Научи меня жить

Остаток ночи прошел как в тумане. Нога дико болела — я кое-как заволок свою добычу на крышу и лег, тяжело дыша. Бедро горело огнем, но нужно было поесть — я не знал, когда смогу вновь выйти на охоту в следующий раз, если не поем — на стены полезу не только от боли, но и от голода. Перетянув рану кусками одежды своей жертвы, я спешно разодрал труп — никогда еще не ел так быстро. Проглотил все до остатка, разве что крупные кости остались — даже кожу сожрал не задумываясь. Скачками, короткими перелетами с крыши на крышу, я добрался до окна Кири, зажимая перевязанную ногу остатками одежды, молясь об одном — не испачкать стену у заветного окна. Слишком много подозрений это вызовет, слишком легко станет меня вычислить. Это наверняка какой-нибудь полицейский, выбежавший спасать непутевого сыночка, а, значит, может искать меня. Я ранен и уязвим. Давно надо было улетать из этого дурацкого города! Я пытался мыслить трезво, не дать отчаянию затопить разум. Пролезть в окно. Не испачкать стену. Держать тряпку, чтобы не потерять много крови. Дышать глубже, чтобы не скулить от боли.  — Вель! Ты рано! — Киря еще не лег спать и обрадованно подскочил ко мне. Я устало растянулся на полу, закрыв глаза. Но рана в ноге не дала расслабиться — я зарычал от боли и потянулся к повязке, ерзая на ковре. Киря охнул и оббежал меня, приседая у моего бедра.  — Что.. что случилось? — парень заметно побледнел и потянулся рукой к окровавленной ткани, но, едва коснувшись, отдернул руку.  — Пуля, — прохрипел я в ответ всего одно слово, что, в общем то, сполна объясняло ситуацию. Ого, вот это буря эмоций. На лице Кири отразилось сразу столько всего, будто пробежала стая диких птиц. Испуг, шок, паника, отчаяние. за ними жалость, боль и тоска. Но, к моему удивлению, он быстро взял себя в руки, нахмурился и встал, серьезно глядя на меня.  — Ее надо вытащить, — сказал утвердительно, да еще и таким голосом, что перечить не хотелось. Но.. вытащить? Я аж голову поднял, удивленно уркнув. Как он себе это представляет? — Не смотри на меня так. Я не знаю, какая у тебя регенерация — ускоренная или нет, но с пулей в ране у тебя ничего никогда не заживет. С этими словами он развернулся и принялся бродить по дому, собирая какие-то вещи. Притащил какую-то клеенку, оказавшуюся шторкой для душа и разложил ее возле меня, показав, чтобы я лег на нее. Притащил какую-то гору тряпок, ваты, какие-то… щипцы? Шприцы? Что происходит? Недоумевающе наблюдая за ним, я все же переполз на шторку, понимая, что чистить потом ковер от крови — сомнительная радость. Наконец, он вернулся, неся с собой последний предмет — какую-то железную то ли трубку, то ли цилиндр. Лицо у него все еще было бледным, но уверенным.  — Ты.. уже делал? — прохрипел я, надеясь, что он поймет.  — Вытягивал ли драконам пули? Нет, — довольно логично, но от ответа он все же ушел. Чем он таким занимался, что уже приходилось вытаскивать пули из ран? Разве что в универе приносили собак каких с ранениями, другого объяснения я найти не мог. Он присел возле меня и протянул мне свою железную палку.  — Зажми в зубах. Я вколю тебе обезболивающее возле раны, но не могу обещать, что на тебя оно подействует как надо. В любом случае будет больно, так хоть зубы не пострадают. Я долго смотрел на него испытывающе, до меня только начала доходить серьезность ситуации. Да, мне больно, да, я устал, но… В горло подступил ком паники, ведь я никогда не получал серьезных ран, особенно... таких. Людям никогда не приходило в голову специально искать меня, а тем более стрелять. Я всегда старался нигде не задерживаться. Лишь радовался, что следы мои пиршеств скрывают и никто не докучает мне, воспринимал это как должное, как норму… И тут схлопотал пулю — по собственной жадности, по своей же глупости, игривости, ярости… Видел, как парень звонил кому-то и не придал значения. Видел оружие и не улетел сразу. Мог убить их обоих на месте в конце концов! Но побежал и заигрался. Я взял железный прут в зубы и закрыл глаза, уткнувшись носом в пол. Не хочу воспринимать боль как наказание, но… Я не приписывал себя к миру людей, все считал, что