Когда закончится война

      Закрываю глаза и пытаюсь уснуть. Не выходит. Совсем не выходит.       В голове невольно всплывает мысль о том, как легко я свыклась с тем, что попала в прошлое. У меня же нет стопроцентной уверенности в том, что все действительно происходит на самом деле. Однако это не мешает мне верить в происходящее со мной. Слишком все вокруг реально.       Назойливые мысли лезут в голову, мешая спать. Я лежу в маленькой комнатке, где нет ничего кроме кровати у окна, старого комода и стула в углу. Да еще прибитая к стене полка, на которую навалена целая стопа бумаг.       Сюда меня привела Лиля, как представилась мне та молодая женщина. Постелила мне постель, задернула занавеску и ушла.       А я лежу и смотрю на то, как лунный свет блуждает по потолку. В доме тишина. За стеной ни звука. Слышно лишь, как за окном квакают лягушки, наверно, недалеко речка. И сверчки стрекочут. Я слышала эти звуки всего лишь раз — на даче у Феликса. Я была у него в гостях с ночевкой. У нас тоже есть дача. Двухэтажная, со всеми удобствами. Но я никогда не любила оставаться в ней на ночь. Это предубеждение, что, если останешься ночевать в этом большом доме, то тебя заберут инопланетяне, у меня с самого детства. Помню, родители когда-то при мне смотрели на даче фильм «Чужой». В ту ночь меня преследовали кошмары и пугали деревья за окном. С тех пор я каждый раз устраивала истерику, если появлялась перспектива пожить на даче пару дней. Предков это очень злило, но, в конце концов, они от меня отстали. Иногда они смываются туда на выходные, если вдруг появляется более-менее свободный от работы денек, а меня оставляют в городской квартире, наказав кучу разных вещей: в Интернете не зависать, не забывать кормить собаку и мыть посуду. И все в этом духе. У Феликса на даче все по-другому. Меня всегда туда тянет. Мама посмеивается, когда я отпрашиваюсь у нее съездить к нему в гости. Она говорит, что тянет меня не на его дачу, а к нему самому. Возможно, так оно и есть.       Феликс. Я же так и не попросила у него прощения. Вдруг меня здесь убьют, и мы с ним больше никогда не увидимся? Я теперь не сомневаюсь в том, что не сплю. На затылке, судя по всему, вскочила шишка. Тогда почему меня тут не могут и застрелить? Все вполне реально. Такая же жизнь, только больше семидесяти лет назад.       Переворачиваюсь на бок и смотрю в окно сквозь занавеску. Сейчас новолуние. Вспоминаются случаи из детства, когда я разговаривала во сне. Мама рассказывала, что я иногда в детстве вставала с кровати и ходила по комнате. Я безобидный лунатик, но мне все же неприятны разговоры о моих ночных похождениях. Обиднее всего то, что я не помню ничего из всего рассказанного мне. Тогда почему я должна верить в то, что это правда?       Странные мысли лезут в голову. Смогу ли я хоть когда-нибудь попасть в свое время? Верните меня к цивилизации…       Внезапно меня словно чем-то ударили по голове. Я вскакиваю и кидаюсь к джинсам, которые валяются где-то на полу. Отыскиваю их за кроватью в углу и запускаю руку в карман. У меня же есть телефон! Я могу хотя бы попытаться дозвониться до Феликса.       Его номер забит у меня на кнопке быстрого вызова и подписан как «Кот». Я называю его так всегда, когда вспоминаю рекламу о кошачьем корме. Когда мне хочется его позлить, я глажу его «против шерстки» и так мило-мило улыбаясь, говорю: «Да ты умница, Феликс!» Я вообще частенько люблю говорить ему, насколько он похож на того кота Феликса из рекламы. А он и вправду на него похож: волосы черные, глаза почти желтые. И хитрый такой же.       