Научи меня жить

      Опять этот подъезд и этот дом. Что я тут забыл, почему согласился? Потом решу как-нибудь, выберу себе оправдание и буду себя в нем убеждать. Подъем на пятый этаж сопровожден напряжением в воздухе, Киря, идущий позади явно волнуется: пытается нашарить в рюкзаке ключи – а руки дрожат.       В нос бьет резкая вонь. Нет-нет, не обычная подъездная вонь от сгоревшего где-то супа и визитов бескультурных бомжей, а тошнотворный смрад. И его источник двигался нам навстречу. Тучный, диковатого вида мужик, одетый в заляпанную майку и совсем драного вида штаны. Он него несло сразу всем – дешевым спиртом, куревом и, в особенности, тем самым кошмарным запахом, какой бывает у всех, кого я убиваю. Я уже знаю – в этом человеке нет ни уважения, ни гордости, ни жалости, он просто живет, пропивая все, что можно хоть как-то продать и отравляет жизнь сожителям, если такие есть. Таких, как он – довольно много, я бы и этого оставил «про запас», на случай, если не найду еще большего урода. Если бы не еще один запах, который на нем чувствовался. Запах страха и… мускуса. Этот запах мне знаком из далеко не радужного детства, я слишком хорошо его знал, что бы игнорировать. Такой запах оставляют дети, подвергающиеся насилию. На этом индивиде, судя по примеси – дочь или племянница.        - Убьешь его? – видимо, Киря заметил вспыхнувшую злобу в моих глазах и потому, когда я остановился, задал мне этот вопрос на ухо. Я киваю, кинув тихое: «Завтра».              Опять эта небольшая квартира с кучей всякой мебели. Бежевые стены, старенькие шкафы. Но вид уютный, обжитый, хоть и живет тут всего один человек. Откуда знаю? Запах только один – тот самый сладкий аромат, который исходит от хозяина квартиры, стоящего за моей спиной. Его запах все перебивает – и тошнотворную вонь мужика из подъезда, и мою злобу к этому недосуществу. Я постепенно успокаиваюсь, все же не впервые встречаю подобное, но всегда втайне радуюсь, что уничтожу своими когтями и зубами этот источник зла. И как тебе это удается, Киря? Вот так взял и одним запахом меня успокоил. Неожиданно для себя замечаю, что обращаюсь к нему в своих мыслях. И давно я уже так?        - Слушай, Вергилий… - обращаешься ко мне по полному имени? - Убей его сегодня, а.       Киря, ты в своем ли уме просить меня о таком? Я разворачиваюсь и смотрю на тебя удивленно. Ты же вроде пугаться меня должен, а тут – просишь убить. Еще и раньше срока, я же совсем обезумею, если буду убивать чаще. А этого я не хочу допустить. Поэтому качаю головой и хмурюсь:        - Нет, завтра. Я убиваю только раз в три дня, не чаще. Иногда за ночь может быть несколько жертв, если вдруг повезет и несколько ублюдков решит провести ночь вместе. Но никогда не убиваю в другое время.        - Но ведь… Она опять будет плакать! Уже весь подъезд знает, она не пытается убегать, только кричит и это слышно через дверь, а никто… никто даже не пытается ей помочь. Уже не пытается. Ведь даже если ему рожу набить, он потом на ней весь гнев вымещает. Убить его – так все боятся тюрьмы или суда. А всяким там опекам дела вообще нет на жалобы, приходят, смотрят на срач в их квартире и руками разводят, мол нарушений не видят! – блондин аж затрясся от гнева. – Но ты же можешь ей помочь! Ты же таких и убиваешь, ты можешь ее освободить!       Но я отвернулся и поджал губы. Ты такой наивный, хоть и добрый. Думаешь, я сам не знаю? Или до этого не видел? Или не хочу помочь? Я для того и делю себя на зверя и человека, чтобы не потерять остатки разума и сострадания.        - Ты не понимаешь, о чем просишь! – я рычу, но это не важно, все равно же хотел напугать, - если я начну убивать чаще, то совсем потеряю контроль над собой! И просто появится еще один убийца-маньяк, который убивает всех без разбору. Только гораздо страшнее, чем любой человек, понимаешь? Мне тоже тяжело, но я обязан и думать о последствиях, знаешь ли!       Разворачиваюсь и вижу перед собой глаза, полные тихого отчаянья. Ты волнуешься за эту девочку, я знаю. Знал бы ты, сколько их таких по стране и по миру, вообще бы умер от своего отчаяния. Я вздохнул и постарался говорить спокойнее:        - Я понимаю твою боль. Но я могу только завтра. Я не хочу впадать в безумие, поверь, я знаю, о чем говорю.        - Как же ты с этим живешь? И… и когда ты таким стал? А кто твои родители? Сейчас выглядишь, как обычный человек, но тогда в кафе… твои зубы…       Ну да, типичное любопытство. В мире, где полно фэнтезийных книг и фильмов, такое существо, как я, обязательно будет рождать любопытство. Я хоть и страшный для людей, но уверен, многим бы было бы интересно узнать мою историю. Киря, конечно, не исключение. Но история – это одно, посмотреть на меня да пощупать, наверное, тоже, но вот пытаться понять, как я так с этим живу – это уже другое. Наверное, этим Киря и особенный. Пытается меня понять, ну не смешно ли?       Нашарив взглядом кресло-пуф в углу, усаживаюсь на него и закидываю ногу на ногу, приготовившись к рассказу. Пожалуй, давно хотелось, чтобы меня выслушали.        - Родители… я их никогда не знал, я вырос в приюте и до восьми лет был самым обычным мальчиком. Только сам приют был далеко не обычным, это был ад на земле. Город, в котором я тогда жил, был довольно маленьким и непримечательным, а потому никому не было дела до сирот в том старом здании. Так что… Детей безнаказанно продавали. Иногда – на органы, но большинство – педофилам. Некоторых насиловали прямо в том же приюте как шлюх. Некоторых – отдавали насовсем, они жили еще года 4, может, больше, пока не становились слишком взрослыми. Если они выживали, их возвращали обратно. О здоровье детей никто не заботился, о питании и благополучии – и подавно.       Я вздыхаю, воспоминания оживают в памяти яркими, но угрюмыми картинками. До сих пор помню те крики и этот кошмарный запах страха и насилия. Киря слушает внимательно, смотрит с сочувствием, но молодец – понимает, что лучше ему молчать в такой момент. Не хочу вдаваться в подробности. С первого взгляда понятно, что Киря – натура впечатлительная, переволнуется еще.       Но я все равно помнил намного ярче, чем хотелось бы. Серые облезлые стены, холодный пол, на который стелилось нечто, отдаленно напоминающее матрац. С едой тоже особо не заморачивались, но от голода даже та жижа, которую называли кашей, съедалась дочиста. Некоторые даже умирали от голода, особенно самые маленькие и еще не окрепшие – старшие часто колотили и отбирали еду. Но в этом была и своеобразная прелесть – тогда каша у остальных была с мясом. Мы были отбросами и отбросами же и питались. Нас продавали или выкидывали, как собак.       Хуже всего тогда было осознавать, что у меня не отбирают еду, что бы я был здоровее. «Продадим его подороже», «не вздумай сдохнуть, тварь, ты нам еще пригодишься». Каждая такая фраза в мой адрес лишь подпитывала мой гнев и ненависть. Ведь я точно знал, для чего меня продадут, видел тех мерзавцев, что приходили к детям. Слышал крики товарищей постарше и похотливое кряхтенье тех жирных ублюдков, что их купили «на один раз». Видел эти полные ужаса глаза, когда выбор падал на них. Казалось бы, в таком месте сильнее всего должна проявляться дружба и сплоченность, но нет - каждый был тихо рад, что выбрали не его, даже сочувствия к жертве ни у кого не было. Единственное чувство, которое было общим – отчаяние.       Я стараюсь не вспоминать об этом, но в глубине души хотел рассказать хоть кому-то, что бы эти образы не висели на мне мертвым грузом. Радовался, что, наконец, появился собеседник. Этот странный парень хочет меня понять и поддержать, если узнает, через что я прошел, может и вправду сможет помочь?        - Знаешь, я тоже тогда был таким же беспомощным, как ты. Мне было уже восемь, а значит, меня скоро бы попробовали продать. Я уже тогда все понимал. Гнев и ненависть кипели во мне, и когда я услышал из ниоткуда голос: «Хочешь убить их?» - я во всем чувством ответил – «хочу».       Я усмехаюсь, глядя на ошарашенное лицо своего собеседника, именно такую реакцию я и ожидал. Даже надеялся на такую реакцию, ведь тогда я стал чудовищем.        – И я убил их. Всех. Администрацию, директора, всех «воспитателей», всех подростков, которым позволили вырасти непроданными, потому что они помогали держать своих маленьких «товарищей». И, конечно, всех «покупателей», которые тогда были в здании. До сих пор это самая большая бойня за всю мою жизнь. И я счастлив, что она была. Я превратился в зверя, который до того лишь жил в моей груди, выместил свой гнев, окрасив серые стены красным. Я рвал, кусал, слышал крики, хруст костей и тот уникальный, непередаваемый звук рвущегося мяса. Это была музыка для моих ушей, это был путь к свободе, это было… счастье… Но на этом все не закончилось. Дети, избавленные от своих мучителей, смотрели на меня с ужасом, совсем не как на спасителя. Они не знали, чего ждать от меня, они не знали, что им теперь делать. Пока они пировали едой, найденной в комнатах мучителей, я пожирал тела тех, кого убил. Слышал, как они дерутся между собой за кусок повкуснее. Не знаю, чем бы все это закончилось – наверняка даже могли бы быть новые жертвы, если бы через пару дней не пришла Лиза.        - Лиза? Еще кто-то из зачинщиков этого кошмара?        - Нет, совсем нет. Очередной клиент решил ее вернуть, сказал, что она уже не подходит. Ей было уже четырнадцать и у нее начались эти их женские проблемы. Хотя она часто говорила, что ей повезло, что у нее это началось так поздно, ведь несмотря на частое насилие, ее хотя бы не плохо кормили и она могла спать на кровати. Но, увидев разруху и кровь, боров, который ее привел, начал вопить и.. я кинулся на него. Я бы все равно его убил – от одного вида ему подобных и его запаха я зверел. Помню, Лиза тогда очень испугалась, а ее страх лишь подстегнул меня, убив ее «папика», я готов был броситься на нее… И остальные дети меня остановили! Они кинулись ко мне, прижались со всех сторон, не держали, как зверя, а… они обняли меня, чтобы успокоить… - чувствую, как дрожит мой голос, но продолжаю, – тогда, наверное, были первые и единственные объятья в моей жизни. После Лиза собрала нас всех, отыскала деньги, которые прятали взрослые, и повела в город – искать лучшей судьбы. Я не знаю, что с ними стало - не долго с ними оставался. Лиза, хоть и побаивалась меня, испытывала ко мне жалость, видела, как я страдаю с этим неожиданно поселившимся во мне зверем. Пытаясь помочь она научила меня читать, вскоре книги и правда стали спасением и успокоением для меня. Но долго в их компании я оставаться все равно не мог. Все они меня боялись, а их страх вызывал у меня лишь презрение.       Кирилл сидел в кресле рядом, поджав ноги и упираясь подбородком в колени. Вид у него был потерянно-задумчивый. Неожиданно он встал и подошел ко мне, протянул руки. Я посмотрел на него с недоумением – он в ответ жестом показал мне подняться. И, когда я встал, он.. прижался ко мне, притиснул к себе руками. Ничего не понимаю, что он делает? Но, так странно ощущать чье-то тепло так близко. Не зная, куда деть руки, я положил их ему на спину, повторяя его странный жест. Это.. объятья? Хм, а он не сильно ниже меня, где-то на пол головы. Такой теплый и так вкусно пахнет… Не задумываясь, прижимаюсь к его шее носом – хочу сильнее почувствовать этот аромат. Кожа мягкая… У всех, кого я когда-либо убивал, она была грубой и невкусной, кожу я никогда не ел, откидывал. Интересно, а у него какая? Не задумываясь, провожу языком по такой манящей теплой шее. О-ох, как бы зубами не вцепиться. Киря, ты такой вкусный! Тихо урчу – до того ты приятный. Киря же хватается за облизанное место и отскакивает от меня, глядя ошарашенно. Почему у него щеки красные? Нервно облизываю губы, пытаясь собрать остатки этой замечательной сладости. Вот черт, еще б чуть-чуть и меня бы сорвало. Надо проветриться, подумать. Под недоумевающим взглядом Кири стаскиваю с себя футболку, чтобы не запутались крылья – почему он краснеет еще больше? Не важно. Подхожу к открытому окну и, легко оттолкнувшись ногой от подоконника, камнем падаю вниз. В полете из спины вырываются крылья – это всегда больно, поэтому стараюсь делать это как можно резче и быстрее, а инстинкт выживания этому отлично способствует. Уф, намного лучше. Воздух свежий, прохладный, ветер бьет в лицо, выметая из головы все лишние мысли. Потому и люблю летать. Некрасиво конечно, что я так ушел без прощания, но в квартире Кири остался мой рюкзак и футболка, так что я еще вернусь, пусть не сомневается.