меня нельзя судить по людским нормам морали. И не судил, а мнил себя охотником, палачом, искателем ублюдков, освободителем… а был лишь убийцей. И возмездие впервые настигло меня. Я крепче стиснул зубы. Был бы человеком — точно бы зарыдал от обиды, хоть и совершенно не помнил, как это — плакать. Чувствую, как Киря осторожно размотал мои импровизированные бинты, как по бедру тонкой струйкой полилась кровь. Железо заскрежетало под моими зубами, я тихо зарычал от боли, но пока терплю. Нельзя дергаться, хоть ногу уже и сводит судорогой, а пальцы на ней предательски сжимаются и напрягаются мышцы. Что-то тонкое и острое впилось в незащищенную чешуей кожу у раны — я зашипел, но понял, что это игла с обезболивающим. Поможет ли мне оно? Я искренне в это верил, но надежда была очень слабой. Киря стал ждать, пока подействует лекарство, сидел возле меня и гладил по сморщенному носу, по рогам, по крыльям, тихо говорил что-то успокаивающее. Его голос и правда помогал, будто убаюкивал, отвлекая от боли. Даже показалось, что обезболивающее подействовало. Но когда Киря коснулся моей ноги какими-то щипцами, я тут же взвыл от боли, зашкрябал когтями клеенку, раздирая.  — Тише, тише… ну же, Вель, потерпи, рана совсем неглубокая, — успокаивал меня Киря, но менее больно от этого не становилось. Я даже стал благодарен за странный кусок железа в зубах — стискивая его становилось хоть чуточку легче. Я все же невольно дернул ногой, но в этот момент Киря издал торжествующий вскрик и покореженная пуля шлепнулась на клеенку. Но из раны все еще обильно текла кровь — Киря затыкал пространство вокруг ноги, чтобы кровь не растеклась далеко, но почему-то не зажимал саму рану. Неожиданно он ухватил меня за сгиб крыла и прижал его к моему туловищу, после чего залил рану какой-то жидкостью. Я понял, что колупание пинцетом было комариным укусом в сравнении с этим — в рану будто запихнули раскаленный уголь. Я выронил железку из пасти, зарычав на всю комнату от боли. Стал барахтаться на ковре, отчаянно задергал здоровыми конечностями и заколотил по ковру свободным крылом, пытаясь стерпеть эту муку. Киря дул на рану, приговаривая:  — Лучше перекиси еще ничего не придумали, так надо, — да я и сам понимал это черт возьми, но как же больно! Постепенно я успокоился, боль немного отхлынула, тогда Киря стянул края раны, склеил их чем-то и стал обвязывать нормальными и крепкими бинтами. Я лежал, тяжело дыша, постепенно приходя в себя. Хорошо, что боль отрезвила меня и я ясно соображал, хоть и был в звериной форме — иначе точно мог натворить бед. Стал понемногу задумываться — а могу ли я вообще превратиться обратно? Но что-то подсказывало, что делать этого не стоит. Кто знает, как поведет себя рана в изменяющихся мышцах.  — Тебе лучше не двигать ногой пока что. Из-за чешуи мы не можем зашить рану, я ее стянул, но если будешь сильно елозить — края разойдутся и заживать будет дольше, — Киря вздохнул и присел рядом со мной на ковер. Я кивнул ему в ответ и прикрыл глаза, чувствуя, что плаваю в своей боли, как в жирном бульоне. Хотелось спать, в голове все помутнело от усталости, но сон не шел — боль стучала в висках и в груди, напоминая о себе. Посидев немного, Киря встал и, потрепав меня по рогам, сходил куда-то, после чего сунул мне под нос какие-то таблетки.  — Это поможет, — сказал так убедительно, что пришлось проглотить эту горькую дрянь, кое-как запив принесенной водой. Поможет ли это? Обезболивающее ведь не сработало. Но, видимо, таблетки были на каких-то травах, поскольку, минут через пятнадцать барахтанья в океане боли и прострации, я все же провалился в спасительный сон. Вот бы оказалось, что все это просто приснилось… * * * Следующие несколько часов я барахтался в дремоте как в трясине, то просыпаясь, то засыпая вновь. Видел, как Киря спал возле меня на диване — не пошел в свою кровать, заснул прямо в одежде; видел, как за окном зарождался рассвет, но через пару мгновений, после секунды закрытых век, за окном уже был день. Сон не приносил покоя и отдыха, но хотя бы быстрее проходило время — это я ясно понял, когда, проснувшись в очередной раз, больше не смог