Путь Сердца

Наверху было так холодно, что даже покров шерсти не позволял полностью согреться. Хаку летел так быстро, как только мог, ибо проклятие Договора, ослушаться которого он не смел, не давало больше ни малейшей возможности промедлить. Самое страшное было в том, что до окончания задания сказать ничего Дзенибе он не мог. Договор с хитрой Юбабой подразумевал еще и некий своеобразный обет молчания – как только юноша пытался что-то сказать, ему постоянно что-то мешало – от вскипевшего чайника до пожара. Конечно, раньше, если порученное дело касалось Дзенибы, Хаку всегда старался ее предупредить, но свой лимит времени на намеки сегодня он уже исчерпал на Тихиро, так что... «Я и сам справлюсь! Украду эту печать у госпожи Дзенибы для госпожи Юбабы, а потом выкраду у наставницы же, чтобы вернуть на место!» Однако стоило ли говорить, что все не так уж и просто?.. Колдуны всегда защищают важные для них вещи. *** Хаку вошел в негостеприимный и темный в отсутствие своей доброй хозяйки дом и огляделся бегло по сторонам. Мест, где Дзениба могла бы держать печать, было очень немного, всего лишь три. Одним из этих мест был чердак, вторым – письменный стол колдуньи. А еще сестра Юбабы могла носить золотую печать с собой. Хаку вздохнул – сейчас ему предстояло обшарить все самые секретные места здесь и найти-таки эту чертову печать. Ученик колдуньи почти кожей чувствовал подозрительность самого этого дома. Стены словно следили за ним, в любую секунду готовясь начать сдвигаться, чтобы упрятать его навсегда вместе со всеми тайнами своей весьма опасной хозяйки. Воздуха почему-то не хватало, а в глазах противно щипало. Он не должен был делать этого. Это неправильно. Унизительно. Отвратительно. «Это – Приказ». Хаку поморщился от мысли об этом и решительно двинулся сквозь недлинную анфиладу комнат к волшебному кабинету старушки, где находился ее письменный стол. Две стопки пергамента – одна исписанная, другая – чистая, три чернильницы, в двух из которых чернил уже не осталось, видавшие виды перья для письма, пара флаконов с цветными какими-то зельями (уж в них-то Хаку никогда особо не соображал – женское это все-таки дело), клубок шерстяных ниток, большая старая книга с заговорами... В кабинете у Дзенибы было гораздо меньше всевозможных вычурных и нелепых безделок, и нагромождений; не было слоя вековой пыли на книжных полках. Правда, в углу помещения притаилась кучка маленьких бумажных птичек. Хаку передернул плечами, бросив на эту кучку недоуменный взгляд, и обошел колдовской необъятный стол, чтобы оказаться со стороны ящиков. Посмотреть, что в них, было самым простым вариантом, так что проверить все здесь стоило в первую очередь. К его удивлению, ящики оказались незапертыми, так что, до последнего в их копаясь и так ничего не находя, Хаку уже готовился лезть на чердак, но тут… он задел локтем какой-то небольшой выступ декоративного узора на мебели, и под последним ящиком послышался щелчок с хлопком. Юноша вытащил последний ящик из стола и провел осторожно ладонью по его дну. Кожа на подушечках пальцев сразу же загорелась, но это его не остановило. Вскоре золотая печать Дзенибы оказалась у Хаку в ладони. Она была спрятана именно в дне ящика, куда колдунья поместила дополнительное измерение. Снова выдохнув и поднявшись на ноги, ученик Юбабы взмахнул свободной рукой, и ящик встал на место, да и все нечаянно тронутые юношей предметы тоже вернулись на свои места. Хаку же как-то инстинктивно сжал в неприятно саднящей ладони предмет Приказа Юбабы и двинулся прочь из комнаты, уже не обращая внимания ни на что. Теперь надо придумать, как у Юбабы эту печать назад выкрасть… «Я обязательно ее вам верну, госпожа Дзениба!..» Хаку уже в последний раз устало качнул головой и переступил порог дома доброй колдуньи, когда за спиной ему послышался тихий-претихий шелест. Словно сухие листья шуршат под ногами. …Или часто-часто хлопают маленькие бумажные крылья. Ученик Юбабы резко обернулся на звук… А спустя миг его мир поглотила тьма. *** Он то летел ровно, то проваливался в глубокие воздушные ямы, тщетно