Путь Сердца

Дома было тепло. В первые дни Хаку казалось, что он умер и попал в Рай, как бы глупо ни звучали эти приевшиеся слова. Отец благосклонно улыбался, хлопая его по плечу, и смотрел как-то странно, словно бы ждал чего-то. Мать, как и прежде, мотыльком кружила по дому, устраивая в больших напольных вазах цветы. «Янтарные» купальни семейства Нигихаями по-прежнему с радостью принимали к себе гостей. Время этого города словно замерло. Улыбка на розовых губах прекрасной Нигихаями Акины поселилась словно бы навсегда. Светлая, легкая, нежная. Как солнечный блик в апреле. Лепестки голубых глициний, как прежде, устилали землю в саду дома Нигихаями, а сакуры испускали все тот же прекрасный ненавязчивый аромат. Рин улыбалась так, как не улыбалась никогда в купальнях старухи Юбабы. Первые дни Нигихаями Кохакунуси был счастлив. А потом он отправился на поиски капризной, но храброй девочки по имени Тихиро. …Чайки горланили что-то друг другу и плескались в таком всегда неспокойном море. Их крики перебивал шуршащий мелкими камешками шум прибоя и легкий ветер. Соленые бирюзовые воды ластились к ногам, обманчиво нежно оглаживая их покусывая коварно свежие ссадины на бледных щиколотках. Кохакунуси смотрел безотрывно в сторону горизонта и едва сдерживался от того, чтобы не заткнуть уши. Шум прибоя и крики чаек удачно для уха обычного человека перебивали гул торопливых машин вдалеке, а вот наследник семейства Нигихаями все равно слышал являющиеся где-то на периферии сознания его слабые, не слишком приятные отголоски. Тихиро смеялась. Ресницы Кохакунуси дрожали, буквально впиваясь в кожу щек, а губы были сжаты в тонкую нить. Телу Кохакунуси было сейчас семнадцать, а вот возраст разума давно перевалил за третий десяток. Телу и разуму Тихиро было всего шестнадцать. Дети хранителей и богов растут совершенно иначе. Чего еще было можно ждать? - Эй, Кохаку, в чем дело? Ты что, не рад? - Все в порядке, Рин, ты прости… Я просто задумался. Тихиро смеялась. Хаку казалось, что изнутри его что-то рвет на части. Словно кто-то рвет в куски душу, вцепляясь в нее бритвенно-острыми стальными клыками. Какое-то время Кохаку не мог сказать, как называется это ощущение — когда ее ладошка вновь выскользнула из его руки, оставив только сосущую пустоту вместо неожиданно родного тепла. Только спустя какое-то время, когда выбрался, вернулся обратно в свой мир... Когда он получил возможность все обдумать и переосмыслить… Тогда уже только Нигихаями Кохакунуси понял — это чувство с самого начала было любовью. И когда он отпускал ее, хрупкую смелую девчонку, ему просто-напросто было очень и очень больно. И сейчас изнутри его грызла смертоносная волчица-тоска, не оставляющая в покое ни на секунду. Хаку пообещал вернутся, и он вернулся. В конце концов, из уставшего мальчишки с серьезными глазами он почти превратился в мужчину. Только Тихиро его уже не ждала. У Тихиро осталась только лента – волшебная лиловая лента старушки Дзенибы – и ошеломляюще светлая, понимающая улыбка. У Хаку остались только воспоминания. Воспоминания, за которыми он совсем недавно так гнался и которых теперь так хотел лишиться. Чтобы не горело. Чтобы не болело. Чтобы не грызло. Солнце слепило глаза, а в нос так и бросались едкие запахи выхлопных газов. На Тихиро была форма старшей школы – белая блузка синим платком вместо галстука, синяя юбка-клеш на ладонь выше колена, черные туфельки и тоненькие бежевые колготки. Лето выдалось жарким, так что она постоянно закалывала длинные пышные пряди цвета спелых каштанов выше и отбрасывала пушистую челку с чуть вспотевшего лба. И смеялась. О нем ей, видно, не хотелось ни думать, ни вспоминать… Тихиро окружали люди – самые обычные люди. Такие же нормальные, как и она сама. Вполне закономерно, что она была абсолютно счастлива. Ей, верно, не мерещилось никаких стариков с лишними парами рук, никаких драконов с окровавленными мордами, никаких колдуний с гротескно огромными головами… Все было очень просто, во всяком случае, для самого Хаку. Просто Тихиро про него забыла. Чайки загорланили громче, наверное, что-то не поделив. Хаку часто заморгал, чувствуя, как глаза увлажняются и начинают щипать, и повернулся в морским просторам спиной. Пора было идти домой. *** Дверь была распахнута, по коридору гулял теплый сквозняк, а в гостиной царило какое-то оживление. Кохакунуси разулся, отмечая в очередной раз, как отвык носить такую привычную прежде обувь, и прошлепал прямо босыми ногами на звук. В гостиной мама мурлыкала что-то себе под нос и мастерскими движениями раскраивала по наметкам померанцевый шелк – верно, для кимоно. Нигихаями Акина любила шить так же, как составлять икебаны и играть на сямисэне* и хитирики*. На полу в восхитительно милом творческом беспорядке змеились ленты-обрезки ткани и обрывки тоненьких белых нитей. Хаку не сдержал нежной улыбки при одном только взгляде на увлеченную своим делом мать и вновь пробежался взглядом по просторному помещению. На низком фигурном столике лежала заботливо сложенная, чуть мятая