Вытаскиваю телефон и с замиранием сердца пробую включить. Но телефон не работает, показывая мне только черный экран. Либо я разбила его, пока дралась с этим психом Тихоном, либо он просто не ловит, пока я здесь. Ну конечно, сети же тут нет. С разочарованием откидываю уже ненужное мне устройство и сажусь на кровать, обхватывая колени руками и прижимая их к себе.       Закрываю глаза и вспоминаю летние теплые ночи, проведенные мною на крыше. У меня есть ключи от чердака своей многоэтажки, а оттуда как раз открыт выход на крышу. Ключи мне дал один без ума влюбленный в меня пацан. А я их «забыла» ему вернуть. Иногда, когда родители уезжают в командировки, я ухожу туда и прячусь там от всех. От людей, от проблем. И наблюдаю за городом. С высоты двадцатого этажа он почти как на ладони. И звезды очень близко.       Становится жарко. Откидываю легкое одеяло и спускаю ноги на прохладный пол. Мой взгляд скользит по скудной комнатной меблировке. Понимая, что уснуть мне в скором времени все равно не удастся, встаю и подхожу к комоду. Часы, стоящие на нем, показывают половину первого ночи. Подхожу к полке и беру с нее стопку бумаг, перевязанную атласной голубой ленточкой. Возвращаюсь к себе на кровать и кладу находку себе на колени. Убеждая себя, что не случится ничего плохого, если я посмотрю, что внутри, дергаю за край ленты, и она соскальзывает и падает на пол. Я же не собираюсь это забирать? Я всего лишь посмотрю.       Начинаю по одной просматривать бумаги. Сверху лежит чье-то письмо. Без зазрения совести вскрываю конверт и читаю содержимое письма. Ничего интересного. Всего лишь несколько строк с бесконечными пожеланиями и просьбами «передать привет»… Откладываю его в сторону и с интересом разглядываю лежащие под ним фотографии. На первом фото изображена, без сомнения, та милая хозяйка Лиля. Она глядит на меня, лукаво улыбаясь. На голове у нее венок из ромашек, и в руках она тоже сжимает букет ромашек. Она стоит босиком, в легком летнем платье и с распущенными длинными волосами.       На следующей фотографии — мужчина и женщина. Они стоят, обнявшись. Молодая женщина на снимке весело смеется, прищурив один глаз. У нее очень милые, немного детские, черты лица; волосы вьются и спадают ей на плечи. Она чем-то напоминает меня. Только веснушек нет. И, надо признаться, ее черты гораздо красивее моих. Более женственные что ли…       Мужчина на фото целует ее в щеку, отчего виден лишь его профиль. Его волосы топорщатся в разные стороны, на голову нахлобучена кепка. Одна его рука лежит на талии любимой, другая держит ее за руку.       Откладываю и эту фотографию, выуживая из стопки снимков следующую. Сердце начинает бешено колотиться в груди, лишь стоит мне взглянуть на нее. На фотографии — тот самый военный со стены в коридоре. Сомнений быть не может. Смотрю широко открытыми глазами на фото, подношу его к глазам и убеждаюсь в своей догадке. Это та же самая фотография, что я видела днем. Оригинал, даже не копия. Я понимаю это, когда вижу сгиб — в том же месте, как и на том снимке в рамке. Только эта фотография еще не так помята и не успела выгореть и обесцветиться. Переворачиваю фотографию и вижу подпись: «18 июня 1941». Снимок сделан за несколько дней до начала войны.       Вздрагиваю от резкого звука. До чего же тут двери скрипят! Поднимаю голову и вижу на пороге Лилю.       — Зашла проверить, как ты, — вполголоса говорит она, подходя к моей кровати.       Не успеваю никуда спрятать фотографии. Смотрю в лицо женщине и, наверно, слишком нагло заявляю:       — Я взяла просто посмотреть.       В темноте не могу различить выражение ее лица. Интересно, она сильно злится? А, впрочем, все равно.       Лиля берет фотографии и аккуратно складывает в ровную стопку. Поднимает с пола ленточку и вновь бережно их перевязывает. Кладет снимки обратно на полку и поворачивается ко мне.       Набираюсь смелости и спрашиваю:       — Этот мужчина на снимке… Ваш муж?       