далекую линию горизонта, ожидая чего-то.       А город утопает, плавает на длинном тросе… 6.       Бородатым мужчиной оказался небезызвестный до апокалипсиса Константин Лопатин, знакомый людям из рэп-тусовки, как Хип-Хоп Одинокой Старухи. Он с неофициальной женой, Василисой, поселился в лесу, недалеко от Мурманска. Вирус заставил их жить тут отшельниками. Мирон узнал это из бесед с Костей.       — Ну, а что оставалось? — Константин сделал несколько глотков душистого чая. — В городах началась анархия, вирус был всюду. Мы хотели уехать в Волгоград, но это было слишком безумной идеей. Решили, что поселиться в лесу куда более целесообразно. Тут нет людей, а значит нет и вируса. Правда, животные очень опасны, но тут главное — самому не оплошать. А так: сытно, тепло и мухи не кусают… Вот сейчас зиму переживем, а там весна, может, огород какой организуем, да хижину укрепим. Жить будем, в общем.       Мирон спросил:       — То есть, ты думаешь, что уже ничего не наладится?       — А чему налаживаться? — Костя крякнул и почесал бороду. — Ничего уже не осталось. Я пару дней назад ездил в Мурманск, хотел консервами какими-нибудь разжиться. И что ты думаешь? Там уже нет ни консервов, ни какой-либо другой еды. Одни только мертвецы по улицам бродят. Дома все пусты и развалены. Из этого уже ничего не восстановишь, да и некому — выживших можно по пальцам пересчитать. С тех пор, как мы тут живем, вы — первые встретившиеся нам нормальные люди… Я как раз из Мурманска возвращался, увидел горящий фонарь в вашей машине… Еще бы пару часов, и Славку бы не спасли.       Мирон уже рассказывал ему о Рестораторе, Замае и пути в Мурманск. За несколько долгих вечеров в хижине под треск поленьев в печи они о многом успели поговорить. Вспоминали о жизни до апокалипсиса, о хип-хоп тусовке. И оба понимали, что ничего этого уже не вернется. Никогда больше не соберутся алкоголики и фристайлеры в баре «1703», никогда больше не будет шумной толпы и дикого рева битов из колонок, никогда больше не будет полупьяных бесед после баттлов, не будет Олимпийского, не будет студии, не будет тура — ничего не будет.       Едва восходило солнце, Лопатин отправлялся в лес. Там он охотился на мелкое травоядное зверье. Хищников он не подстреливал — многие из них были переносчиками вируса. А вообще, животных намного меньше стало.       Константин ушел, а Мирон остался в хижине. Занять себя было нечем. Он беседовал с Василисой, пока та возилась у печи. Руки Василисы двигались плавно. Вдруг они исчезли в рукавах огромной куртки.       — Я пойду, — сказала она. — Нужно дрова наколоть на растопку.       — Давай лучше я это сделаю, — Мирон быстро обулся. — Тебе помогу и себя хоть чем-то займу.       Василиса, улыбаясь, объяснила ему, где топор и проводила на улицу.       В лесу было тихо — ни звуков, ни ветра. Снег белел на полуголых ветвях деревьев и на желтой траве. Мирон спустился с небольшой террасы к сваленным в кучу бревнам. Холод неприятно пощипывал шею и щеки.       Никогда раньше Мирон не колол дров, даже топора в руках не держал. Сначала ему было трудно: топор казался невыносимо тяжелым, а бревна каменными. Но со временем он немного наловчился. От тяжелой физической работы он быстро вспотел. Казалось, что температура была не меньше плюс двадцати пяти по Цельсию. Мирон снял куртку, а потом и толстовку.       Между ударами Мирон боковым зрением заметил, что на террасу кто-то вышел. Он обернулся и увидел Славу. Карелин был очень бледен, волосы прилипли к вспотевшим вискам, оголенную грудь и предплечье стягивали несколько слоев бинтов. Он стоял, прислонившись плечом к столбу террасы, в руках держал кружку с горячим чаем и слабо улыбался.       — Разве тебе уже можно вставать с постели? — спросил у него Мирон.       — Мне лучше… А ты, я смотрю, постигаешь прелести жизни вне цивилизации?       — Нет больше цивилизации.       Слава сел на деревянные ступени, Мирон оставил топор в бревне и уселся рядом с Карелиным. Оба уставились на молчаливый лес.       Карелин сделал глоток чая и сказал:       — Знаешь, хотел бы я жить так же, далеко от города. Здесь нет следов апокалипсиса. Кажется, что жизнь всегда была и всегда будет. Тихо и спокойно. Резве не прекрасно?       — Остаться здесь значит отказаться от возможности новой жизни среди других выживших.       — А есть ли они, эти выжившие?       Мирон не знал. Он молча взглянул на Славу и прислонился щекой к его теплому плечу. Он уже не был ни в чем уверен и боялся, что никто не уверен. 7.       Через несколько дней Слава более-менее пришел в норму. По нескольку часов кряду он возился с машиной, что-то в ней ремонтируя. Он хотел уехать прежде, чем желание остаться полностью завладеет им. Мирон прав: остаться — значит отказаться от надежды. А этого Слава никак не мог. Он чувствовал, что сойдет с ума, если останется без жалкой надежды на то, что все еще может наладиться.       Константин уговорил их остаться на еще одну ночь. Сидели у горячей печи, чувствуя исходящее от нее тепло. Пили вино, которое Лопатин достал из темного погреба.       — И все-таки не понимаю, — говорил он, — Что вы там собираетесь найти, в этом Мурманске. Если там и были какие-то военные, то их ковчег давно отчалил. Да и что они могут построить на Северном полюсе? Там только брошенные базы ученых и бесконечные снежные равнины… Пустая это затея, я вам скажу!       — Может, и пустая, — отвечал ему Мирон, — но тогда мы хотя бы будем знать это наверняка. Тогда уже будет понятно, что все кончено.       «Тогда уже только петля на шею» — пронеслось в его голове. Только сейчас он понял, что если в Мурманске и правда нет никакого переправочного пункта, то остается один выход — умереть. Он боялся этих мыслей, боялся потерять смысл. Он вместе со Славой шел по канату, скоро канат кончится, а за ним — пустота? Есть ли в нем силы шагнуть в эту пустоту? Есть ли силы потащить Славу за собой?       — К черту иллюзии, — продолжал Лопатин. — Нет ничего, ни смысла, ни спасения. Это ясно, как день. Человечество доживает последние свои дни, оно уже гниет и ходит под себя, оно не выздоровеет. Мы все сдохнем… Только я выбираю умереть от старости в густом хвойном лесу, сытым и пьяным. Не самый худший вариант, верно?.. Только Васю жалко. Она детей хотела, внуков. А что теперь поделаешь? Не будет продолжения у человеческого рода, и мы с этим ничего сделать не можем.       Спать легли молча, в печи еще долго тлели дрова.       Мирону не спалось. В темноте он нашел кровать Славы и лег рядом с глубоко дышащим Карелиным. Прижался к его груди, слушая, как бьется его сердце: неужели это сердце последнее из человеческой цивилизации? Он никогда не думал, о том, что будет после него — о детях. А тут вдруг…       Утром следующего дня Константин помог Славе и Мирону вывести машину на шоссе. Он прекрасно ориентировался в лесу. Если бы не его помощь, Слава вогнал бы машину в дерево в десяти метрах от хижины.       На дороге остановились, Лопатин вышел из машины.       — Берегите себя, парни, — сказал он. — Я вчера в лесу видел зараженных. Никогда раньше их тут не было, а сейчас, вот, объявились… Оголодали, верно. В Мурманске их много, так что вы осторожней там, ладно? Не заставляйте уж старушечье сердце волноваться.       