пытаясь спастись от стайки бумажных птичек, неизвестно каким образом изрезавших все его тело своими тонкими хрупкими белыми крыльями. Это были неглубокие и неопасные, но дико досаждающие и саднящие раны. Золотая печать Дзенибы была крепко зажата в зубах, и только Приказ не давал со спокойной душой открыть пасть, чтобы она выпала. Лучше бы он ослушался и получил наказание от самого Договора, как это когда-то уже было (за что Дзениба знатно его отругала), за неподчинение, провалявшись какое-то время в своих покоях без сознания и без сил. Может, в другой момент отбиться от назойливой птичьей стайки и удалось бы, но Хаку не спал последние двое суток, а это очень явно сказалось на его жизненной энергии, потому желание сопротивляться становилось все слабее. Юноша не помнил, как оказался на территории купален Юбабы. Помнил только знакомый тоненький девичий силуэт, увиденный на одной из нескольких энгав. Помнил, как что есть сил ломанулся туда, помнил, как хлопали створки фусума. Помнил, как знакомо-незнакомая девчонка по имени Тихиро испуганно звала его по имени. Такому знакомому и такому неправильному имени, что захотелось на нее зарычать, потому что его зовут совсем не Хаку. Его зовут… А как его зовут тогда? Как его имя?.. Рин говорила, что его имя – Кохаку. «Я знаю, - говорила она, - ведь ты сам когда-то его назвал мне. Так почему же ты тогда ничего не помнишь?» Хаку… Кохаку… «Хаку!» Где-то на периферии сознания ему послышался беззлобно-насмешливый голос Дзенибы. «Все драконы добрые. Добрые и глупые». Уж в чем - в чем, а в этом он был с ней согласен. *** …Голова раскалывалась. Казалось, его уронили с ошеломительной высоты, и он разбился на множество неаккуратных осколков – до гротеска крупных и до отчаянья мелких, - которые уже никогда не склеить. Боль во всем теле не давала даже открыть толком глаз и сосредоточиться на чем-то одном. Тело не слушалось, извиваясь в первые моменты этой пытки умирающим хищником в диких конвульсиях, и весь окружающий мир сливался в сплошное серо-коричневое пятно. Изувечить себя вконец, чтобы посредством уже совсем иной боли отвлечься от боли уже такой привычной и опостылевшей за последние несколько часов – раздражающе саднящей и пронзающей – ему не давало что-то в меру тяжелое. Или кто-то немерено упрямый. Реальность воспринималась постольку-поскольку, все тело ломило и выкручивало, а во рту ощущалась неприятная и доселе незнакомая горечь. Хаку еще понял бы, будь оно кровью, но вкус у крови совершенно другой – солоновато-металлический. Он помнил, как извивался в чужих руках, как плевался этой самой кровью. Помнил расплывающийся в глазах образ девчонки по имени Тихиро в розового цвета ханатарэ. Она кричала, пытаясь его удержать, и просила открыть рот. До ушей доносились очень и очень плохо воспринимаемые и еще хуже усваиваемые обрывки разговора. Только еще и какая-то странная легкость вкупе с болью чувствовалась. Эта легкость, кстати, была уже более или менее знакома, нежели тот же привкус во рту. Подобное ощущение всегда появлялось, когда на ученика Юбабы прекращал действие Приказ колдуньи. «Значит, печать в купальни я принес…» Правда, попала она к Юбабе или нет – это вопрос спорный. Хаку помнил, что как будто бы даже был в ее кабинете. Как будто. Или не был… …И почему голова болит так сильно, что нет даже сил на злость?! - …отнесу эту печать сестре Юбабы… - …она – страшная колдунья… - …Хаку однажды меня спас!.. Голоса пробивались словно бы сквозь густую пелену сырой ваты. Много голосов… Голос Рин, старика Комази, этой странной девчонки… И еще – почему-то матери. Хаку не смог бы толком сказать, почему именно матери, потому что не помнил ее и, возможно, никогда даже не знал, но почему-то ему казалось, что это именно она. Она звала его по имени. По имени, которое действительно принадлежало всегда ему. Только имя это почему-то терялось средь сотен тысяч других голосов – незнакомых, неясных и таких ненастоящих… Несколько раз он пытался открыть глаза, но во рту только отчетливее ощущалась странная горечь, а веки наливались свинцом. Ему было очень холодно.