Глава 4
2 марта 2019 г., 17:47
«22 июня 1941…
Сегодня воскресенье. Вера долго ждала этот день. И я тоже. Отец вернулся еще сегодня ночью, когда все в доме уже спали. Мама уложила нас с Веркой, а сама сидела у окна в другой комнате и не ложилась. Я тоже решил не спать. Не мог я пропустить такое событие — отцу дали отпуск, и он вот-вот должен вернуться домой. Мы не виделись больше полугода. Верка, наверно, уже видела седьмой сон, а я лежал рядом с открытыми глазами. Боялся, что, если закрою, усну. А вот Верка не боялась. Ну, ее-то понять можно. Пять лет девчонке. Я, когда шаги услышал, сразу встал с кровати. Тихо пробрался к двери и приоткрыл ее. Помню, как при тусклом свете увидел отца. Он вошел в сени, как всегда, высокий и подтянутый, в военной форме. А мама уже рядом была. Она его, наверно, еще раньше увидела. Из окна. Я не решился тогда выйти. Мама бы разозлилась, что я не сплю. Она у нас с Веркой самая лучшая, но все-таки я обещал, что не буду дожидаться отца до поздней ночи. Отчасти, я свое обещание выполнил. Я же его не встречал, просто дождался. ...И вот мы наконец-то все вместе. Оглядываю сидящих за столом людей, и не могу скрыть своего счастья. Они все тут, в сборе. Такие моменты бывают очень редко. Прямо передо мной сидит отец. А на его коленки уже залезла Вера и теперь трется макушкой о его плечо, как котенок. Мама сидит рядом с ними. Даже отсюда я вижу, как блестят ее глаза. Наша мама очень красивая. Отец говорит, что она похожа на русалку. Мама всегда отшучивалась, отвечая на этот комплимент одними и теми же словами: «Русалки злые. А я у тебя ангел.» Папа тоже смеялся и всегда целовал маму в ухо. К столу подходит Лиля. Она тоже рада встрече с братом. На ее талии подвязан клетчатый фартук, а в руках она несет яблочный пирог. — Ну все, — говорит отец, потирая руки и в полном блаженстве закатывая глаза. — Теперь я дома по-настоящему! Лиля улыбается и краснеет. Ставит пирог на стол, попутно нарезая его на равные части. Вдыхаю чуть пряный аромат и понимаю, что полностью счастлив. Лиля кладет каждому на тарелку по большому куску. — Ай да сестричка, — восклицает отец, надкусывая пирог. — Ну ты у меня просто чудо! Лиля снова смущается и садится рядом со мной. Верка перебегает ко мне и пытается устроиться на моих коленях. — Вер, тебе что, места мало? — спрашиваю я у сестры. — Пусти, — говорит та, упрямо пролезая под моей рукой. — Ну пусти же! Мне отсюда тату лучше видеть. «Тата» — это на ее языке «папа». Не знаю, откуда у нее взялась эта странная манера называть так отца, но, тем не менее, по-другому она его и не зовет. Маму это всегда очень умиляло. Иногда мне кажется, что она вообще Верку любит больше, чем меня. Помню, как я на нее обижался раньше. Но потом понял, что Вера младше, да к тому же девчонка. Вот поэтому все внимание ей. Раньше меня это больно задевало. А потом я осознал, что своим счастьем обязан ей. С ее рождением у меня появилась возможность уходить в лес одному и на долгое время. Ну, и ответственность, конечно, тоже… — Тихон, — доносится до меня мелодичный мамин голос. — Чего замер? Гляжу на нее и не могу понять, чего от меня хотят. Мама улыбается мне, а в глазах ее я вижу озорные смешинки. Пытаюсь понять, что такое важное я пропустил, но меня перебивает тетя: — Да уж, выдумали. Куда ему еще? Учиться, конечно, дело. Но это сложно устроить. Отец откидывает голову и смеется. Он всегда смеется очень долго и задорно. Его в эти моменты ничем не возьмешь. Пока сам не отсмеется — не обратит на тебя ни малейшего внимания. — Ну будь же ты серьезным, — просит брата Лиля, недовольно поджимая губы. — Пойми же, что я волнуюсь. — Ох, Лилька! — отсмеявшись, произносит отец, на эмоциях хлопая рукой по столу. — Да ты же пойми, что в городе перспективы. А у нас-то… Внутри меня что-то екает, и я во все глаза смотрю на отца, не в силах поверить своей удаче. — Пап, ты что, меня в город хочешь забрать? Отец