Вопреки волчьим законам

      Ворон быстрым, но осторожным шагом передвигался по коридорам тюремного барака. Парень на его больших мощных руках казался маленьким ребенком. Хрупкое, изломанное тело, прижатое к широкой груди, выглядело невесомым. Осторожно прижимая его к себе, будто большую куклу, молил об одном: чтобы лепило (врач) был на месте.       В расположенном на втором этаже медицинском блоке царила тишина и прохлада. Запах медикаментов был настолько стойким, что казалось им пропитано все — от простыни на койке, до стетоскопа, привычно висящего на шее Аристарха Вениаминовича. Ворон открыл ногой дверь, помучавшись какое-то время в попытках совладать с круглой вращающейся ручкой-замком, держа на руках Влада. Медик поднял глаза, точнее один глаз, нахмурившись уставился на вошедшего. Ворон уважал его. Лепило, сам бывший зек, после первой ходки, когда ему вынули шнифт (п.а. выбили глаз), выучился в медицинском и попросился назад на зону, лечить зеков.       — Клади его на шконку (койку), кто его так?       — Лютый… — процедил сквозь зубы.       — Вот же гад, не уймется никак. Ведь это четвертый за этот год, — медик аккуратно расстегнул робу и присвистнул, глядя на одутловато синее пятно, растекшееся по левому боку и осторожно ощупывая пальцами ребро. — Однозначно рентген. Тут определенно перелом. Возможно смещение, — обошел с другой стороны. — Сука, Лютый, ебать тебя в сраку, хорошо если печень не задета.       «Медведь» как-то спал с лица и плотно сжал губы. Боль мальчишки, этого «Птенца», отдавалась где-то под ребрами, сдавила сердце, будто сжав в ладони.       — Ну, ну, только ты в обморок не падай, Ворон. Мне помощь твоя нужна. Помой руки и иди сюда, — медик надел перчатки и протер их спиртовым раствором.       Промыв края раны антисептическим раствором, поманил Ворона пальцем:       — Совмести-ка края раны, держи, — провздел в иглу кетгут и наложил порядка десяти швов, на рану, нанесенную заточкой. Ворона подташнивало, ему казалось, что это его протыкает игла лепило. Смотрел на Влада, на его избитое изломанное тело и понимал: все, что произошло, что он из года в год, изо дня в день считал нормой, что происходит на зоне, не норма вовсе там, за баркасом (лагерное ограждение, стена)       — Ну вот! Полдела сделали… А на рентген повезем через часок, — убрал инструменты в стерилизатор и снял перчатки. — За ним уход нужен теперь.       — Позволь мне, Аристарх… — с надеждой посмотрел на медика. — Теперь я за него в ответе, — добавил чуть слышно.       Юрий и сам не знал, почему и зачем сказал это. Срок его заключения, причем отягченный убийством с особой жестокостью, был намного больше, чем у этого «Птенчика». Но он почему-то считал это правильным решением, хотя и немного злился на себя за несдержанность.       Доктор спустил очки на кончик носа и внимательно, словно сканируя, вгляделся единственным глазом в стоящего перед ним Юрия. Всегда жесткий, даже скорее жестокий, он менялся рядом с этим парнишкой, становился мягче что ли.       — Хорошо, напишу ходатайство… На время ухода поселишься в специальном боксе, рядом со смотровой, — Юрий кивнул. Он не собирался оставлять «Птенца» одного, ни на минуту. Понимал, что это не просто изломанный, раненый человек, это еще одна судьба, ставшая жертвой системы и выброшенная на задворки жизни, как утилизированное дерево, металл, бумага, да все, что угодно. И жизнь для него уже никогда не станет такой беззаботной и радостной, как прежде.       Последующие дни перетекли в недели в заботах и проблемах, вращающихся теперь вокруг Влада. Юрий, все также молчаливо, но добросовестно и с какой-то нежностью и аккуратностью, словно боялся сломать, кружился, как пчела над цветком, сначала меняя подгузники и утки, пока парень был практически прикован к койке. Потом, осторожно, приобняв и прижав к своему крупному торсу, водил в столовую и на прогулку в тюремный двор, туалет и душ, помогая мыться. При этом сохраняя такой невозмутимый вид, будто каждый день на протяжении своих тридцати девяти лет, только и делал, что сажал на горшок и подтирал задницу больным и помогал купать младенцев.       