Попрощались.       Лопатин не стал дожидаться, пока они уйдут, перехватил винтовку поудобнее и пошел к лесу. Его спина исчезла за стволами деревьев.       Слава завел мотор, автомобиль двинулся по дороге. Отсюда до Мурманска, по словам Константина, не больше часа пути. Там, в городе, нужно найти пристань… А что дальше, ни Мирон, ни Слава не знали и не хотели пока об этом думать. 8.       Прошлое навсегда осталось в прошлом. Государственные границы исчезли точно так же, как и неоновая вывеска бара «1703». Космические корабли канули в лету вместе с никому ненужными мотыгами за стеклом в музеях. Все осталось в прошлом.       В прошлом остался Хованский. Когда-то он был известным ютубером, бухал, жрал шаурму и тратил кислород. А потом ему в лоб пустили пулю.       В прошлом остался Оби-Ван, чье имя уже и вспомнить некому. Баттлился, синячил, записывал никому ненужные треки. А потом умер, загнанный в угол зараженными.       В прошлом остался Никита Кондратенко. Катался по стране, листал комиксы, трахал фанаток. В апокалипсис пытался помогать людям, читал медицинские книжки и изо всех сил дышал жизнью. А потом остался без ног и без надежды выжить. Он нашел выход на тот свет.       В прошлом остался Олег Савченко. «Кушал, кидал и курил, что хотел», наслаждался гнилой жизнью и не имел никакой цели. А потом в его бункер завалился старый друг и выпустил ему кишки, забрав все его оружие и телок.       В прошлом остался Игорь Александров. По имени его называла только жена, а для остальных — Гарри Топор. Болел за «Зенит», читал рэп и соблюдал здоровый образ жизни. А потом его товарищ пристрелил его просто потому, что он стал защищать свою жену. Он умер, глядя в глаза Ресторатора, которому было наплевать.       В прошлом остался Андрей Замай. Жил себе тихо, коптил небо и выплескивал злость в безызвестные диссочки. Во времена апокалипсиса вдруг обрел статус главаря. Он, гонимый злобой, все-таки добрался до группы людей Ресторатора, правда, самого Саню с ними не застал. Он с удовольствием расстрелял его дружков. А потом его же люди взбунтовались и повесили его, как собаку, на крепкой ветке дерева. Он умер за то, что не смог дать людям столько крови, сколько им нужно было для восполнения сосущего под ложечкой чувства мести. Вместе с ним в прошлом остался и Ваня Светло, последний его соратник.       В прошлом остался Константин Лопатин. Пытался влиться в рэп-тусовку, учился в университете, хотел жениться. А потом, в апокалипсис, отказался от иллюзий и скрылся в лесу. Он мечтал умереть от старости, а погиб той же ночью, когда проводил Мирона и Славу. В его хижину ворвались зараженные. Их было слишком много. Он умер, сжимая еще теплую ладонь Василисы.       В прошлом остался Александр Тимарцев. Устраивал баттлы, был известен каждому подростку, дико бухал по пятницам. А потом сколотил вокруг себя группу выживших, от которых сам же и сбежал. Он все-таки добрался до Мурманска, попал там в передрягу с зомби, чудом спасся. Вирусу нужно немного — маленькая царапина на шее, капля крови зараженного и шесть часов. Саня хотел выстрелить себе в голову, уже зарядил пистолет, но на спусковой крючок так и не нажал. Разум покинул его. Теперь он бродит по улицам холодного Мурманска, и нет у него ни цели, ни надежды, только голод. Он мертв.       Прошлое навсегда осталось в прошлом, а будущего нет. Апокалипсис меняет людей. Когда вокруг царит смерть и хаос, у человека есть выбор: смириться или выживать. Многие выбрали выживание, но сдались на полпути. А те, кто не сломался, пошли дальше… Только вот, они сами не знают, к чему идут.