смотрит на меня, наклонив голову в бок, и скромно, будто бы он тут не при чем, улыбается. Мама смотрит на меня и уже откровенно смеется. — Я-то бы хотел, — хитро прищурившись, говорит отец. — И мама не против. Ты лучше с тетей своей договаривайся. Поворачиваюсь к Лиле и жадно гляжу на нее, пытаясь пробудить в ней совесть. — Я даже не знаю, — говорит она, принимая серьезный вид. Но я-то вижу, что она уже приняла решение, а сейчас просто хочет изобразить из себя строгую родительницу. Наверно, тренируется заранее. — Да ладно тебе, Лильк, — беззаботно говорит отец, машинально барабаня пальцами по столу. — Я ж уже даже с Генкиным отцом поговорил. Он-то и надоумил меня. Ну что ж парню взрослому в глуши сидеть? — Ладно, — машет руками Лиля. — Я подумаю. У меня семья сказочная! Все на чем-то умеют играть. Отец на гитаре, Мама на фортепиано, Лиля на нервах… — Решено! — хлопает в ладоши отец, словно ставя в этом вопросе точку. — Чего сидите?! Все вздрагивают и оборачиваются. Поворачиваю голову в ту сторону, откуда донесся звук, и вижу на пороге старого отцова приятеля — Бориса. — О-го, Борька! — радостно выкрикивает отец, поднимаясь из-за стола и выходя навстречу другу. — А я только вчера о тебе вспоминал. Думал, приеду — увидимся обязательно. Ты чего грустный такой? Отец отходит к приятелю, и они вдвоем скрываются за дверью. — Мальчишка, — с теплотой в голосе произносит мама, ласково глядя вслед мужу. — Все еще мальчишка! Что происходит дальше — нельзя даже вообразить. Мне такое даже в кошмаре не могло бы присниться, хотя в первую минуту мне кажется, что я сплю. Я просто отказываюсь верить в то, что такой хороший день можно чем-то сломать. Но ведь, надо признаться, все в мире, и хорошее, и плохое, приходит в самый неподходящий для этого момент. Отец входит в комнату, и я тут же понимаю, что произошло что-то ужасное. Мама тоже это поняла. Она сидит на стуле неестественно прямо. И не спускает глаз с мужа. — Что случилось? — настороженно спрашивает Лиля, тоже с волнением глядя на брата. Отец подходит к столу и тяжело опускается на стул. — Вера, — говорит он. — Помоги тете Лиле — отнеси посуду. Сестра с готовностью собирает и уносит тарелки. И, лишь когда она скрывается за дверью, отец произносит глухим голосом: — Война началась.***
Меня из комнаты не выгнали. Отец тогда сказал, что я уже взрослый. Лиля ушла к Вере. Родители долго молчали, сидя на том же месте и не совершая никаких действий. Нет, они не впали в ступор. И даже не паниковали, хотя отец, как человек военный, сразу дал всем нам понять, что война будет особенная. Такие люди, как мой отец, сразу это чувствуют. Они просто сидели вдвоем, а я был тогда лишним. Это я тоже понял. Поэтому решил уйти. Мои родители думают теперь, что делать дальше. Отец, конечно же, завтра, если не сегодня, снова уедет. Только теперь на фронт. Его, как военного, наверняка отошлют в самые первые ряды. Самое обидное то, что я ничего не понимаю. Мне целых четырнадцать для того, чтобы считать себя взрослым, но мне всего четырнадцать, чтобы я мог понять. И я не понимаю. Я пришел к Генке. На самом деле, мы с ним не особо хорошо общаемся, но это все равно лучше, чем вообще не иметь собеседника, равного тебе по возрасту. Правда, Генка на несколько лет старше меня, и поэтому жутко зазнается. Генка — рыжий вредный парень. Живет он на самом краю села, а его отец председатель. Это обстоятельство лишний раз дает ему повод чувствовать себя хозяином всего и вся. Первая причина такого неадекватного поведения — заносчивый и очень тяжелый Генкин характер. — И что ты собираешься делать? — спрашиваю я его, подсаживаясь к мальчишке на ступеньку его крыльца. — Я? Ничего. Ровным счетом ничего, — резко отвечает Генка, даже не глядя в мою сторону. Удивленно поднимаю брови и пытаюсь понять, почему он такой нервный. — Война началась, — говорю я Генке, старательно ища глазами его взгляд. Рыжий парень поворачивается ко