лента, в лучах полуденного солнца отблескивающая лиловым. Эту ленту Кохакунуси мог бы узнать из тысячи. - Мама… Женщина вздрогнула и вскинула на доселе незамеченного юношу глаза. - Ох, как ты меня напугал, Кохаку… Она покачала головой и с облегчением улыбнулась. - Прости, - он растерянно мотнул головой и присел рядом с ней на татами. – Я просто… - слова встали в горле болезненным комом. – Мам, чье это? Лента легко скользила меж тонких пальцев и словно дразнила своим насыщенным ярким блеском. Женщина нежно улыбнулась в своей манере – чуть приподнимая уголки губ и мечтательно прикрывая глаза. - Ах, это… Это забыла у меня одна девочка. Надо будет обязательно ей вернуть, как только она снова сюда придет. Эта лента очень ей дорога. Девочка, которая приходит сюда, к морю. Девочка, которая приходит сюда и наверняка слышит веселое журчание дружелюбной Янтарной речки. Девочка, которая… - И что же это за девочка, позволь узнать? – через силу, но Кохакунуси все же вновь улыбнулся и постарался смотреть куда-нибудь в сторону – не на мать. А та, казалось, его волнения даже и не заметила. А может, заметила, но просто хорошо скрывала свое знание. - Чудесная девочка!.. – она мелодично захохотала и потрепала сына по волосам. – Если бы ты сегодня опять не пропадал у моря, мог бы ее увидеть! Я шью наряд для нее специально, она так просила, что я не смогла отказать. - И почему же ей так дорога эта ленточка? – скользкая ткань все еще холодила пальцы. Это не могло быть ошибкой. Мать поймала его мятущийся взгляд и улыбнулась неожиданно как-то лукаво. - Это, Кохакунуси, ее талисман. *** Хаку всегда казалось, что его дом находится где-то на грани миров. Нетронутый беспощадным временем и прогрессом, он хоть с виду и был обычным просторным домом, но все же таил в себе какую-то коварнейшую загадку. Лепестки мерно танцевали в воздухе, планируя в сочную траву и вновь тут же приподнимаясь вверх. Сладкий цветочный запах окутывал своим нежным флером, шелест листвы заменял шум прибоя, а кусочек ошеломительно голубого неба над черепичной крышей навеки отпечатался где-то в памяти. - О чем ты опять задумался, Кохакунуси? - О разном. Отец всегда появлялся и исчезал внезапно. Собственно, как в последнее время и Рин, которой нравилось работать в «Янтарном городке» куда больше, чем в купальнях старухи Юбабы. - И все же, что занимает твои мысли с таким завидным постоянством? – Хаку чуть приподнял уголки губ. Отец всегда имел привычку все подмечать – складочку меж бровей, морщинки у рта, ломаемые в волнении пальцы… Кохакунуси знал, что он хочет этим сказать. Он хочет сказать: «Ведь ты был так счастлив, что смог вернуться. Ты был окрылен победой. Так что тебя тяготит сейчас?». Юноша слишком хорошо знал своего отца, а его отец всегда слишком хорошо знал своего сына, и это не изменит даже целая вечность, проведенная порознь. - Скажи… Что ты почувствовал, когда познакомился с моей матерью? Как ты понял, что это… Что это настоящие Узы? Темно-зеленые глаза Нигихаями Юу, похожие на затянутые травами омуты, поймали взгляд юноши и не собирались его отпускать. Когда это наоборот не нужно, родители всегда слишком уж проницательны. Мужчина легко усмехнулся. Объяснений ему более не требовалось. - А что почувствовал ты, Хаку? – Кохаку вздрогнул. Собственное имя из уст отца послышалось ему с каким-то прерывистым придыханием. Нет, не имя – всего лишь кличка мальчишки-ученика из купален колдуньи Юбабы. Отпираться не было смысла. Отец всегда знал больше всех остальных. Он всегда был выше всех остальных. - Я почувствовал легкость. - А что еще? – легкая тень улыбки тронула губы главы семейства Нигихаями. Сейчас отец казался Хаку истинным божеством. Хотя до бога ему, в самом деле, осталось, верно, совсем немного. - Счастья было так много, что оно словно бы заменяло воздух. Оно лопалось в горле, наполняло легкие… Оно было поводом для дыхания. Мужчина все же таки улыбнулся, совершенно внезапно потрепав Кохакунуси каким-то непривычно несдержанным для себя жестом по волосам, и сощурился на ласковое яркое солнце. - И что же тревожит тебя теперь? - То, что я не могу прикоснуться к миру, в котором она живет. Кохаку тоже сощурился на бело-желтый солнечный шар и как-то по-детски недовольно сжал губы. Отец, видно не выдержав, засмеялся. А потом наклонился и едва ощутимо поцеловал сына в висок. «Если не сдерживает себя от подобных нежностей, значит, и впрямь скучал», - подумалось Хаку, и этой мысли он, просветлев, слегка улыбнулся. Выпутывать пальцы из его отросших прохладных волос отец, кажется, не спешил. Собственно, как и снова встречаться с ним взглядом. Только негромко хмыкнул: - Это оно, Кохакунуси, можешь не сомневаться. _______________ *Сямисэн — японский щипковый трёхструнный музыкальный инструмент. Ближайший европейский аналог сямисэна — лютня. *Хитирики — традиционный старинный японский инструмент, из группы гобоев, широко представленный в классической японской музыке. Несмотря на свою миниатюрность, хитирики воспроизводит насыщенный и громкий звук.