заснуть. Кажется, была уже вторая половина дня — я все так же лежал на своей клеенке. Тело было настолько тяжелым, что даже при большом желании я не смог бы встать с места. И.. я не знал, что мне делать. Я не мог спать, не мог превратиться, не мог ходить… Раньше я никогда не ощущал скуки — всегда было о чем подумать, но сейчас ни одной нормальной мысли в голову не шло. Все образы путались, менялись и выскальзывали из мозга как мокрое мыло, шлепаясь грязными обмылками где-то внизу, в груди, оставляя липкий осадок уныния. Я заприметил рядом с собой книгу — то самое Инферно — как иронично бы это не звучало. Я уцепился было за эту соломинку, стал листать страницы, пытаясь осмыслить текст, но все попытки оказались бесполезными. Буквы разбегались перед глазами, как тараканы, все мудреные длинные описания смазывались, сплывались в бесформенную кучу, от чего сюжет повествования терялся глубоко между строк. Я отбросил книгу когда осознал, что пятнадцать минут пялился на одну страницу, пытаясь найти внутри себя интерес к написанному там. А на кухне капал кран. Помню, как читал однажды о таком способе пыток, кажется, из Китая. Когда человеку фиксировали голову и ему на лоб медленно капала вода, постепенно сводя с ума. Кажется, я стал подвержен этой пытке, хоть и не был обездвижен кем-то намеренно. Но я не мог встать, чтобы закрыть кран, не мог перестать слышать этот звук, не мог… не мог ничего. Только слушать, слушать, пытаться не слушать и слышать эти капли вновь и вновь, будто они лились не из крана, а прямо мне на темечко, парализуя все тело. Кап, кап, кап… От скуки я пытался считать эти капли, но после, когда хотел бросить это занятие — не смог перестать, цифры невольно складывались в моем мозгу, продолжая и продолжая этот бесконечный ряд. Я думал о том, сколько же пресной воды утекло из этого крана. Думал, что вода уже мертва, думал в конце концов о том, что я уже, наверное умер и эта вода капает с крышки моего гроба. Сколько я так лежу? Час? Два? Год? Кажется, именно в такие моменты люди обращаются к Богу, но я знал, что даже если он есть, то он давно меня оставил. И от этой мысли я и правда на секунду поверил в кого-то свыше и тут же возненавидел его за мою судьбу, за мое положение и за эту чертову воду из-под крана! Почему она течет? Зачем? Кажется, я понимаю, почему люди Верят — становится так легко, когда есть кого обвинить. Это Бог виноват во всем этом! Я подумал так и разозлился уже на себя, ведь причиной всех моих бед был только я сам. И я рассмеялся мысленно от собственной глупости, от своих наивных порывов и тихо зарыдал от отчаяния. Мне нужен был хоть кто-то, даже если не Бог, то. я ведь никогда еще не был так одинок. Да, у меня бывали депрессии, застои, времена пустоты от одиночества и рек крови, которые я видел и сам же и проливал… В один из таких застоев и нашел меня Киря. Одел, причесал, поговорил… и сразу мне стало легче. Даже если этого чертового Бога нет. Киря! Пусть хоть ты спасешь меня. Я, может быть и монстр, может и чудовище, может и убийца! Дракон! А задыхаюсь от своего одиночества на этой клеенке… Даже не так, подумать только, на шторке для душа! Я мнил себя палачом и спасителем, но на самом деле я ничтожный червяк, который расклеился от пули в бедро и пары часов пустых мыслей. Воспоминания о Кирилле немного успокоили меня, принося в сердце каплю тепла. Я вспоминаю, как он обнимал меня, и воображение уже живо рисует картины, что он рядом. Что вот приседает, смотрит на меня со своей теплой улыбкой, гладит мои рога, нос… Ах, какой чудный мираж! Останься со мной немного. Не покидай меня, не оставляй наедине с клеенкой и водой из-под крана. Я утыкаюсь носом в его живот, кладу голову ему на колени, чувствую его чудесный запах… Не исчезай, мой мираж…  — Вель, ты так сильно скучал по мне? — слышу его весёлый голос с нотками удивления и понимаю, что он вовсе не призрак. Настоящий! Живой, теплый. родной. Неужели мне надо так мало для покоя и привязанности? Сколько я знаю его? Неделю? Меньше? Это не важно. Он со мной, он рядом. Я прижимаюсь к нему своей рогатой головой и тихо радуюсь, что драконы не умеют плакать…