Влад же, не совсем понимая и осознавая, что с ним происходит, привязывался к нему и млел от прикосновений больших мозолистых рук, от горячих объятий. Выпадал из реальности, едва «Медведь» покидал палату, где квартировался болезный, замыкался и жался поближе, лишь только в поле зрения появлялся кто-то из зеков. И видел сны, страшные болезненные, но успокаивался, стоило Ворону коснуться его рукой.       Спустя месяц после очередного обследования, их обоих вернули в камеру. Койками они обменялись — Ворон настоял, что так будет лучше. Дни снова потянулись один за другим, начинаясь окриком «Подъем!» и заканчиваясь для Влада болезненной жаждой прикоснуться к горячему, упругому телу «Медведя». И день ото дня он все чаще не мог уснуть, пока не коснется себя, а в мыслях лишь руки: большие, мозолистые, ласково шарящие по телу и губы, словно крылья бабочки, дарящие неземное блаженство. Влад закусил ладонь, чтобы подавить крик и стоны, готовые сорваться с губ, выплескивая освобождение в кулак.       Услышав сквозь дрему стон, Юрий открыл глаза, потирая их пальцами, сжал переносицу: уже который день его мучают стоны или все же сны?        «Опять эти сны. Жаркие», — он вспомнил прикосновение рук к бархатистой коже «Птенца», нежной, шелковистой. Влажные поцелуи горячих губ и его узкие плечи и тонкий торс с покатыми бедрами под собой. — «Наверно, все же сны».       Из мыслей выдернул очередной задушенный стон и рваное прерывистое дыхание с нижней койки:       — Ммм… Да… Юра, ах, да… — тихие всхлипы и ритмичные движения, сопровождаемые стонами и срывающееся в апогее его имя сдернули Ворона с койки, как подстреленного.       Глядя в широко открытые глаза Влада, он пытался увидеть отзвук тех эмоций, которые слышал секунды назад. Камера, залитая светом взошедшей над зоной луны, казалась гротескным антуражем для этой жаркой, высасывающей душу потребности обладания. Влад, не отрывал взгляда от карих глаз, в нереальном белом свете луны кажущихся черными безднами космоса. И он тонул в них, словно падал в бездну, подернутую бликами звезд. Вынув еще влажную после пережитого оргазма ладонь из-под одеяла и не моргая глядя в бездонные омуты глаз «Медведя», облизал капли спермы, стекающие по пальцам.       Юрию казалось, он двинулся умом от увиденного. В голове зашумело, когда тонкие прохладные пальцы коснулись вывернутых краев шрама, прошлись от глаза до подбородка и замерли на кадыке.       — Юю-раа… — не то прошептал, не то простонал «Птенец».       Большего приглашения не требовалось. «Медведь» навис над хрупким телом, впиваясь в губы долгим нежным поцелуем. Он хотел, безумно, до одури хотел этого «Птенца», но понимал, что жестокость лишь отпугнет, отдалит его от парня и будет медленно убивать, сжигая внутренности.       Осторожно опустился сверху, едва тонкие нежные руки сомкнулись на широкой спине, не разрывая поцелуй, боясь навредить и причинить боль. Дрожь желания прошлась волной по телу. Это было так давно. И желание потоком лавы рвалось наружу требуя брать и подчинять, войти до основания и вколачиваться, пока сознание не покинет тело.       Юрия трясло, словно лист на ветру. Он не мог оторваться от этих сладких губ, сводящих с ума. До одури, до дрожи в коленях, захлебываясь, втянул со стоном воздух в раскалившиеся от нехватки кислорода легкие и припал жаркими губами к пылающей коже под ушком. Всосал и слегка прикусил, и тут же зализал укус, наслаждаясь чуть солоноватым привкусом. Процеловал дорожку влажных следов к груди, втягивая сначала то одну, то вторую горошинку в рот. Влад под ним стонал и выгибался, прижимаясь как можно теснее. Будто хотел вплавиться, раствориться под кожей.       