Лиля берет фотографию военного, которую я все еще сжимаю в руках, и коротко отвечает:       — Брат.       По ее тону нельзя понять, сердится она на меня или расстроена. Лиля разглаживает фотографию и прижимает ее к груди.       — Он погиб в сорок втором, — тихо поясняет женщина, глядя в окно мимо меня. — Вместе с женой. Она была полевой медсестрой.       Отчего-то мне становится неловко. Пытаясь скрыть неприсущее мне смущение, подтягиваю коленки к подбородку и кладу на них голову.       — Ты отчего-то на меня злишься, — вдруг говорит, поворачивая ко мне лицо, Лиля. — Я тебя чем-то обидела?       На секунду теряю дар речи. Смотрю на нее удивленными глазами, пытаясь понять, серьезно ли она говорит или шутит. Ведь это я должна бы задавать такой вопрос. Все, что я делала с момента нашего знакомства — хамила, закатывала скандалы и кидалась в драку. Удивительно, что меня еще на улицу за такое поведение не выгнали.       — Ну что вы? — робко возражаю я, отводя глаза. Никогда не чувствовала себя так неловко. Мне впору самой сейчас прощения просить.       — Ты на Тихона не обижайся, — мягко произносит Лиля, трогая меня за руку. — Он не злой.       — Я не обижаюсь, — отрицательно качая головой, отвечаю я.       Лиля улыбается.       — А ты сама откуда? — спрашивает она, немного помолчав. — Из города небось?       Киваю головой. Из города…       Видимо, не желая больше приставать ко мне с вопросами, женщина встает и целует меня в макушку, прежде чем выйти из комнаты. Желает спокойной ночи, мягко притворяя за собой дверь, и оставляет меня одну. Наверно, она слишком хорошо ко мне относится. Я такого не заслужила.       Поворачиваюсь к окну, натягивая одеяло до самого носа. Закрываю глаза с уверенностью, что не смогу уснуть до самого утра, и тут же проваливаюсь в сон.

***

      Просыпаюсь от того, что солнце бьет в глаза. Переворачиваюсь на другой бок с целью досмотреть сон, но тут же подпрыгиваю на кровати от резкого и неожиданного скрипа. Открываю глаза и вижу на пороге Тихона. Мальчишка стоит, облокотившись плечом о косяк двери, и смотрит на меня, словно хочет загипнотизировать.       — Ну ты и неженка, — фыркает он, меряя меня уничтожающим взглядом.       Спросонок не сразу улавливаю суть его фразы. А, когда до меня уже начинает доходить, он уже выходит из комнаты со словами:       — Меня тетка Лиля просила тебя к обеду звать.       Только сейчас понимаю, какая я голодная. Ну это и не удивительно. Вчера я почти с утра ничего не ела…       Вскакиваю и натягиваю на себя джинсы. Кидаю взгляд на часы и удивляюсь, что спала так долго. Выхожу из комнаты и иду на звуки возни и каких-то голосов.       В той самой комнате с печкой суетится Лиля. На столе постелена скатерть, на которой выставлены четыре тарелки и кружки. Тихон стоит у окна, что-то пристально выглядывая на улице.       — Проснулась, — приветствует меня улыбкой Лиля, ставя на стол маленькую кастрюльку.       — Сразу видно, что городская, — прибавляет Тихон, поворачиваясь ко мне и глядя на меня сверху вниз. — Наверно, привыкла спать до обеда…       Удерживаю язык за зубами, не желая выражаться при этой доброй женщине. Она, в отличие от мальчишки, мне нравится, и я не хочу ее огорчать. По крайней мере, стараюсь.       Лиля шикает на Тихона. Тот фыркает, надменно складывая руки на груди, но замолкает. Гляжу на его опухшую нижнюю губу и еле подавляю желание улыбнуться. Хорошо же я ему вчера макушкой заехала. Губа все еще насыщенного фиолетового оттенка.       — А где у вас умывальник? — интересуюсь я у Лили, с интересом оглядываясь по сторонам. Вспоминаю, что не видела нигде ничего похожего на раковину.       — Тихон, проводи Катю, — не прерывая своих дел, говорит Лиля и обращается уже ко мне: — Полотенце можешь взять на полке.       Тихон всовывает мне полотенце в руки, по-видимому, не желая меня утруждать. Затем с кислым лицом идет к выходу.       Выходим из дома. Ну да, конечно. О какой цивилизации может идти речь — все удобства на улице.       — Можешь тут умыться, — говорит он мне, показывая рукой куда-то в угол двора.       С сомнением гляжу на стоящую там бочку, до краев наполненную водой. Подхожу к ней почти вплотную и с брезгливостью трогаю воду кончиком указательного пальца. Мало того, что вода холодная, так на ее поверхности плавают листья, веточки и прочий мелкий мусор. Опускаю ладонь в бочку целиком.       — Ты умываться сюда пришла или играть? — фыркает Тихон, все это время стоявший у меня за плечом. Вздрагиваю и оборачиваюсь.       — Умываться, — цежу я сквозь зубы и снова поворачиваюсь к воде. Закрываю глаза и быстро-быстро брызгаю себе в лицо холодной водой. Потом насухо вытираюсь и, не глядя на мальчишку, возвращаюсь в дом. Снова начинаю злиться из-за того, что мне приходится жить в этих условиях.       Садимся за стол. Лиля открывает кастрюлю, и я улавливаю запах печеной картошки. От этого аромата даже голова начинает кружится. Хотя, конечно же, она кружится от голода.       Проследив за моим голодным взглядом, женщина кладет мне на тарелку две большие картофелины, остальное распределяет между собой, Тихоном и девчушкой постарше. Озираюсь по сторонам, ища глазами маленькую девочку, и замечаю ее около печки. Она сидит на мягком покрывале на полу и играет со своим одноухим зайцем.       — Сегодня будет гроза, — уверенно говорит Тихон, глядя в окно.       Я тоже выглядываю в окно и с сомнением возражаю:       — Вряд ли.       Мальчишка кидает на меня снисходительный взгляд, будто бы желая им сказать, какая я глупая.       Снова гляжу в окно, пытаясь разглядеть признаки грозы. На небе ни облачка, солнце светит ярко и горячо. Даже ветерка нет.       — В сенях стены влажные, — поясняет Тихон, глядя на меня с превосходством.       Мне это абсолютно ни о чем не говорит. Но, не желая этого показывать, я с умным видом продолжаю молча поглощать свой обед.       Внезапно на ум приходит одна идея. Быстро проглатываю картошку и с воодушевлением произношу, обращаясь исключительно к Лиле:       — Мне позвонить нужно. Можно я у вас телефон одолжу?       Возможно, я все-таки смогу дозвониться до Феликса. Если мой телефон не работает, это еще не значит, что выхода совсем нет.       Женщина перестает есть и с удивлением глядит на меня.       — У нас нет телефона.       Разочаровано вздыхаю. Кто бы сомневался…       От скуки начинаю разглядывать своих новых знакомых. Девчушка передо мной смешно морщит носик и тоже с интересом глядит на меня. Замечаю, что сидящий рядом Тихон перекладывает потихоньку в ее тарелку свою картошку.       Отмечаю, что мне очень неприятно смотреть на его лицо. Сама не знаю почему. Мне все в нем не нравится: и эти странные глаза, которые при виде меня полыхают недобрым огнем, и эти лохматые волосы, которые топорщатся в разные стороны. А эта его усмешка уголком губ… Так и хочется сбить ее с лица.       Заканчиваем обедать. Лиля собирает посуду и уходит, уводя с собой девочек и оставляя нас с Тихоном наедине. Отворачиваюсь от него к окну и поджимаю губы, показывая, насколько мне неприятно его общество.       — Может все-таки расскажешь, как ты оказалась в кладовке? — вдруг спрашивает он меня, в упор глядя мне в лицо.       Думаю, прежде чем ответить. Понимаю, что рассказывать ему правду все равно бесполезно. Если я расскажу все, как было, он сочтет меня за сумасшедшую.       — Открыла дверь и вошла, — огрызаюсь я, тряхнув головой.       Тихон хмурится и скашивает в мою сторону глаза.       — Не делай из меня дурака. Я тебя ясно спросил: что ты там делала?       — Ты меня спросил, как я там оказалась.       — А ты мне не ответила!       — Вообще-то, ответила. У тебя что-то с памятью?       Тихон что-то ворчит себе под нос, сдвинув брови. Потом фыркает и поворачивается ко мне. Теперь его лицо находится очень близко от меня, и я вижу, как сильно сузились его зрачки. Неизвестно только, от освещения или от злобы.       — Что ты делала в кладовке? — отчеканивая каждое слово, спрашивает меня мальчишка. И я понимаю, что он достиг своей точки кипения.       — Я не знаю, — тихо и убедительно говорю я, глядя прямо ему в глаза. — Я правда не знаю…       Это же действительно так. Как ему объяснить, чтобы он понял?       Тихон мне не поверил. Он отворачивается к стене и, нервно барабаня пальцами по столешнице, обиженно пыхтит.       Начинаю скучать. Вожу пальцем по скатерти туда-сюда, собирая ее в гармошку и снова разглаживая.       — Да уж, — усмехаюсь я, краем глаза наблюдая за действиями мальчишки. — Скучно у вас тут. Я уже молчу о том, что сети нет, так даже и ящика не наблюдается. Уж такое-то примитивное устройство у каждого есть.       — Какого ящика? — оторопело переспрашивает Тихон, отрываясь от своего занятия.       — Ну этого… Телика. Телевизора в смысле, — поясняю я, натыкаясь на недоуменный взгляд.       — А луну не хочешь? — внезапно ощетинивается на меня мальчишка. — Телевизор она захотела!       Обиженно складываю руки на груди и неожиданно для самой себя начинаю говорить:       — На самом деле, этого дома уже нет. На этом самом месте лагерь для детей… Большое такое здание, — шепчу я, не спуская с мальчишки глаз. Мне просто надо выговориться, убедить кого-то, что я права. — Ты знаешь, я просто шла по коридору, а за мной шла она. Лера. Ну, это моя знакомая, она в лагере у нас что-то вроде старосты… И я от нее спрятаться хотела. Залезла в кладовку. А потом, когда хотела выйти, открываю дверь, а там ты стоишь…       Замолкаю на полуслове, натыкаясь на его взгляд. Он смотрит на меня с непониманием, и даже с ужасом. Мне хочется ему еще многое сказать: о том, как мне страшно, как хочется вернуться назад и, самое главное, найти подтверждения в своей адекватности. Но я молчу. Кажется, я его лишь напугала еще больше.       — Фантазии у тебя, конечно… — бормочет Тихон, внимательно вглядываясь мне в лицо.       Опускаю голову, борясь с желанием вступить в спор. Жутко хочется опровергнуть его высказывание, накричать на него и убедить в своей правоте. Но я понимаю, что ничего хорошего из этого не выйдет, и поэтому молчу. Слезы обиды подступают к горлу.       Вдалеке раздается первый раскат грома. С удивлением отмечаю, что гроза и правда скоро начнется. Тихон оказался прав. Может, я и во всем остальном ошибаюсь?       — Ну хорошо, — вдруг неожиданно мягко говорит Тихон.       Поднимаю голову и сквозь слезы смотрю на его лицо. Он сидит, облокотившись локтем о стол, и внимательно смотрит на меня.       — Хорошо, — повторяет он. — Значит, по твоим словам, здесь сейчас должен быть пионерлагерь?       Качаю головой, вытирая рукавом слезы и вздыхая.       — Не совсем. Просто лагерь. Пионеров тогда уже не будет…       Тихон молчит. Наконец он медленно кивает, соглашаясь со мной.       — Ладно. Пусть будет просто лагерь. А где тогда Листеневка?       Моргаю и думаю, прежде чем ответить. Вижу, что он ждет от меня разумного объяснения. Открываю рот и выдаю:       — Не знаю…       Мальчишка устало вздыхает.       — Понимаешь, семьдесят лет прошло… Ее могли за это время просто снести. Понимаешь?.. За семьдесят лет очень многое поменялось…       — Так ты хочешь сказать, что ты пришла сюда из будущего? — озаряет догадка Тихона.       