мне и спрашивает, будто бы не понимает: — Ну и что? Сдерживаю себя, чтобы не взорваться. Генка частенько ведет себя, как последняя свинья. И мне требуется большой запас терпения, чтобы терпеть все его нападки. — Тебе же… Ну, восемнадцать скоро, — напоминаю я, неловко замявшись. — И что? — тупо повторяет парень, все еще непонимающе глядя на меня. — Повестку пришлют, — наконец нахожу я нужные слова. Генка, наконец, понял, куда я гну. Он развернулся и теперь сидит ко мне вполоборота. — Ну и пусть присылают, — невозмутимо говорит он. — Мой папаша все уладит. Что я на фронте забыл? От такого заявления, я, надо признаться, слегка опешил. Будь я на месте Генки, не раздумывая, пошел бы. Я и сейчас мог бы. Но есть две проблемы. Первая из них заключается в том, что мне всего только четырнадцать. А вторая — я не могу бросить своих женщин одних. Вздыхаю и последний раз оглядываюсь на Генку. — Ну, тебе-то, наверно, видней. У тебя отец кто? Председатель? А у меня военный. — И что? — в который раз повторяет Генка. Он тоже встает и глядит на меня с нескрываемой злобой. — Иди к своему военному, вояка! Генка, усмехаясь, срывает с земли травинку и сует ее себе в рот. Поворачиваюсь к нему спиной. Ухожу, стараясь не оглядываться. Но, отойдя на достаточное расстояние, оборачиваюсь и гляжу в его сторону. Отсюда мне отлично видно, как Генка, стоило мне только уйти, тут же вскочил, и теперь в неизъяснимой ярости топчет траву. Он очень злится. Это видно по тому, как он покраснел. Его щеки раздуваются, как у лягушки, а ладони крепко сжаты в кулак. Не понимаю только, что его могло так выбесить — мои вопросы или сам факт того, что от войны ему все равно никуда не деться?***
Как я и полагал, отец уехал почти сразу. Мы еще посидели какое-то время вместе за столом, но то настроение, которое еще пару часов назад жило в каждом из нас, словно завяло. Лиля, как всегда в таких случаях, ударилась в слезы, а вскоре и вовсе ушла к себе в комнату. А мать — нет. Она наоборот стала еще серьезнее. Это натура врача. В каждом человеке этой профессии внутри есть некий стержень, который не дает им сломаться. Она может работать целыми сутками без сна. Частенько бывало даже такое, что ночью она была на дежурстве, а с утра ее снова кто-то дергает. И мама идет помогать. Она всегда утверждала, что врач — это не профессия. Это призвание. Что уж говорить об этом? Любить свою работу — не любить себя. — Ну что ж, пора, — твердо произносит отец и уверенно встает из-за стола. Одергивает на себе шинель, поправляет пилотку и поворачивается к жене. — До свидания, — говорит он, стискивая ее маленькую ладонь в своей. Мать поднимается на носочки и целует его в щеку. Кажется, все-таки и в ней что-то надломилось. Я замечаю это, несмотря на все мамины попытки скрыть тревогу. — Давай, — обращается отец уже ко мне, хлопая меня по плечу. — За старшего! Оставив на меня эту обязанность, он наклоняется к дочери и легко поднимает ее в воздух. Вера смеется, словно от щекотки. Вот уж кто действительно не понимает, что произошло утром. Я и запомнил отца тогда именно таким: строгим, серьезным, с робкой улыбкой и печальными глазами. Как и тогда он будто бы стоит сейчас передо мной, сжимая в руке свой старенький, немного шершавый рюкзак, и смотрит прямо мне в глаза. Почему-то тогда мне показалось, что мы больше никогда не увидимся. Что все, что было в прошлом, перечеркнуто напрочь, а жизнь теперешняя не сулит ничего доброго. Она просто другая, я только сейчас это понял. Но, признаюсь, в глубине моей души все еще пробивается маленький, но упрямый росток веры в то, что, казалось бы, война отобрала у меня навсегда. Вера в то, что я еще увижу его глаза. Зачем я все это пишу? Не знаю. Просто я решил, что, пока рядом со мной будет хоть один родной мне человек, я буду оставлять в этой тетради хотя бы маленькие пометочки. Вера уже спит. А я не могу уснуть. Я думаю о том, как сберечь наших женщин…»