Одним резким движением Юрий сорвал с себя майку, затем трусы и прижался к хрупкому обнаженному торсу под ним, завел руку под спину и, перевернувшись, усадил своего «Птенца» сверху. Влад, раскинув ноги оседлал мощные бедра сокамерника, упираясь обнаженной промежностью в напряженное естество своего «Медведя». Дрожащими пальцами бродил по татуированной груди, потираясь о жесткий ствол между бедер, всхлипывал, беспрестанно повторяя имя, то шепча, то вскрикивая.       Чуть сместился вниз, беря в нежный захват ладонью крупный член Юрия. Влажный от текущего предэякулята, обхватил оба члена ладонью, поглаживая большим пальцем то одну, то вторую головку, то ведя ладонью вниз к основанию и теребя уздечку. Юрий выгнулся от наслаждения дугой, отрывая плечи от койки прижимая хрупкое тело к груди.       — Господи! … Птенчик мой! … Не спеши! — сквозь рваные вздохи и хрипы в легких.       Вновь перевернул Влада на спину и склонился над ним, перемещаясь ниже к животу, губами коснулся шрама от заточки и застонал от вновь нахлынувшего чувства вины, что не успел, не уберег. Уткнулся носом в вожделенную впадинку со свернувшимся завитком пупка, процеловал дорожку к паху и вдохнул желанный аромат нежного тела. Голова кружилась и плыла так, что казалось он слетит сейчас с койки, если не удержится за этот островок, якорь, незыблемую теперь для него и постоянную константу — его «Птенчика». Накрыл небольшой крепкий член, втянув губами до основания, до дрожи и звезд в глазах, наслаждаясь его вкусом и ароматом, сохранившим следы недавнего оргазма. Ласкал языком и всасывал, заставляя Влада всхлипывать его имя. И это окончательно сводило с ума.       — Юра, пожалуйста! … — всхлипнул сквозь стон.       Подняв стройные ноги на плечи, поцеловал икры покрытые редкими, русыми волосками. Потерся о сжатое колечко мышц головкой члена, смазывая собственной смазкой.       — Птенчик мой, расслабься… Обещаю, остановлюсь, как только скажешь, — ввел палец в узкое нутро и спустя пару секунд второй, растягивая.       Влад стонал и всхлипывал от сводящих с ума ощущений. Это было настолько крышесносно и так разнилось с тем, первым разом, что ему казалось, не держи его «Медведь», он взлетит.       — О, да! Так! … Еще… — хрипел от желания.       Юрий ввел третий палец, разводя в стороны. Влад застонал и выгнулся, насаживаясь глубже. И тут же ощутил пустоту и застонал от нужды и чувства потери. Вновь рыкнул, лишь мощный член проник в нутро, наполняя до отказа. Выстанывал сквозь толчки имя своего «Медведя». Оргазм, скрутившийся тугой спиралью, вдруг развернулся, яркой вспышкой ослепив слившиеся в экстазе тела. Освобождение выстрелило из подрагивающего члена Влада, орошая обоих вязкими белесыми каплями. Через пару толчков и Юрий догнал его в своем освобождении, обмяк, повалившись за спину, не выходя из него, боясь придавить. Бережно прижимая к себе нежное податливое тело, повторил все изгибы мозолистыми пальцами. Влад тихо постанывал, нежился, чуть прикрыв глаза, лежа в кольце больших рук. Протянув руку за спину, гладил жесткое горячее бедро.       Ворон понимал, что надо дать «Птенцу» поспать, до утра осталось всего-ничего. Но все никак не мог успокоиться, заходя на второй раунд, медленно и осторожно двигался в уже растраханной им дырочке. Целовал затылок, плечо, торчащие словно крылья лопатки. Не мог остановиться и тонул, как юнец дорвавшийся до секса, дрочил небольшой, аккуратный член «Птенца» во влажных от спермы завитушках. И спустя несколько порывистых движений, подвел к разрядке и себя и его, закрывая ладонью его пухлые губы, глуша крики удовольствия. Уткнулся носом в горячее от поцелуев плечо, влажно хлюпая и проливая на простыни свою же сперму.        Одинокая луна заглядывала в забранное решеткой окно камеры, где двое любовников слились в нежном объятии, наслаждаясь зародившейся любовью, вопреки законам волчьей стаи…