Утвердительно киваю. Во мне потихоньку зарождается надежда. Он вроде бы все понимает и даже не называет меня психованной.       — Докажи, — просит мальчишка, с оживлением встряхивая головой.       Эта просьба вводит меня в ступор. Что бы ему сказать, чтобы он поверил в мой рассказ? Судорожно пытаюсь вспомнить что-нибудь важное из истории Советского Союза. Какую-нибудь значимую дату…       — Вот, — наконец произношу я, — Сталин умрет в 1953 году. Пятого марта…       Слежу за его реакцией. Какое-то время он молчит, переваривая только что полученную информацию. После чего совершенно неожиданно выдает:       — Надо же, прямо в мой день рождения…       Его голос звучит с иронией. Это больно меня задевает. Ну, а чего я, наивная, ожидала? Конечно, никто в адекватном состоянии не способен поверить в тот бред, что я сейчас несу…       — Ты мне не веришь, — злобно цежу я сквозь зубы.       — Конечно, — легко соглашается мальчишка, улыбаясь во все тридцать два зуба. До чего же мне сейчас хочется их выбить…       Развеселился. Цирк приехал. Ну, надо же хоть кому-то его повеселить, а то ходит, словно тень, злится на всех и острит постоянно.       — Ну ладно, — выпаливаю я, чуть не срываясь на крик. — Меня специально сюда послали, чтобы выведать обстановку. Да и вообще Гитлер — мой папаша!       Смотрю на него с торжеством. Меня очень забавляет его реакция. Мальчишка сначала побелел, потом покраснел, а сейчас вообще почти фиолетовый. Открывает и закрывает рот, словно выброшенная на берег рыба, и молчит. Сказать нечего? Или испугался?       — Ненормальная, — сузив глаза, выплевывает мне в лицо Тихон и отворачивается.       Фыркаю и в свою очередь отворачиваюсь к окну, желая показать ему, насколько мне плевать.       Гроза уже совсем близко. Я вижу, как небо одна за другой разрезают молнии. Гром гремит уже где-то рядом, а на землю уже падают первые капли.       — Который сейчас час? — спрашиваю я у Тихона.       Тот кидает на улицу быстрый взгляд и с уверенностью отвечает:       — Около трех.       Сижу и подпираю стену. Мой взгляд блуждает по комнате, иногда задерживаясь на отдельных частях интерьера: на вышитой крестиком наволочке на подушке, на украшающие стены платки, на иконы в углу комнаты. Замечаю, что в доме заметно потемнело.       В комнату вбегает девочка. Не замечая меня, подходит к Тихону и пытается устроиться у него на коленях. Тот усаживает девчушку рядом с собой. Последняя обнимает его за шею руками и кладет голову ему на плечо. Теперь, когда их лица совсем рядом, я не могу не отметить их удивительное сходство.       Гремит гром, и девчушка испуганно оглядывается на окно.       — Перестань, ты уже не маленькая, — хмурит брови мальчишка, глядя на ребенка. — Вера, ты же у нас ничего не боишься больше. Мы же с тобой договорились.       Теперь я знаю, как зовут девчушку. Вера кивает, глядя на Тихона, но все так же испуганно продолжает коситься в сторону окна.       Начинает болеть голова. Кладу голову на сложенные на столе руки и закрываю глаза. В моей голове возникла одна интересная мысль, которая никак не хочет меня отпускать. Понимаю, что не успокоюсь, пока не проверю одну свою догадку.       Я нашла кладовку в коридоре лагеря вчера около восьми вечера. Возможно, если я сегодня в это же время попробую залезть в кладовку, то дверь откроется уже в другом месте. Может быть, это какой-нибудь портал, действие которого активируется в определенное время? Усмехаюсь про себя. Если бы мне еще вчера утром сказали, что я всерьез буду думать об устройстве машины времени, я бы покрутила пальцем у виска. Да еще бы и высмеяла того, кто мне об этом сказал.       Дождь припускает с новой силой. Раскаты грома все ближе и громче, вспышки молний освещают комнату лучше, чем лампа. Понимаю, что начинаю засыпать. Звуки доходят до меня словно из-под воды. Мне даже начинает казаться, что я лежу на дне океана, со всех сторон от меня колышется вода, а вокруг плавают маленькие цветные рыбки.       Из этого состояния полудремы меня выводит резкий, страшный крик. Не понимая, что происходит, вскакиваю и оглядываюсь по сторонам.       — Вера, ты слышишь меня? Вера, ты меня слышишь?       Поворачиваю голову к источнику звука и наблюдаю странную картину. Тихон стоит на коленях перед девочкой, пытаясь отнять ее руки от лица. Вера громко плачет, прижимая маленькие ладошки к своему лицу. Она дрожит всем телом, не в силах успокоиться. Наконец, Тихон прекращает попытки увидеть лицо девочки. Он крепко прижимает ее к себе и шепчет что-то на ушко. Одной рукой гладит ее по голове, другой крепко обнимает за плечи.       — Это же гроза. Слышишь меня, глупая? Это просто гроза.       На шум приходит Лиля. Кинув мимолетный взгляд на девочку, она снова выходит из комнаты, и возвращается через минуту, сжимая в руке кружку с чем-то терпко пахнущим.       — Верочка, попей. Это ромашковый чай. Ну что же ты, хорошая моя? Ну, ну будет тебе. Успокойся.       Вера немного успокаивается, берет дрожащими руками кружку и маленькими глотками начинает пить чай. Тихон по-прежнему не отпускает ее от себя, держась руками за ее плечи. Тревожно вглядывается в ее лицо. Его собственное лицо, как мне кажется, даже посерело. Хотя, наверняка, это все из-за полумрака.       Лиля приносит с кровати лоскутное одеяло, заворачивает в него Веру и сажает к себе на колени, убаюкивая, словно младенца. В этот миг девочка кажется мне еще меньше и тоньше.       Тихон встает и садится рядом со мной. Он складывает руки на груди и поджимает губы. У меня появляется чувство, что ему неловко за Веру. Я, конечно же, всю понимаю. Дети боятся многого: и темноты, и грозы. Но то, что произошло сейчас с Верой, повергло меня в шок. С ней же случилась настоящая истерика. А вдруг она немного сдвинутая? Меня также смущает то обстоятельство, что с того самого момента, как я вынуждена была тут находиться, Вера не произнесла ни слова. Хотя на вид ей не меньше шести лет. Да и, признаться, брат ее меня тоже пугает своими приступами бешенства. Кто знает, может, они тут все психически неуравновешенные?       Тихон словно прочитал мои мысли.       — Вера боится грозы, потому что думает, что это выстрелы, — его голос звучит холодно и жестко. — Наших родителей расстреляли фашисты.       Мне тут же становится стыдно за свои мысли. Лицу сразу становится жарко. Кажется, я покраснела, чего со мной никогда не случалось раньше. Виновато оглядываюсь на убаюканную Лилей девочку и опускаю голову. Тихон фыркает и уходит из комнаты.       Чувствую, как во мне появляется новое чувство безысходности. Оно поднимается внутри, заглушая все остальные чувства. Из груди вырывается глухой рык, я пинаю ножку стола и выскакиваю за дверь вслед за мальчишкой.       Оказавшись в сенях, взглядом нахожу дверь в чулан, распахиваю ее и вбегаю внутрь. Слышу, что Тихон за моей спиной что-то говорит. Следом раздаются его шаги. Наверно, он следует за мной, не желая оставлять без присмотра. Наверно, не доверяет. Ну почему меня нельзя просто оставить в покое?       Подбегаю к кладовке и распахиваю дверь. Чувствую, что кто-то сзади схватил меня за плечо. Оборачиваюсь и с ненавистью гляжу в лицо мальчишки.       — Чего тебе надо? — зло выкрикиваю я, пытаясь освободить руку.       — Успокойся, — тихо, но внятно говорит Тихон, глядя мне прямо в глаза.       — Я-то как раз спокойна, — шиплю я. — Отпусти!       Мальчишка разжимает пальцы, но я все еще стою, держась одной рукой за дверь кладовки, и не могу пошевелиться.       — Смотри внимательно, — приказываю я Тихону. — Через минуту меня тут не будет.       Мысль о том, что я сейчас же смогу вернуться, стала всепоглощающей. Я теперь даже не сомневаюсь, что у меня все получится. Не знаю, откуда во мне взялась эта уверенность, но я точно знаю, что, стоит мне только переступить порог кладовки и закрыть за собой дверь, как я окажусь в безопасности, вдалеке от фашистов, войны и страха.       — Теперь я не буду никому мешать. Спасибо, конечно, за гостеприимство, но я не хочу здесь больше оставаться! Ни на секундочку не задержусь!       Последние слова я выкрикиваю, отчего мой голос срывается, и в итоге получается лишь жалобный хрип. Это злит меня еще больше.       Захожу в кладовку и закрываю дверь прямо перед носом обескураженного мальчишки. Замираю, боясь даже дышать. Внимательно слежу за звуками снаружи. До меня все еще доносятся раскаты грома и капли дождя, барабанящие по крыше дома.       Внезапно распахивается дверь, и я снова вижу перед собой Тихона. Мальчишка театрально поднимает руки и с усмешкой восклицает:       — Ой, а я думал, ты уже улетела…       — Ты мне мешаешь, — цежу я сквозь зубы, пронзая его яростным взглядом. — Отойди отсюда!       Тихон послушно отходит. Я снова закрываю дверь и, чуть не плача, жду чуда. Звуки не исчезают. Я все еще здесь.       Обхватываю голову руками и сползаю по стенке на пол. Почему ничего не получилось? Что я делаю не так?       Слышу, как кто-то робко стучит по двери.       — Что надо? — ору я, стирая слезы со щеки тыльной стороной ладони.       Дверь снова открывается. На пороге стоит обеспокоенный Тихон. Как же его, наверно, забавляет мое поведение…       — Эй, — мальчишка присаживается на корточки и пытается заглянуть мне в глаза. — Успокойся. Я попрошу тетку, чтобы она и тебе чай с ромашками заварила.       — Не нужен мне ваш чай! — кричу я, вскакивая на ноги. По щекам водопадом льются слезы. Гроза во мне бушует сильнее, чем на улице.       — Хорошо, обойдемся без чая, — спокойно соглашается со мной Тихон и пытается вытянуть меня из кладовки.       — Я хочу домой! — вырывается у меня, пожалуй, слишком жалобно. — Мне страшно здесь. Я хочу к Феликсу, к маме…       Тихон смотрит на меня со странным выражением лица. Он, кажется, испуган.       — Ты меня за идиотку держишь, да? Ну и правильно! Я с ума сошла, наверно…       — Тише, тише. Ты не сошла с ума, ты просто устала.       Тихон крепко прижимает меня к себе. Только сейчас замечаю, что меня колотит дрожь. Внезапно начинаю икать.       — Ты-ы не ве-ришь мне, — всхлипываю я, безвольно повиснув на его руках. — Мне-е никто не ве-рит!       — Я тебе верю, — шепчет Тихон, пытаясь меня успокоить. — Мы что-нибудь придумаем.       Так он со мной никогда не разговаривал. Сейчас пытается успокоить меня почти так же, как полчаса назад успокаивал сестру. Только я ему никто. Несносная девчонка, которая свалилась ему на плечи, словно снег на голову. Девчонка, которая приносит только проблемы. Да я сама одна большая ходячая проблема. На его месте я бы, наверное, выгнала бы такую давно и не возилась бы с ней больше. А Тихон пытается мне помочь, несмотря на то, что еще вчера я пыталась устроить с ним драку. Я только и делала, что острила и грубила. Порой я себя ненавижу. Себя и свой характер.       Потихоньку успокаиваюсь. Поднимаю голову и гляжу ему в глаза. Тихон добрый, а я злая. Недаром меня Феликс когда-то назвал колючкой.       Невольно я сравниваю Тихона и Феликса. Они совершенно разные, но чем-то все-таки похожи. Наверно, их роднит то, что оба они нашли меня в кладовке.       — Как ты меня задолбал, — совершенно неожиданно слетает с моих губ.       Вырываюсь из его рук и быстрым шагом покидаю помещение, спиной чувствуя удивленный взгляд голубых глаз.